Небо пополам

Июнь 1997. Дорога из Бирмингема в Лестер Из города мы выезжаем под каплями мелкого дождя. Северус неспешно ведет фургон, из динамиков звучит тихая музыка, и я, не выспавшийся и порядком набегавшийся утром, начинаю клевать носом. Заметив это, он отправляет меня подремать. Я отказываюсь покидать его, и засыпаю тут же, чуть откинув спинку сиденья. Уж к чему, а спать в любых условиях мне не привыкать. Когда на очередном прыжке фургончика я открываю глаза, солнце уже вовсю припекает в окно. – Где мы? – Полпути до Дерби. Еще столько же. – Я долго спал? – Около часа. Я потираю заспанное лицо и поднимаю спинку кресла. Шарю рукой вокруг себя, вытаскиваю бутылку с водой, пью. Северус, не отвлекаясь от дороги, протягивает ко мне руку, и я передаю ему бутылку. Воспоминания, кружившиеся вокруг меня витками серпантина, появляются вновь, будто проснувшись, я задел руками обвившуюся вокруг меня мишуру и все зашевелилось, зашуршало. Апрель 1994г. Лондон. Больница. Утро после тех тяжелых суток показалось мне радостным, легким, будто ливший всю ночь дождь смыл нечто тяжелое, темное, смутное с моей жизни. Проснувшийся от вибрирующего в кармане джинсов мобильника, поставленного на беззвучку, я осторожно, стараясь не разбудить спящего Северуса, вышел в коридор. Звонил Артур. Новости были хорошие. В больницу, где находилась Сьюзи, двое неизвестных мужчин привезли кейс с большой суммой, предназначавшейся на оплату операции и послеоперационной реабилитации. Собравшиеся на консилиум врачи решали вопрос о проведении оперативного вмешательства в ближайшее время, так как ситуация со здоровьем Сьюзи становилась критической. Я радостно кивал, представляя, как рад всем этим новостям ее муж, но мысли крутились вокруг Северуса. Меня очень волновало то, как на его самолюбии отразится вся эта история, не ранит ли его возвращение в наш заваленный всяким хламом и бытовой мелочевкой вагончик после роскошного номера отеля. О своем возвращении в цирк вместе с ним я тогда старался не думать. Запретил себе вспоминать об увиденной в первое мгновение картинке – мужчине, лежащем на постели, полураздетом, обласканном, вырванном из привычного для меня мира, покрытым флером другой, незнакомой мне, пахнущей дорогими духами и чужими предметами, жизни. Усилием воли гнал от себя мысли о том, что я не смогу, просто не сумею в ближайшее время касаться его, гладить его волосы, помогая ему собирать их в хвост, не смогу класть руки ему на плечи, разминая шею, делая ему массаж, принюхиваться к запаху дождя и чужого города, когда он будет возвращаться с ночных тренировок, улавливая в нем отголоски другого, чужого запаха туалетной воды, женских духов, быть может, познанного им за эту ночь наслаждения… Все это глупое и даже предательское «не могу» я запихнул в себя уже через час, помогая Артуру забирать его из больницы. И, хотя именно мне пришлось собирать его вещи, те самые, чужие, это было легче, чем прикасаться к нему, обнаженному, вставшему с больничной койки. Да, я малодушно позволил Артуру вести его, поддерживая под руку, до самой машины. Оглядывая окрестности больницы утром, я неожиданно многое для себя уяснил: врач, которого я вызывал к Северусу ночью, внимательно и с тревогой смотрел вслед двум идущим рядом молодым мужчинам, одного из которых он, стоя на ступеньках во дворе больницы, назвал сыном. Видимо, тема любви, о которой он говорил мне ночью, была для него более чем знакома. Заметив нас, он подошел к машине, оглядел Северуса с ног до головы и отметил его бледность и упрямо стиснутые губы. Пожав мне руку, он пообещал сегодня вечером