Небо пополам

Я накинул выданный мне халат, кривясь от больничного запаха, котором пропахла ткань. Вошел, осторожно прикрыл за собой дверь и тут же увидел его на кровати. Бледного, с темными кругами под глазами, носом, будто ставшим еще длиннее на заострившемся лице, лежащего под тонкой простыней, закрывающей его до самого подбородка и обрисовывающей контуры длинного тела. Не накрытая правая рука была перевязана бинтом почти у самого плеча, следы от уколов алели в сгибе локтя. Я тяжело оперся на дверной косяк, не смея приблизиться. Почему-то казалось, что сейчас своим присутствием я только усугубляю все, пятнаю свое чистое впечатление о нем своими сумбурно кружащимися мыслями, тяжелыми впечатлениями от сегодняшнего вечера и странными подозрениями в отношении самого себя. События сегодняшнего дня, а точнее – ночи, казались мне сейчас немыслимыми, нереальными, произошедшими не с ним и не со мной, настолько от нас двоих далекими, что о них странно было даже думать. Отпустить, проводить к машине одного человека, знакомого, почти родного, зачем-то облачившегося в роскошные чужие вещи, и спустя несколько часов найти совсем иного, жадно залапанного другим, чужим миром, чужой похотью, истекающего кровью, оставленного наедине с собственной волей к жизни, было тяжело до боли. Я не знал даже, имею ли я право сейчас посягать на него, как на часть себя, часть своего мира, когда в одночасье все так переменилось, когда ему за один вечер пришлось так много увидеть, испытать и пережить. Странное чувство досады от того, что все так закончилось, рвало мне сердце на части. Я собрал свой эгоизм и свою привязанность к нему, почти ненормальную, в охапку, я отдал его в другой мир, другим людям, для которых он никогда не будет значить столько же, я своими руками помог ему одеться в дорогие, пахнущие новизной и роскошью вещи. Я сам отдал его женщине. Я затолкал свою ревность в себя, я заткнул ею себе рот, не давая прорваться наружу крику сожаления и ярости. Я разрешил взять его у меня, разрешил по своей воле, позволил увезти его в ночь, чтобы спустя несколько часов подле его кровати, воя от досады и злобы, зализывать нанесенные нам обоим раны. Его бледность, усталый изможденный вид и словно издевательски оттенявшая их белизна простыни казались мне пощечиной самому себе за расточительство, с которым я так просто расстался с ним. Так просто поделился самым большим сокровищем, которое было в моей жизни. Сейчас, когда он лежал неподвижно, с закрытыми глазами, я мог представить и содрогнуться – он мертв, и это последнее мое свидание с ним в этой жизни. Картинка каждый раз оказывала одно и то же влияние на мои и без того потрепанные сегодня нервы – перед глазами все заливало алой, пахнущей железом и сыростью кровью, и в голове кружились неясные, но отдаленно улавливаемые слова: «никогда… никогда….» Без сил я съехал по дверному косяку вниз и обхватил руками голову. Если бы не глубокое потрясение этой ночи я, наверное, разрыдался бы, как ребенок. Но шок сделал свое дело, оставив мои глаза сухими и широко распахнутыми в никуда. Сама тень мысли о том, что я сегодня ночью мог навсегда потерять его, отдать и уже никогда не получить обратно, переворачивала мой собственный мир с ног на голову, ставила само предположение о таком за грань добра и зла. «Прости меня… прости», – тихо шептал я куда-то в собственные колени, сжимая кулаки, вонзая ногти в ладони, не зная, чего я хочу больше – навсегда исчезнуть из его жизни и не позволить его взгляду упасть на предателя, или всеми возможными силами искупать перед ним свою вину, пока это будет возможно. Поднявшись, я все же осторожно приблизился, мягко и тихо опустился на табурет у его кровати. Недоумевая, почему меня, предателя и эгоиста, тут же не отбросило от него прочь, как нечто недостойное, я замер в одной позе, не смея пошевелиться. «Северус…», – как обычно, беззвучно позвал я. Но он не отозвался, как отзывался всегда. Я просто не ощутил его в той темноте, которая окружила меня сейчас, когда я резко закрыл руками лицо. Он не откликался, он не слышал меня. И я все сильнее прижимал ладони к щекам, воя от досады и боли. Несколько часов его жизни прошли среди роскоши и почти поклонения ему, единственному и для кого-то кроме меня прекрасному. Как он посмотрит мне в глаза сейчас? «Северус… Прости меня…» Я мягко коснулся его