Незадолго до сессии

Все, что я могла слышать, это гулко отдающийся стук сердца в ушах и мирное дыхание Достоевского. Голова начала болеть ещё больше, становясь тяжелее и тяжелее. Дыхание участилось. Мне кажется, что даже Фёдор сквозь сон чувствовал, как моё сердце пытается вырваться из грудной клетки наружу, сильно бьёт по рёбрам, пытаясь сломать их. «Быть не может! Как же так… Нет, нет, нет», — я сильно зажмурила глаза. — «Тихо, тихо… раз, два, три», — но, снова открыв глаза, я лишь убедилась в том, что это происходит наяву. Такую сторону Достоевского, наверное, никогда не покажут в аниме или манге — абсолютно мирный, расслабленный и беззащитный. Не такой, каким полагается выставлять одного из главных антагонистов, верно? Я не могла упустить возможность запечатлеть этот момент в памяти: длинные ресницы и слегка подрагивающие веки. Глаза казались очень впалыми из-за темных кругов, сильно контрастирующих на бледной коже. Приоткрытый рот, губы со множеством трещин, они были такого же цвета, как кожа, но линия смыкания красной каймой выделялась. Всё лицо это выражало усталость и болезненность, но даже так, не назвать его красивым я не могла. На высокий лоб спадали несколько чёрных прядей. Бороться с искушением заправить их назад было крайне сложно. С одной стороны был неосознанный страх, с другой — понимание, что иной возможности может и не быть. Но всё-таки второе одержало верх и холодной рукой я прикоснулась к непослушной пряди, мягко заправив её назад, стараясь делать все максимально аккуратно, чтобы не разбудить Фёдора. Вернувшись в прежнее положение, я снова закрыла глаза, прокручивая последние действия и свои наблюдения в голове, как почувствовала, как объятья стали крепче, а к моему лбу прикоснулись шершавые губы Достоевского. — Температура уже не такая высокая, я рад, — проговорил он с небольшой улыбкой на лице. Нас отделяла всего пара сантиметров друг от друга, так что я могла чувствовать его дыхание на своей коже. Стоит ли говорить, как сильно румянец проступал на моих щеках в тот момент и как я старалась спрятать своё лицо в подушку. На мои действия Фёдор лишь усмехнулся, все так же продолжая: — Думаю, тебе стоит ещё отдохнуть. — Хорошо, а ты… — нерешительно промямлила я, но тут же остановилась. «Ну уж нет уж. Молчи лучше. Знаешь же, какой он занятой, нет у него столько времени на тебя!» — мысленно я корила себя за всех действия. Но, к моему удивлению, Фёдор спокойно ответил: — Я буду рядом. Все время. Зарывшись одной рукой в мои волосы, а другой неспеша поглаживая спину, Достоевский снова прикоснулся губами к моему лбу и, почти прошептав: «Спи спокойно, ангел мой», — с улыбкой посмотрел на меня. Холодные аметистовые глаза изучали каждый сантиметр моего лица, как же неудобно было от этого взгляда, несмотря на всю мягкую обстановку и ту доброту и заботу, которую он ко мне проявлял. Так что я поспешила послушаться и зажмурилась как можно сильнее, на что он лишь хмыкнул, аккуратно проведя холодными грубыми пальцами по линии лба, отодвигая пряди назад. Пытаясь вновь заснуть, я нашла позицию, в которой я лежала, крайне неудобной — руки быстро затекли и уже болели, находясь плотно прижатыми к телу. Переборов себя, я все-таки решилась задать этот вопрос: — Фёдор?.. На секунду мне показалось, что Достоевский застыл в каком-то исступлении, замер, но, кажется, мне просто померещилось, потому что он уже через секунду ответил прежним ласковым тоном: — М? Что такое? С некоторой робостью, борясь со смущением, всё же я смогла выдавить из себя, как и прежде не открывая глаз: — Можно… Тоже обнять тебя? Повисла пауза, которая длилась, как мне показалось, вечность, хотя возможно и заняла от