приехать к нам, осмотреть раненого и заодно поговорить. Да, Север был бледен даже для утра, времени, когда он никогда хорошо не выглядел. Но ничего не помешало ему наотрез отказаться остаться в больнице, размашисто и не глядя подписать все документы, снимающие с врачей ответственность, и то и дело торопить нас, обещавших доставить его скорее в наш вагончик. Что руководило мной, когда, сидя с ним на заднем сиденье такси, я долго и настойчиво предлагал ему опереться спиной на спинку сиденья, я уж точно не скажу. Предлагал, сам замирая от предвкушения мурашек, которые, несомненно, пробегут не раз по моей коже, когда он на это все же согласится. Хорошо помню, как смотрел на его темные волосы, растрепавшиеся, покрывшие обивку сиденья спутанными, чуть вьющимися космами, когда он все же внял моим просьбам и откинулся назад, давая себе возможность расслабиться, закрывая глаза. Мысли, которые грубо и образно можно было охарактеризовать как «его кожа, которой она касалась губами, его волосы, которые она наверняка перебирала», словно неудачно обвившийся вокруг тела канат, душили меня, заставляли с тоской смотреть вокруг в поисках руки, взгляда, могущих освободить меня, резануть эту веревку или затянуть ее сильнее. Я прекрасно понял его, когда на подъезде к шатру он поднялся, поправил волосы и одежду и принял отстраненный, даже несколько холодный вид. Я знал Северуса слишком хорошо, чтобы представить, чем для него могли бы обернуться попытки окружающих как-то пожалеть его, выразить сочувствие по поводу трагического ночного инцидента. Направляясь к шатру, он отказался от протянутой к нему руки, шел сам, не обращая внимания на головокружение, которое, я прекрасно видел, его очень мучило. Наши встретили его, в полном составе высыпав на улицу из вагончиков и засыпая его вопросами о здоровье и самочувствии. Северус только коротко кивал в ответ, чуть заметно улыбаясь. «Все нормально. Хорошо.» Тихо произнесенное нелюбимым нами клоуном «вернулся, герой-любовничек», присутствующие сочли правильным не заметить, будто неудачной реплики и не было вовсе. Чего стоило Северу это показное спокойствие, я понял, когда мы вошли в наш вагончик. Он как-то сразу словно закрылся, отгородился от всех. Хотя с ним был только я, ощущение того, что он один, распространялось на весь мир вокруг, на все наши предметы и всех людей, могущих его потревожить. Июнь 1997г. Лестер Въезжаем в Лестер мы как раз ко времени вечернего чаепития. Я оглядываю улицы и скверы, рассматриваю прохожих. Небольшая остановка в пути, во время которой мы наскоро перекусили, кажется ужасающе далекой. В желудке нещадно урчит. Я роюсь в бардачке, нахожу старые леденцы – слипшиеся, разноцветные, остро пахнущие детством – и запихиваю горсть в рот. Северус коротко поглядывает на меня и неодобрительно хмурится. Я же счастливо улыбаюсь ему с набитым ртом. Апрель 1994г. Утро после перестрелки в «Лэндхэм» Вспоминать те минуты сейчас – словно тереть шрам, который уже зажил, но все же ноет и свербит в ненастную погоду. Лучше не чесать и вообще не касаться, пока не причиняет неудобства. Я не хочу поднимать в себе эту мутную злобу, тянущее чувство ненужности, обреченности. Не хочу вспоминать о приходе врача, который будто вновь напомнил о прошлой ночи. Северус, не имея возможности выйти на арену, не находил себе места. За все годы, я это знал, он пропускал выступления всего несколько раз, и каждый из них был для него достаточно болезненным. Нам в этот вечер пришлось заменять уже двоих. Номер Сьюзи заменили дрессированными пуделями, а Северуса – нашей группой гимнастов. Шоу продолжалось