руки. Кожа была прохладной, по сравнению с тем, какой он был всегда горячий, сейчас он показался мне почти ледяным. В испуге я опустил дрожащую руку на его запястье, но пульс ощущался настолько слабо, что я тут же вскочил и прижал пальцы к его горлу. Бьется. Слабо как-то, будто не видя в этом никакого смысла. Но бьется. Я с трудом выдохнул, чувствуя, что весь дрожу неуемной нервной дрожью. Сползшая простыня открыла его шею, и я потянулся поправить край, но тут же замер, окоченев в одно мгновение. На шее сбоку алели следы яркой помады, чуть ниже темнел явно свежий, еще не принявший сизоватого оттенка синяк. Как я не сел мимо стула, ума не приложу. Равно как и не скажу, чего стоило мне не сдернуть рывком с него простыню, удостоверяясь, что это единственные отметины на его теле, появившиеся за эту ночь. Если можно за пару секунд потерять все силы, всю решимость и спокойствие, то это сейчас произошло со мной за те короткие секунды, пока я садился, не имея сил оторвать взгляда от ярких красных пятен на его бледной коже. Воображения мне хватает. Еще больше мне его хватает в минуты боли, когда сжавшееся сердце замирает в испуге и тревоге. Картинка тут же нарисовалась яркая до рези в глазах – Северус в распахнутой на груди рубашке полулежит на подушках, его пиджак валяется на кровати, жилет сброшен, глаза полуприкрыты, голова повернута набок, и склонившаяся над ним женщина касается его губами в яркой помаде, сцеловывая с кожи его многолетнюю замкнутость… Я тут же резко вскочил и сделал короткий круг по комнате. Остановился. Сделал круг в другую сторону, подлетел к стене и уперся в нее лбом. Поднял руки и прижался к холодной поверхности ладонями. Едва сдерживаясь, с огромным напряжением до боли распрямил пальцы, сжал их в кулаки. Снова и снова. Не помогало. Наплевав на вечный страх повредить руки, влепил кулаком в стену. Пусть завтра я не смогу удержать канат. Пусть разобью костяшки в кровь. Еще и еще раз. Коротко, отрывисто, зло. Мира без него не существует. Выступлений без него не может быть. Цирк без него пуст. А его самого сейчас так жестоко вырвали из моего мирка, из нашего общего единого целого! Я не мог найти себе места, меряя комнату шагами от стены до стены. Та, что ласкала его, сейчас мертва. Та, что оставила на его шее отметины, ушла, заклеймив его самого для смерти, оставив на его коже тавро последней, отчаянной попытки жить. Я подошел к кровати и вновь опустился на стул рядом с ним. Положил дрожащую руку на простыню, боясь коснуться его. Что она, что они все знали о нем? Что она могла знать о его волосах, прилипавших к вспотевшему лбу, щекотавших мне руки, когда после тренировки я делал ему массаж шеи и плеч, сидя за его спиной на манежном ковре и почти обнимая его бедра ногами? Что могла знать о его руках, пахнущих краской для грима, порошком магнезии и окислившимся железом? О руках, после выступлений тщательно смазываемых кремом с лимоном – магнезия сушила их до невозможности. Что она могла знать о его коже, пахнущей мылом с какими-то цветами, упаковку которого я как-то купил на распродаже в супермаркете, и которым мы с ним пользовались уже с полгода? О его полотенцах, влажных, пахнущих шампунем с лавандой, которые он вечно бросал где попало после душа, и которые я всегда относил за него сушиться на стропы? О его старых футболках в мелких дырочках, которые он настрого запретил мне зашивать – был в этом какой-то его собственный ритуал. О бутылке с водой, которую он всегда оставлял у зеркала, о шлепанцах, которые неизменно стояли у его дивана в одном и том же месте, когда он отправлялся исполнять свой номер – примета на удачу – попробуй тронь! О его страсти к ночным тренировкам на свежем воздухе – если спящий цирк не слышал ночью хлопанья двери нашего вагончика и отрывистых ударов ножей о бревно, утром Северуса обходили десятой дорогой, прекрасно зная, что тот не в духе. Тоже своего рода примета. Что они все могли знать о запахе цирка, которым он насквозь пропитался? Запахе попкорна, пыли, медвежьей и собачьей шерсти, опилок, сладкой ваты, пота, смятой травы под колесами трейлеров, дешевого растворимого кофе, мыльной воды, вылитой в сточную канаву, подтекшего машинного масла и свободы. Его бледные пальцы, на которые я смотрел, не отрываясь, вздрогнули. Я тут же вскинулся и перевел на него взгляд, полный надежды. Он медленно