силы пару секунд. Страх подступал из-за ожидания ответа. — Конечно, душа моя. Сказать, что я была безумно рада этому, это значит ничего не сказать. Обвив руку вокруг корпуса Фёдора я быстро начала проваливаться в сон под медленный ритм его сердца. Чувство уюта и полной защищённости накрыло меня. Несмотря на все обстоятельства, в тот момент я хотела остаться там навсегда, вот так запросто лёжа в обнимку с любимым человеком, чувствуя себя любимой в ответ. Опьяняющее чувство не отпускало, забота была словно наркотик, однажды вкусив который, уже невозможно отказаться — хочется лишь больше и больше. … Вновь открыв глаза в общежитии, я чувствовала себя одним из самых уставших людей на планете. Силы не могли полностью восстанавливаться из-за того, что мозг практически постоянно находился в работе: сначала колоссальное количество нервов тратилось на экзамены и подготовку к ним, потом надо думать, как не оступиться и выжить в другом мире. В общем, через пару дней ощущаешь себя выжатым лимоном. «Мне что, придётся это до конца жизни терпеть? Хотя пока что «там» все наладилось, есть у меня предчувствие, что это только временно. Не похож он на такого человека, который с первой встречной будет таким образом обходиться. Что же ты скрываешь, Фёдор? А может быть я всё надумываю? Ему ведь от меня никакой пользы», — нервно закусив губу, я посмотрела на время на телефоне. Скоро должна была вернуться с пар соседка. Обернувшись плотнее в одеяло, я поставила чайник и села за стол, засыпая лапшу и специи в тарелку. Аппетита совершенно не было, но съесть что-то надо было. Ещё раз просмотрев принесённые соседкой раннее лекарства, я тяжело выдохнула. «Деньги за лекарства надо отдать будет. В любом случае», — но, снова обернувшись на одинокую тарелку с б/п-хой, волна тоски охватила меня целиком. На данный момент это была практически единственная доступная мне еда. На остальное просто не хватало средств. Просить у родителей просто не позволяла гордость. Эта извечная гордость! Уйдя во взрослую жизнь, я хотела вести себя подобающе — по-взрослому, самостоятельно, не нуждаясь ни в чьей помощи. Так что сама я никогда денег не просила, перебиваясь стипендией и небольшими подработками — копейки, но на них можно было выживать. В последнее время сил на работу совершенно не оставалось, так что приходилось выживать на последние гроши, что оставались на карте. Справедливости ради стоит отметить, что родители писали мне пару раз в неделю, спрашивая как мои дела, и даже поначалу предлагали помощь, но я отказывалась, так что они скоро прекратили. Теперь же другого выхода, кроме как написать им, я не видела. «Не буду думать об этом сейчас», — вздохнула я и приступила к трапезе. Острый аромат специй заполнил маленькую комнатушку, так что пришлось открыть окно. Холодный майский переменчивый воздух сочился сквозь небольшую щель. Яркое солнце одаривало комнату тёплым светом. Нам сравнительно повезло с соседкой — окна выходили на юг. Вид украшали пара хрущёвок и пустырь — привычное зрелище для среднестатистического жителя широкой и необъятной. Стоит ли говорить, как шумно тут становилось, в особенности по вечерам — постоянно лающие собаки, алкаши и просто прохожие шумные компании. Зимой это было терпимо, но в немногочисленные жаркие месяцы, когда хочешь-не хочешь, а приходилось открывать окна на полную, чтобы не задохнуться, заснуть было задачей непосильной, не смотря на всю конскую усталость. Глубоко вдохнув свежий прохладный воздух, как бы «на прощание», я закрыла окно и вернулась в кровать, попутно захватив с собой пару тетрадок с записями. Остаток дня планировалось посвятить штудированию материалов, чем я активно и занялась.