с несколько измененным расписанием номеров, что программы совсем не испортило. Я, переодевшись, крутился возле Северуса и врача сколько мог, а отработав, тут же вернулся к ним снова. Разговор, который они вели при моем появлении, мне совсем не понравился. Я услышал только несколько слов перед тем, как зайти в вагончик, но мне хватило этого, чтобы остановиться у лестницы и прислушаться. Как я понял из их беседы, за то, что я появился в номере «Лэндхэма» нужно было благодарить вовсе не мое везение, как я думал раньше, а все ту же Мэд. Врач сам знал только то, что слышал из разговоров полицейских, но понял, что на случай моего появления были даны четкие указания человеку, который и провел меня в номер. Где бы ни находился Северус и с кем бы он ни был в компании, ее людям было приказано не запрещать мне приближаться к нему, говорить с ним. Только сейчас я понял, что ждало меня в отеле, если бы Мэд не позаботилась об этом заранее – меня просто никто не пустил бы дальше порога, не разрешил бы увидеть его, лежащего на кровати рядом с убитым телохранителем. Да кто вообще стал бы меня слушать? Кто бы обратил внимание на щуплого мальчишку с копной взъерошенных волос, одетого в тертые джинсы и футболку, упрямо стремящегося протиснуться сквозь толпу зевак и через заграждения полиции на место преступления? Старательно убеждая себя в том, что не было бы этого свидания, не было бы этой перестрелки, и не пришлось бы Мэд заботиться обо всем этом, я вошел в вагончик. Один вид окровавленных бинтов в лоточке на столе вызвал спазм в горле. Северус, бледный и грустный, сидел на своем диване, слушая рассказ врача о каком-то случае в больнице, и я понял, что это был только повод, чтобы не оставлять его одного – как только я вошел, врач тут же засобирался, попрощался и покинул нас, едва кивнув мне напоследок. Северус же, явно едва сдерживавший свою злость при чужом человеке, тут же встал и несколько раз прошелся по вагончику взад-вперед. – Чудесно! На мое предложение сегодня поработать хотя бы с пони во дворе мне тоже отказали! – гневно фыркнул он, хлопая себя по ногам ладонями и тут же комкая гримасу боли. – Какой тебе пони! Да ты со своим гримом снова всех детей в округе распугаешь! – привычно поддел его я. Северус неожиданно усмехнулся. Это был наш любимый момент, любимая тема для шуток. Однажды Север и впрямь отправился работать в антракте с пони вместо внезапно отлучившегося Тома – паренька, который занимался этим ежедневно. Вышел, конечно же, в своем гриме: белое лицо, длиннющий нос с еще более выделенной белилами горбинкой, чернющие брови и волосы, подведенные глаза, и этот ярко-красный, будто разрезанный рот. Милая девчонка лет четырех в пелеринке и розовых туфельках зашлась невообразимым ревом, а ее брат уронил мороженое в траву и застыл, словно увидев среди бела дня того самого вампира, что не давал ему спать в детской без света. Как мы тогда хохотали, не передать словами. Вся труппа издевалась над Севером недели две, а тот лишь криво усмехался в ответ, что вообще можно было расценить, как хохот с его стороны. Больше мы его в гриме к детям не подпускали, но шутка прижилась, и использовалась мной в особо трудные моменты, когда я не мог расшевелить угрюмого напарника другим способом. Это было сродни тяжелой артиллерии в общении с Севером, потому что для меня самого тот инцидент запомнился несколько иначе. Молодые мамаши тех самых детей, что поджидали пони, при появлении Севера среагировали на канатоходца совсем по-другому: я хорошо помню внимательные оценивающие взгляды, которыми они провожали его худощавую стройную