повернул голову в мою сторону и очень медленно, невозможно медленно приоткрыл глаза. Одному Богу известно, с каким замиранием сердца я ловил его взгляд. И одному мне известно, как я боялся увидеть в нем тень другого, чужого мира. У меня даже не хватило смелости позвать его по имени. Мой? Чужой? Он устало моргнул, глядя на меня, перевел взгляд на потолок, посмотрел по сторонам. Видимо, в голове у него шумело, потому что реакцией на простые движения стала кривая гримаса. Прикрыл глаза, словно пережидая приступ головокружения, вновь перевел взгляд на меня. Я ничего не спрашивал, не говорил, не касался его. Только смотрел в глаза, замирая от томительного ожидания. Разговор, который мы вели всегда, не произнося вслух ни слова, иногда не глядя друг на друга, испугал меня. «Ты жив. Я… Я не знаю… Я боялся потерять тебя…» «Ерунда. Бывало хуже.» «Хорошая ерунда! Ты лежал весь в крови! Я не знал, жив ли ты.» «Жив, как видишь.» «Она погибла. Ее убили.» «Я знаю.» «Ты кинулся спасать ее, когда начали стрелять. Я не могу тебя в этом винить. Это было естественной реакцией. Но…» «Я не мог поступить по-другому.» «Знаю. Но если бы с тобой что-то случилось…» «Я не думал тогда об этом.» «Ты сожалеешь?» «О чем?» «О том, что согласился на ее предложение. Все могло кончиться гораздо хуже.» «Нет, не сожалею. Так должно было быть.» Я смотрю в его потухшие усталые глаза и вижу в них растерянность, которую видел только раз в жизни. Мне было тринадцать, когда ребенок Софьи, нашей балерины, провалился под лед, отправившись с другими детьми к реке. Северус тогда вместе с дрессировщиком долго доставал его из ледяной воды и в итоге заболел воспалением легких. Растерянность в его взгляде, появившуюся после, я запомнил надолго – он не мог уяснить для себя, как смеет тело не слушаться его, отказываясь совершать элементарные привычные действия, выдавая температуру, при которой он раз за разом просто уплывал в сон. Сейчас это выражение появилось вновь, только через четыре с лишним года это стало еще нестерпимее. – Я хочу вернуться в цирк… – очень тихо произнес он, отводя взгляд в сторону. Это выражение безысходности, почти детской потерянности полоснуло по моему сердцу раскаленным ножом. Видеть его таким было невыносимо. Это означало одно – перенесенный шок был сильнее, чем он мог принять. Не боль, не страх, не испуг за свою жизнь. Шок оттого, что растерял себя, свою незыблемую веру в белое и черное, выпустил из рук балансир и лишился опоры под ногами. – Пока нельзя. Врачи следят за твоим состоянием. Ты много крови потерял. Он махнул здоровой рукой в сторону, нетерпеливо и резко. Тут же откинул голову вбок, закрыл глаза и проговорил глухо, будто слова причиняли ему невероятную боль: – Я не хочу быть здесь. Не хочу. Мне нужно вернуться в цирк. Я раскрыл было рот, но он тут же вновь повернулся ко мне, нашел мою руку и сжал ее, глядя мне в глаза с тревогой и надеждой: – Помоги мне уйти отсюда. Я не хочу быть здесь. Я невольно поморщился и не понял сразу, почему его взгляд вызывает такую ноющую боль в моем теле. Лишь только когда он чуть ослабил захват, я понял, где она ощущалась. Попытался спрятать руку, но он сжал пальцы сильнее. Я опустил взгляд вниз, на простыню, где его рука удерживала мою загорелую кисть со сбитыми в кровь костяшками пальцев. Наши взгляды встретились. Он не сказал ни слова, но его взгляд вновь стал тревожным. – Побудь под наблюдением хотя бы эту ночь. Прошу тебя. Я буду здесь, с тобой, я не засну, если ты хочешь. Только останься здесь до утра. Ты ранен, а это серьезно. Он недовольно нахмурился, отвернулся к стене и затих. – Северус, прости меня… – сказал я негромко, глядя в сторону. Несколько минут тишину ничего не нарушало, потом он все же повернулся и посмотрел на меня. – За что мне прощать тебя? – Я разрешил тебе уйти. Я не остановил тебя. Хотя знал, что это плохо кончится. – Я тоже знал. Я перевел на него удивленный взгляд. Он по-прежнему смотрел в стену. – Ты думаешь, я испугался проблем, которые могли бы грозить цирку? Или что тех денег, что она… Которые мы заработали за вечер, было мало… Я знал. Просто знал. Нахмурившись, я несколько секунд смотрел на него, силясь понять. Если я действительно услышал его слова правильно, выходило, что он сделал это намеренно, по собственной воле. – О чем ты? Я не понимаю тебя. – Записка. Та, на коричневой