фигуру. Понравиться их откровенное любование Севером, гибким, затянутым в черный с серебром костюм, мне не могло, и я был только рад, когда мне пришлось сменить его, фальшиво и натянуто улыбаясь явно разочарованным дамочкам. – Я вымыться хочу. И это не могу! – внезапно снова рыкнул он. – Я помогу тебе. Хочешь? – я отозвался с готовностью, тщательно скрывая за предложением помощи надежду рассмотреть его всего, увидеть обнаженным, отыскать на его теле еще какие-то следы прошедшей вне вагончика ночи. Мысль о том, что с тех пор, как он принял душ здесь вчера вечером, он еще не мылся, вызвала мурашки на коже. Что бы ни было за все это время, его тело хранит чужие прикосновения, чужие поцелуи. Я понял, что меня очень мучит один вопрос, и я даже смог его сформулировать. Но задать не осмелился бы никогда, и от того терзался каждый раз, когда приходилось задумываться о произошедшем ночью. Боясь, что произнесу его однажды вслух, я контролировал каждое произносимое собой слово, чтобы однажды с моих губ не слетело: «Ты спал с ней, Северус?» Он посмотрел на меня так, словно я предлагал заменить его в номере с ножами. Но, видимо, желание смыть с себя грязь прошлой ночи, больничный запах и прочее было сильнее. Что, а вымываться до скрипа Север мог хоть каждые полчаса. Особенно если его что-то угнетало. – Не знаю. Одной левой рукой помыть голову будет как-то проблематично, – хмыкнул он. – Пойдем я помогу. Не давая ему шанса отказаться, я встал, прихватил полотенце, мыло и шампунь с полки и быстро спустился по ступенькам. Он вышел следом через пару минут, оглядываясь вокруг, будто удостоверяясь, что никто не смотрит и не станет свидетелем его немощности. – Да кому надо на тебя смотреть! – ухмыльнулся я. – Пойдем! Развернувшись к вагончику-душевой, я тут же закатил глаза – к нам веселой походкой приближался Артур. – Север, ты как? Как дела? Я перенес вес тела на другую ногу и выжидающе уставился на Артура, всем видом показывая, что он сейчас здесь ни к чему, и тут же заметил стоявших чуть в стороне дрессировщицу и девушку из семьи жонглеров. Девушка помахала мне, я лениво поднял ладонь, опуская голову. Нет, ну стоит только выйти во двор, все тут как тут! – Север, ну ты идешь? – нетерпеливо позвал я, направляясь к душевой. – Вечером прохладно, заметь! Видимо, у Северуса было не более желания говорить с Артуром, потому что он тут же последовал за мной, ограничившись коротким «нормально» в ответ. Боясь, что на глазах у всех входить в кабинку душевой вместе со мной ему не хватит смелости, я уже мысленно уговаривал его не дурить, представляя, чем закончится уединение раненого человека в походном душе, но Север и бровью не повел, впуская меня в душевой отсек вагончика следом за собой. Уверяя себя, что смотрю на его тело только с целью проверить – нет ли на нем еще каких-то ранений, я жадно ощупывал взглядом узкие бедра, рельефную спину, поджарую задницу и длинные руки, помогая ему обтираться влажной губкой. Каждый синяк, ссадина и шрам изучались мной с подозрением и скрупулезной тщательностью, но больше следов я на его теле не нашел. И все же касаться его тела , промывать под душем длинные темные волосы было нелегко, пока я наконец не ощутил со знакомым запахом шампуня, вымытого тела, что он мой, привычный, знакомый, что я знаю каждый шрам и родинку на его теле, что я вообще никому никогда не отдавал его. Июнь 1997г. Лестер – Сколько мы стоим в Лестере? – Неделю. Как обычно. – Я уже голодный! – Ты всегда голодный! Я смеюсь и барабаню пальцами по стеклу. Поверить в то, что еще сегодня ночью я поцеловал его, я не смогу, наверное, никогда. Сейчас можно даже уверить самого себя, что он никуда от меня не денется. Что мы проведем всю жизнь, работая рядом, отдыхая рядом, и я всегда буду наслаждаться им до головокружения… – Фил говорил, мы будем ставить шатер утром, да? Вечер у нас свободный? – Вроде того. – Давай сходим куда-нибудь. – Например? – Не знаю. Мы ведь не были в Лестере. – Не были с тех пор, как сменился мэр. Да, при старом мэре, с которым у Фила был давний конфликт, мы в Лестере не показывались. Себе дороже. Зато теперь могли открыть для себя еще один город. – Посмотрим. Апрель 1994г. Лондон. Утро после перестрелки в «Лэндхэм» Ту одежду, что была ему подарена, он на следующий же день попросил меня выбросить в мусорный контейнер. Честно говоря, я был только рад такому его решению. По возвращении в вагончик я попытался быстро убрать с его глаз оставленные накануне коробки и обертки, но он молча остановил меня, обхватив мое запястье прохладной рукой. Не говоря ни слова, взял одну из коробок, сложил в нее запонки, часы и резинку для волос и сунул в большой пластиковый пакет. Туда же отправилась вся одежда, кроме рубашки, которую выбросили в больнице, еще пахнущие новой кожей туфли, белье, парфюм вместе с коробкой, и все остальные коробочки, пакетики и оберточная бумага. Я внимательно смотрел на него, когда он с присущей ему во всем неторопливостью и аккуратностью складывал вещи, но не смог уловить ничего ни в выражении его лица, ни во взгляде, которым он провожал в пакет очередную вещь. Я знал Северуса много лет, и знал его педантичность, экономность и рачительность, которыми он порой доводил меня до белого каления. То, что он без тени сомнения выбросил совершенно новую, дорогую обувь, которая всегда была предметом его восхищения, говорило о многом. Понимая, что он хочет сейчас избавиться от всего, что составляло его гардероб этой ночью, я не произнес ни слова за все то время, что он возился с коробками и бумагой. Это его решение, я не буду ничего говорить ему об этом. Он бы сделал это еще в больнице, но там ему было просто не до того. Пакет с вещами отдали приехавшему Артуру, и тот поставил его в вагончик, видимо, пока мы оба были в душе. Иначе Север бы просто не принес это все в наш мир. Отдав пакет мне, он попросил выбросить все это в контейнер. Я кивнул и пулей вылетел из вагончика. Дотащил пакет до мусорника и уже занес руку, чтобы выбросить кулек в ящик, но вдруг остановился, опустил пакет и задумался. Медленно, оглянувшись по сторонам, я раскрыл его и заглянул внутрь. Запах кожи, одеколона и новых вещей резанул по нервам, словно все повторялось снова. Сжав зубы и скривившись от отвращения к самому себе, замирая от какого-то тянущего ощущения угрозы, повисшей надо мной и всем моим маленьким мирком, я запустил руку в пакет и достал флакон одеколона. Запахи всегда имели для меня особое значение. Прежде чем принять в свой быт вещь, я обязательно обнюхивал ее, знакомился с ней. Северус всегда смеялся, когда я утыкался носом в новый костюм для выступлений, его новый чехол для ножей, только что купленное мыло. Я же искренне недоумевал, если окружающие не слышали тех восхитительных отголосков, которые я находил в запахах, не разделяли моей страсти подолгу наслаждаться ими. Сняв крышку, я зажмурился и сжал зубы, предчувствуя, как сдавит мне сердце ощущение беды, кружащееся в воздухе вместе с запахом дорогого, так походящего Северу запаха. Медленно, очень медленно, стараясь держать себя в руках, я вдохнул запах одеколона. Все ноты, все грани, которые смог ощутить, я вдыхал в себя с ненормальной, пугающей настойчивостью, прекрасно