бумаге… – он усмехнулся, будто вспомнив что-то смешное, что знал только он. – Она у меня в кармане. Северус посмотрел на меня, потом вновь отвернулся к стене, хмыкнул, и я заметил на его губах кривую саркастичную ухмылку. – Тогда почему ты спрашиваешь? – Я не читал ее. Она была адресована тебе. – Так прочти! – с каким-то нервным смехом произнес он. Я порылся в карманах джинсов и достал сложенный вчетверо листок коричневой бумаги. Развернул, глядя на Северуса, будто ожидая, что он передумает, запретит мне читать. Но он на меня не смотрел. Листок был исписан округлым женским почерком. Слова, звучавшие в голове, пока я читал, вызвали в моей памяти образ той, что писала эти строки, и странное ощущение безысходности снова сдавило мне сердце. «Ты читаешь это, дорогой Пиноккио, значит, я не ошиблась, считая твою память идеальной. Ты все же узнал меня, хотя и сыграл свою роль до конца – никто ничего не заподозрил. Я не тешила себя иллюзиями, что мне удалось бы смутить тебя угрозами или обещанием грядущих проблем для твоего крошечного мирка, если бы этого не произошло. Не получилось бы у меня и купить твое согласие, сколько бы денег я не предложила тебе сегодня. Но я сделала ставку на твои воспоминания, и не прогадала. Хочу сказать тебе только одно – независимо от твоего решения ты мне ничего не должен. Если ты все же считаешь иначе, я сделаю все возможное и невозможное, чтобы твой риск вновь был оправдан. Лучший человек из моей охраны на эту ночь станет твоим ангелом-хранителем. Я бы сказала, что тебе нечего бояться, но ты не боишься». Я перечел записку раз, второй, третий. Северус молчал, глядя в стену. Наконец я не выдержал. – Я не понял ни слова. О чем она говорит? Ты знал ее? Знал и не подал вида, когда она появилась? Что вообще все это значит? Ты ведь согласился на все это ради Сьюзи? Северус медленно перевел на меня взгляд, и меня тряхнуло от сарказма, которым повеяло от его слов: – Ты серьезно считаешь, что я согласился бы на свидание с женщиной из-за денег? Неважно, на какую благую цель они предназначались! Я опешил. Мыслей о том, что все могло быть совсем не так, у меня даже не возникало. Да, Сьюзи была дорога каждому из нас, операция требовалась срочно, и я не мог даже в своих предположениях допустить, что были другие причины. – Но… – начал было я, но тут же осекся. Я решительно ничего не понимал и потому боялся строить хоть какие-то предположения. – Ты знал Мадлен Шеффилд? Северус молчал, я молчал тоже, обдумывая сказанное и позволяя ему начать разговор самому. – Да, я знал ее. Но настолько давно, что сейчас это кажется неправдой, – наконец произнес он. – Откуда? – Мне было двадцать. Я работал в стационарном цирке в Уоксфорде. Жил в общежитии для артистов. Ей хорошо если шестнадцать было. Отчим растил ее, как принцессу. Ей ни в чем отказа не было. А она же, будто нарочно, то и дело сбегала из дому, водила знакомства со всяким сбродом. Приходила в гостиницу, оставалась на ночь. Мы, артисты, наверное, самые бесшабашные были среди молодежи. Рисковые, сумасшедшие. Кто, как не цирковые, может реально играть жизнью, шагая по лезвию и в то же время контролируя каждое свое движение? Видимо, ей не хватало нашего драйва. Я видел ее, но мы ни разу словом не обмолвились. Слишком разные были. С меня отец три шкуры драл на манеже, ей все в руки плыло. Говорить было не о чем. Он замолчал, словно что-то припоминая. Я терпеливо ждал продолжения. – Сейчас странно это вспоминать, но все было действительно так. Приятели позвали меня на вечеринку в честь чьего-то дня рождения. Мы глупые были, молодые – пробирались к девчонкам в соседнее общежитие по пожарным лестницам, по крышам. Туда по вечерам парней не пускали, а у нас адреналин, кровь играла. Да и красоваться хотелось – каждый рисковал, как мог, лишь бы им девушки восхищались. Как ты знаешь, я не пью, у меня непереносимость алкоголя. И тогда не пил. Веселился со всеми, но абсолютно трезвый. Она тоже там была. Крошка Мэдди они ее звали. Накрашенная так, что цвета глаз не разобрать, на дорогом мотоцикле. И пьяная в хлам. Кому там это в голову взбрело, я не знаю. Только какой-то из этих придурков подмешал мне в сок виски, причем там уже не столько сока было, сколько виски того самого. Я заметил поздно – комната уже пропахлась алкогольными парами так, что понять, что пьешь, иногда было просто трудно. Что потом было, не помню – я отрубился прямо на диване, заснул, и проспал с полчаса, пока меня будить не начали. Отец искал, а меня и след простыл. Растолкали, отправили на лестницу – возвращаться так же, как пришел. А я, дурак, и полез. Сорвался. Она вышла курить и на балконе была, когда я повис на лестнице, зацепившись поясом от джинсов. Сам ничего не помню, мне уже только рассказывали это все. Она, вроде бы, кричала мне, чтобы через подъезд возвращался, как нормальные люди. Но я не послушал. Смутно помню, что висел вниз головой, с полминуты, наверно. Она позвала парней, чтобы меня сняли, а я уже сам прямо к ним в руки упал. Еще немного и разбился бы, не приведи она вовремя помощь. Работать в тот день я так и не смог, а вот с ней всю ночь потом просидел на крыше, когда проспался. Рассказывал, как это – ощущать себя в шаге от смерти, благодарил ее. Она смеялась, отмахивалась. Мол, чистая случайность – оказалась в нужное время в нужном месте. И мы тогда в шутку договорились, что когда ей будет угрожать смерть, я тоже окажусь рядом. Бред, в общем. Вроде как я ей жизнью обязан. Я сидел нахмурившись, с тяжелым сердцем, слушая его рассказ и с каждым словом будто погружаясь в мутную темную воду. Нет, то, что у Северуса была своя жизнь до нашего шапито, что у него была молодость со всеми ее глупостями, было, в общем, понятно. Но почему-то эти подробности, мелочи, воспоминания о глупостях и юношеских обещаниях до того меня ранили, что я едва держался, чтобы не заскрежетать зубами от злости. Наличие другой, незнакомой жизни, в которой я мог и не появиться, которую помнил только он сам, которой я никогда не стал бы свидетелем, бередило мне душу, заставляло ревновать к тем, кто делил с ним то другое, незнакомое, старое, которое навсегда останется в его памяти. – И ты узнал ее, когда она пришла? – наконец задал вопрос я. – Не сразу. Она изменилась. Очень. Из подростка превратилась в зрелую женщину, ухоженную, уверенную в себе. Перекрасила волосы в светлый, да и в платье я ее никогда не видел. Узнал, но не сразу. Фамилия у нее тогда была другая. – И почему она появилась спустя столько лет? Неужто за долгом? Он невесело улыбнулся. – И да, и нет. Если ты слышал, не так давно умер ее отчим. Почти все свое наследство он оставил ей, здорово обделив своего родного сына. Когда мы сидели в шапито, она рассказывала мне, как перебирала документы, вещи, старые фотографии. Среди них был и ее собственный альбом, с самого детства. Видимо, мать для ее отчима собирала. Говорила, что нашла там фото себя подростком, снимки из того самого общежития, наших общих друзей. Долго сидела над ними, вспоминала свою бесшабашную молодость. Решила найти кого-то из той компании, обратилась к парню, который так и остался работать в Уоксфорде. Он и рассказал ей о тех, про кого хоть что-то знал. Я оказался одним из троих, кто остался в стране. Парень, с которым она тогда встречалась, уехал работать во Францию. Еще один из наших артистов погиб в автокатастрофе. Один спился. – И она решила найти тебя? – Да. – Но зачем ты ей сдался? Она богата, известна. Неужто ей так интересна жизнь бывших друзей? Тех, кто так и остался в нищих комедиантах? – Я так думаю, что всему виной репортаж о нашем выступлении в Окфорде. Помнишь статью? Мое фото со шпагой, наполовину нырнувшей в горло. – Еще бы не помнить! – улыбнулся я. Статья тогда произвела фурор. Об обычном шапито заинтересовавшийся репортер написал так, будто мы вообще представляли собой последний оплот древнего циркового искусства. А Северус, никогда не соглашавшийся позировать перед камерой, тем более без грима, был снят в процессе шпагоглотания. После той статьи с первым и единственным его крупным фото его даже на улицах стали узнавать, просить автографы, что его необычайно раздражало. – Ну вот представь, что ты нашел старые фото своих друзей, о которых давно ничего не знал. И среди них человек, некогда вызывавший у тебя симпатию, которого ты не отказался бы увидеть вновь. А тут в свежей газете вдруг – его фото во время выполнения весьма интригующего трюка. И находится этот человек сейчас в одном городе с тобой. Что бы ты сделал? – Ну, наверное, попытался бы выйти на связь… – Вот и она попыталась. Северус хмыкнул, наблюдая за яркими лампочками на приборах слева от себя. Проехавшая где-то во дворе больницы машина на миг