понимая, чего хочу добиться, что хочу внушить самому себе: «Вдыхай аромат, наслаждайся другой жизнью, которой у тебя никогда не будет, понимай, уясняй для себя раз и навсегда, что тебе не дать ему и сотой доли того, что он заслуживает. Пусть он всего лишь цирковой артист, он — то идеальное звено, которое удерживает собой твой крошечный и несовершенный мирок. Ты не обладаешь ни внутренним, ни внешним богатством настолько, чтобы преподнести ему тот уровень, тот пьедестал, которого он достоин в твоем понимании. Смотри, как им наслаждаются другие, затолкай вглубь себя свой эгоизм и тягу к нему. Он не был твоим и никогда твоим не будет. Вдыхай этот запах, запах роскоши, которая не делает его смешным и нелепым, запоминай раз и навсегда, что другие тоже имеют право наслаждаться им, убери руки с его плеч и держи их в своих карманах!» Я с силой накрыл колпачком одеколон и с размаху бросил его и пакет в контейнер. Преграда, которую я сейчас поставил сам себе, выбила почву из-под моих ног, смяла мою уверенность в себе, лишила меня стремления держаться от него подальше, пока не смоется флер сегодняшней ночи, пока не забудется все, что пришлось пережить. Мне отчаянно хотелось видеть его, смотреть на него, наблюдать за малейшим изменением выражения его лица. Хотелось тем отчаяннее, чем я все четче осознавал, что не имею никакой возможности быть ему больше, чем напарником, что мне нечем его удержать. Июнь 1997г. Лестер Вечером мне все же удалось вытащить Севера погулять. Дождь практически не утихал, и нам пришлось спрятаться в первом же кафе, которое попалось по пути, когда на город обрушилась новая лавина теплого, пахнущего разгоряченной землей и пылью ливня. Внутрь заходить не стали, укрылись на открытой площадке под зонтами и поглядывали на пробегавших по улице прохожих со смесью насмешки и сострадания. – Мда, с погодой я не угадал. – Что ты имеешь в виду? – Ну я позвал тебя погулять по городу, а дождь испортил всю прогулку. Северус втянул в соломинку остатки коктейля и встряхнул намокшими волосами. Вздохнул глубоко и медленно, будто насыщаясь влажным воздухом, наполняя себя размеренностью и неспешностью вечернего города. – Глупый, – мягко протянул он, глядя в сторону и все еще не выпуская из губ соломинку. Его волосы чуть распушились и завились у шеи в спирали от влажного воздуха. – Дождь ее украсил. Я пожал плечами и улыбнулся в ответ. Если он считает погоду хорошей, тем лучше для меня. Где-то вверху, будто в самом небе, включили вечерние фонари. Невидимые нам из-за купола зонта и оттого призрачные, с рассеянным, мягким в дождливом воздухе светом. В этом рассеянном свечении Северус казался окруженным золотистым ореолом, он сидел спиной к свету из окон, и его лицо теперь было полускрыто тенью. Знакомый человек вмиг превратился в незнакомца с совершенно другим образом, другими жестами и даже, казалось, другим голосом. Заметив долгий внимательный взгляд, которым он проводил элегантную незнакомку с зонтом-тростью, выходящую из кафе, я уткнулся носом в лежащую на столе папочку с меню и сделал вид, что изучаю его страницы. – О, Север! Здесь есть кофе с корицей, как ты любишь! – я опустил меню и посмотрел на него с улыбкой. – Давай я закажу для тебя? Ты же хотел хорошего кофе! Он откинулся на спинку стула, улыбнулся краем губ и пошевелил пальцем соломинку в пустом бокале. Посмотрел в сторону, снова толкнул ногтем соломинку. Я видел, что он хочет что-то сказать мне, и это что-то совсем мне не понравится, и оттого улыбался еще шире и радостней. Будто это могло помочь. Север обычно не стеснялся в выражениях, не сдерживал