осветила потолок фарами, и тени длинными полосами скользнули по его лицу. – Мне кажется, она была влюблена в меня тогда. Хотя может быть мне только так казалось… Я встал и подошел к окну. Город спал во тьме и безмолвии, тишину больничного двора, находящегося чуть левее от наших окон, нарушали только изредка мелькавшие отсветы фар проезжавших машин. Темное, бескрайнее пространство пустыря, на который выходило окно, казалось наполненным умиротворением вечности и бесконечной ночной дали. Здесь же, в освещенной палате, словно огромные пласты времени, проносились панорамы чужих жизней, воспоминаний, застывшие, как пожелтевшие фото, неподвижные, как замершие кадры старого затертого фильма. Представлять Северуса юношей почти одного со мной возраста оказалось тяжелым и неблагодарным занятием. Я старался не расспрашивать его о жизни до шапито, не бередить себе душу тем, что он мог видеть другую, гораздо более яркую жизнь, мог проводить время с людьми, более интересными, чем я сам. Я вырезал его, вот такого, в его тридцать семь с хвостиком, как фото артиста из новогодней цирковой открытки, из его прошлой жизни, и приклеил на стену над своей кроватью, напрочь забыв о фоне, что окружал статичное изображение улыбающегося фигляра. – Почему она приехала именно сейчас? – сложив руки на груди и неотрывно глядя на темный пустырь, спросил я. – Подписала днем документы на владение фабрикой. А брат в ответ заявил, что до утра ей не дожить. Вот и решила провести ночь как хотелось, будто последнюю. – С тобой. Он засмеялся. Недобро, грустно. – Да. Я стал последним желанием перед неизвестностью. Чем не выбор – цирковой артист, которого никто не знает? – То есть если бы ничего не случилось, вы расстались бы утром и разошлись в разные стороны. Обычная встреча старых друзей? Его смех стал громче. Я удивленно посмотрел на его лицо. Смех Северуса никогда к добру не был. – Наверное. Но шансы на это были пятьдесят на пятьдесят. – Но это же подло! Тебя могли убить! Как она могла так отнестись к тебе? Намеренно подставить под пули! И ты считаешь, что это нормально?! – Я каждый день хожу по канату в семи метрах над манежем. Ты считаешь, что я бы испугался? – Но ты ведь знал, на что идешь и почему? – Знал. Иначе ей бы не уговорить меня на эту встречу. Я вскочил и забегал по комнате кругами, едва не дергая на себе волосы. Снова эта его темная страсть, с которой я устал бороться. Что за тяга, скажите мне на милость, лететь мотыльком на свет, который может опалить тебе крылья? Почему, как только речь заходит о риске, смертельной опасности, Северус – впереди всех? Что за потребность рисковать собой? Что за стремление раз за разом кокетничать со смертью? – Черт тебя подери, Север! А обо мне, о нас всех ты не думал?! Женщина, чужая женщина рискует тобой, ставит тебя в такие условия, что выжить до утра практически нереально, и ты даже ни на мгновение не задумываешься о последствиях! Ты просто идешь с ней, идешь под пули. Вот просто так! – под конец своей отчаянной тирады я уже готов был биться головой о стену. Сама мысль о том, что он просто вот так, по глупости, по своей этой тяге, пошел на такой риск, едва не лишившись жизни, вызывала во мне такое бешенство, что я едва сдерживался, чтобы не заорать на него на всю больницу. И не в первый раз ведь такое уже! – У меня был телохранитель, которого она наняла для моей защиты на этот вечер. Чего мне бояться? Я уже набрал в грудь воздуха, собираясь что есть сил заорать, но, едва взглянув на него, шумно выдохнул и испуганно сжал руки в кулаки. Не каждый день увидишь истерику такого сдержанного человека, как Северус. А в том, что у него истерика, я уже ни минуты не сомневался. Заходясь беззвучным смехом, он запрокинул голову, прикрыл глаза и весь мелко, судорожно дрожал. Зрелище напугало меня не на шутку. В один прыжок я подлетел к нему, схватил за руку, сжал его прохладные дрожащие пальцы, другой рукой провел по взмокшему лбу. Лоб был горячим, очень горячим. – У тебя жар! – едва слышно выдохнул я. – Сейчас! С трудом вспоминаю, как метался по коридорам спящей больницы, как нашел врача и привел его к Северусу. Тот сразу же указал мне на кушетку, попросив не мешать, позвал медсестру. Я смотрел, как она вошла в палату, держа в руках какой-то лоток с медикаментами и шприцами, и следил за уверенными движениями врача, так ни разу и не пошевелившись. Наконец, когда он отошел от кровати, Северус лежал спокойно, прикрыв глаза. Морщинки между бровями еще оставались, но лицо выглядело гораздо более расслабленным. – Что с ним? – заглядывая в глаза врачу, спросил я, вскакивая и едва не падая при первом шаге – от долгого неудобного сидения на одном месте затекли ноги. – Все нормально. Ему лучше не нервничать сейчас. Видимо, эта ночь стала для твоего друга серьезным стрессом. Сейчас ему лучше поспать. Да и ты отдохни. – Я не оставлю его одного! – тут же парировал я, боясь, что меня снова будут отправлять прочь отсюда. – Если хочешь, спи на кушетке. Я сейчас скажу, чтобы тебе принесли подушку и одеяло. – Спасибо! Не стоит, правда. Я сплю где придется. Моя постель гораздо менее удобная, чем эта кушетка, не беспокойтесь обо мне! – затараторил я в ответ. Врач насмешливо потрепал меня по торчащим во все стороны волосам. – Парень, подушка и одеяло – не роскошь. Выспись. Я так думаю, твой друг завтра не поймет тебя, если ты не доставишь его домой. Мне едва удалось уговорить его побыть под наблюдением хотя бы до утра! Я кивнул. В том, что Северус сбежит отсюда, как только откроет глаза, у меня сомнений не возникало. Улыбнувшись, врач взялся за ручку двери, собираясь выйти в коридор, но я неожиданно для себя спросил: – Вы говорили, что Северус прижал рану пальцами, останавливая кровь? – Да. Так и было. – Откуда вы это знаете? И откуда он знал, что это нужно было сделать? Врач положил мне руку на плечо и чуть похлопал по нему, склонив голову набок. – Дружок, вам обоим очень повезло! Твой приятель весьма собран и хорошо владеет собой. При артериальном кровотечении потерять сознание – дело нескольких секунд. Кровь выбрасывается из раны толчками, струей. Понять, что стоит прижать это место, не сложно. – То есть он фактически сам спас себе жизнь? – Можно и так сказать. Я опустил голову, задумавшись над какой-то ускользающей мыслью. – Пусть отдохнет. И ты отдохни. Я кивнул, но тут же поймал мысль, не дававшую мне покоя. – Вы сказали, что нам обоим очень повезло. Врач еще раз окинул мое лицо внимательным взглядом и несколько раз задумчиво кивнул. – Конечно, обоим. Ты любишь его, а значит все, что происходит с ним, касается и тебя. Это естественно. – Я – что? – недоуменно раскрыв рот, я смотрел на врача, словно он только что раскрыл мне главную тайну Вселенной. Он хмыкнул и коротко улыбнулся. – Мир делится на две части, парень. На тех, кто любит по разрешению – человека другого пола, и тех, кто любит незаконно. Вот так, как ты. Человека одного пола с собой. Я могу ошибиться в том, что этот выбор – навсегда, но в том, что человек любит, а не просто привязан, ошибиться сложно. Он вышел, оставив меня стоять посреди палаты с потрясенно остановившимся взглядом. Я осторожно приблизился к кровати и присел на стул рядом с Северусом. Мне всегда нравилось смотреть на него спящего. Какое-то странное выражение его лица во время сна всегда завораживало меня – то ли улыбка, то ли гримаса боли. Его губы, которые я привык видеть обведенными, более длинными и яркими, казались мне сейчас вытянутыми за краешки в стороны, будто кто-то то ли насильно развел их, растягивая его рот, то ли он просто улыбался во сне. Опущенные ресницы вздрагивали, приковывая мое внимание. Мне все время казалось, что он подглядывает за мной, смотрит в щелку между веками, и вот-вот распахнет глаза. Прядь темных волос прилипла ко лбу, но я не рискнул коснуться его в этом неспокойном, почти искусственном сне. Слова врача, которые я старательно гнал от себя, липли снова, как назойливые мухи. «Ты любишь его, а значит… Ты любишь его… Все, что происходит с ним, касается и тебя… Ты любишь его… Любишь его…» Я нахмурился, пытаясь примерить слова к себе, к тому, что я ощущал. Я люблю его. Люблю? Я тяжело вздохнул и подпер кулаком щеку. Мысли носились в голове, перепутываясь, обрываясь, возвращаясь снова. События, воспоминания сегодняшней ночи, слова, взгляды, все смешалось. Иногда мне казалось, что я просто проваливаюсь в сон, но глаза мои были открыты. Перебирая слова, свои, чужие, я пытался ухватить за хвост главную мысль, которая не давала мне покоя. Но одновременно я до того старательно избегал ее, что это походило на бред. Взгляд снова упал на яркие следы на коже его шеи, и я сжал зубы. Главная проблема, стоит себе в этом