себя, если собирался сказать что-то обидное или поставить на место. Хотя в основном он просто молчал и делал отрешенный вид в ответ на все, что его раздражало или не устраивало. – Не нужно… – его голос показался мне хриплым и чужим. – Но ты же… – начал было я, но он тут же вскинул на меня взгляд темных горящих глаз и продолжить я уже не решился. – Гарри… – он чуть поморщился, словно произносимые слова причиняли ему боль. – Не надо… Что именно не надо я прекрасно понял и сам, но он все же произнес это вслух. – Не нужно, пожалуйста. Я вполне адекватен. С моими нервами и слава Богу с головой все нормально. Я владею собой, не собираюсь ничего менять в своей жизни. Не нужно насильно тащить меня к солнцу. В полутьме тоже есть своя прелесть. Я сжал зубы и вздрогнул, когда чайная ложка со звоном ударилась о край тонкостенной фарфоровой чашки. Я совсем не хотел говорить об этом, абсолютно не хотел. Не зная, что мне сказать, я только тяжело вздохнул и нахохлился над своей чашкой, поставив локти на стол и ссутулив плечи. – Нам нужно было давно начать этот разговор. – Он смотрел в сторону, сложив руки на груди. Я боялся даже взглянуть ему в лицо, таким чужим он мне казался в этот момент. Мысли кружились в голове глупые и одинаковые: «Почему именно сейчас? Все ведь нормально! Почему сейчас? Ну почему именно сегодня он начал об этом?» – Мы с тобой слишком далеко зашли, – во мне все ухнуло вниз, когда я понял, что было толчком и почему именно сегодня. Вчерашний поцелуй. Ну что в нем такого было? – Это неправильно. Это не твоя дорога в жизни, Гарри. Он с раздражением качает головой, отбрасывая назад волосы, и прижимает ко лбу ладонь, не убирая другой руки, которой по-прежнему обнимает себя через грудь. Я почему-то чувствую, я понимаю это так четко, словно он проговорил это вслух – он закрывается сейчас, он даже руку эту держит, будто прикрывая сердце, будто не давая себе вздохнуть свободно. Мне становится страшно, по-настоящему страшно. – Север, если это из-за вчерашнего… – начинаю я, боясь, что будет поздно, что он сейчас просто встанет и уйдет, прямо под этот проливной дождь, неизвестно куда, и я не успею, не смогу сказать ему самого главного. – Это началось не вчера! Это началось давно! Я не пара тебе, Гарри! Пойми же ты наконец. Ты, мы оба сейчас ведем себя так, будто все решено, будто так было нужно. Так нельзя! – он машет рукой в воздухе и устало прикрывает ладонью глаза. Последующие его слова звучат глухо и сдавленно. И оттого мне еще тяжелее слушать их. – Я все ждал, что ты поймешь. Ты вырастешь и поймешь. Начнутся свидания, девушки, ты будешь смотреть на меня только как на напарника, друга, понимаешь? Но этого не происходит. Я не могу… Он сбросил руки на колени и повернулся ко мне в профиль, но даже так я видел муку на его лице, печаль в чертах его плотно сомкнутых губ. – После того инцидента ты боялся за меня, я понимаю. Я был ранен, я злился оттого, что не могу выступать, я долго собирал себя по осколкам, переосмысливал свою жизнь, которую едва не потерял. Ты был рядом, ты ни на минуту не оставлял меня самого. Все было не так плохо, чего уж там, но что было, то прошло. Быть может, нам обоим так было легче. Но прошло три года, Гарри. Все хорошо. Со мной все абсолютно нормально… – Моя мать… – напомнил я, и тут же прикусил язык. Говорить о его личной драме трехмесячной давности хотелось еще меньше. Меня известие шокировало, да, но ни по ком скупые газетные строки не ударили с такой силой, как по нему. Он действительно любил мою мать. Он ее хотя бы знал. – Да. И это тоже. Я не видел ее много, много лет. – Он