признаться, состояла в том, что сегодня я увидел – нет – мне показали – другого Северуса. Я не привык к нему такому. Я не знал его такого. Другие откуда-то знали. Я же, выросший с ним, живущий с ним в одном вагончике, этого не знал. Или знал? Память услужливо подбрасывала моменты, когда я замирал, восхищенно оглядывая его высокую худую фигуру, когда я украдкой косился на него, расхаживающего обнаженным после душа, когда я касался его волос. Да, я подстригал его волосы, когда он просил меня об этом, я касался его вещей – они лежали с моими в одном шкафу, от костюмов до белья. Я часто таскал его старые футболки, расчесывался с ним одной расческой, пил из одной чашки. Но я… совершенно не знал его такого. «И что она в нем нашла? Урод уродом. Носатый, тощий. Небось не за красивые глазки в люксовый номер привела. Наверно, в постели недурен, раз внешне бог не одарил!» В постели? Я прикрыл ладонью глаза. Северус в постели с женщиной? Воображение отказывалось рисовать картинки. Нет, я не был таким уж наивным, я знал все об этом. Теоретически. Но Северус… Представлять себе Северуса, делящего с кем-то постель, мое воображение упрямо отказывалось. Люди говорили о нем… Те полицейские. Они считают его уродливым. Северуса считают уродливым люди, не видевшие его раньше. Я вновь перевел внимательный взгляд на его лицо. Уродливый? Северус – уродливый? Рассматривая знакомые до боли черты, я пытался посмотреть на него глазами других людей, пытался сопоставить его лицо с лицами других людей. Ничего уродливого я в нем не находил. Как она сказала тогда: «Ты слишком оригинален для толпы. Ты бриллиант, который не многие отличат от обычного стекла». Сейчас она была мертва, и с ней не нужно было спорить. Да и не в чем было. «– Прошу тебя, разреши мне хотя бы один раз в твоей жизни воздать должное твоей крови, твоей красоте, твоему изяществу. Наступит утро, и карета превратится в тыкву, ты вернешься сюда цирковым артистом, ты забудешь то, что было ночью. Но один раз разреши мне наслаждаться тобой… Я так хочу». Наслаждаться? Наслаждаться им? Странное чувство сжало сердце. Не то боли, не то зависти. Наслаждаться им? Как? Сценка, однажды всплывшая в сознании, снова появилась перед глазами. Северус, лежащий на кровати, в распахнутой на груди рубашке, в темных брюках, с откинутой в сторону головой и беззащитно открытой шеей. Я тихонько застонал, опускаясь лбом на прохладные простыни. Черт подери, что это такое? С каких пор я думаю о нем вот так? Словно намеренно причиняя себе боль, я вновь перевел взгляд на его открытую шею, ключицы, чуть завившиеся на влажной коже пряди темных волос. При мне его никто никогда не касался. Он всегда подчеркнуто избегал этого. Я привык к тому, что он всегда был только моим. Нашим. Общим. Я никогда не делил его ни с кем, кроме манежа. Картинки внезапно появились сами. Яркие, отчетливые, словно кадры из какого-то фильма. Тонущая в полумраке комната с большой кроватью, прикрытое жалюзи окно, сквозь тонкие полоски которых пробивались вечерние усталые лучи, и два темных силуэта, переплетающихся, сливающихся в замысловатых движениях. Женщина с распущенными длинными волосами, сидящая на бедрах мужчины, касающаяся руками его лица, груди, руки мужчины, ласкающие ее… Я вскочил, пробежал до противоположной стены, вернулся обратно, закусил зубами край ладони. Губы Северуса, этот его алый, словно разорванный рот с вытянутыми уголками, которого касались чужие пальцы, волосы, тяжелые, черные, шелковистые, спадающие ему на плечи… Стук сердца, медленный, почти неслышный и гулкий, сумасшедший. Я сложил ладони лодочкой, прижал их к лицу, отвернулся, нагнулся, еще ниже, еще. Наваждение не проходило. Наслаждаться им. Как запахом сладкой ваты от его волос, как терпким ночным воздухом и темными ресницами, дыханием с запахом сладких груш, которые ел и я тоже, как блестками с его костюма, которые остались на моих ладонях, как теплом его руки и упрямой линией его губ. Я подошел к окну и выглянул на улицу. Мелкий дождь монотонно стучал о подоконник. Где-то там в ночи, под светом фонарей ночного города, кто-то из наших по распоряжению шапитмейстера непременно усилит натяжение шатра. Жизнь продолжается. Во тьме и серой пелене дождя мне внезапно стало как никогда одиноко. Я вздохнул и обнял себя руками за плечи. Нужно спать. Завтра, уже сегодня будет новый день.