неожиданно повысил голос, и в нем зазвучали какие-то странные ноты, будто он хотел убедить себя в том, что ему смешно, пока утирал льющиеся по щекам слезы. – Ты думаешь, что я сломаюсь, узнав через столько лет о ее смерти? Брошу цирк, сопьюсь, буду клясть судьбу за бутылкой горькой? Я тяжело сглотнул и отодвинул от себя холодную чашку. Чем дальше, тем меньше нравился мне этот разговор и тем меньше нравился мне Северус, явно находящийся в каком-то нервном возбуждении, что хорошо окончится никак не могло. – Я мешаю тебе? Я навязчив со своей заботой? – теперь я смотрел в сторону, наблюдая, как стекают и разбиваются о камни мостовой крупные капли дождя. – Прости, если я… Мне казалось, что вчера ты был… Что я не один хотел этого… Он махнул рукой, будто я сморозил несусветную чушь, и оперся локтем о стол, прикрывая губы ладонью. – Не в том дело, как ты не поймешь. Тебе семнадцать, а ты ходишь за мной следом, будто я – единственный, кто есть в твоей жизни. У тебя должна быть девушка, должна быть своя личная жизнь! – Ты знаешь, что мне никто не нравится! – вспылил я. Давний затертый разговор ожидаемо наводил на меня тоску и заставлял злиться. – Ну не хочу я заводить роман с Джинни только потому, что она наша и младше меня на год! Ну не хочу, понимаешь? Он неожиданно хлопнул ладонью по столу и наклонился ближе ко мне. – Так найди себе девчонку, черт подери! Гарри, я не отец тебе! И даже не друг! Мы напарники! Ты мой ассистент, не более того! Пойми! Я вскочил, отбросив стул, и сделал несколько длинных шагов вдоль кромок зонтов, укрывавших нас от дождя. Вечер, начинавшийся так красиво, грозил закончиться серьезной ссорой. –Это моя жизнь! И я живу, как хочу! Почему ты решаешь за меня? Почему я должен что-то обещать той, которая мне не нравится? Почему, скажи? – Я навис над ним, глядя ему в лицо с вызовом и злостью. – Почему все решают за меня? Я надоел тебе? Вчера я не видел отвращения в твоих глазах! – А ты хотел, чтобы я оттолкнул тебя? – вскричал он. Я на пару секунд ошалело застыл, гладя на него, не веря своим ушам. Потом резко развернулся и рванул прочь из кафе, бегом под проливным дождем, в начинавшуюся ночь. Прошло не меньше двух часов, когда я вдруг почувствовал тяжелую ладонь, опустившуюся мне на плечо. Промокший до нитки, но совершенно к этому безучастный, я сидел на лавке в каком-то сквере, положив руки на спинку сиденья и уткнувшись в них лицом. Когда закончился дождь, я даже не знал. Медленно, очень медленно я поднял голову и оглянулся. Север. Такой же мокрый, уставший, волосы сосульками свисают на плечи, плечи понуро опущены. Словно тень в окружавшем лавку круге света от ярко горящего фонаря. – Пойдем домой. Ты простынешь. Я качнул головой и вдруг резко оглушительно чихнул. – Пойдем же. Ты вымок до нитки. – Он приобнял меня за плечи и потянул к себе. Я встал, разминая затекшие ноги и, неудачно повернувшись, неожиданно ткнулся лицом в его куртку. Запах намокшей замши, кофе, сладкой ваты из цирка и мокрых волос внезапно показался мне таким родным, что я потянул носом, вдыхая его в себя. Поправил на себе джинсы, собираясь следовать за ним в темноту, но он вдруг взял в ладони мое лицо и поднял к себе, пытливо заглядывая мне в глаза. – Ты понимаешь, что ты единственный, кто мне дорог на этом свете? Я хочу, чтобы ты был счастлив. Только и всего. Что я должен был ему сказать? Что я буду счастлив только рядом с ним? Что мне никто не нужен, если его не будет рядом? Он бы просто рассмеялся в ответ. Я промолчал и ткнулся носом в его куртку, теперь уже намеренно. Мы зашли далеко в город, еще остановившись у кафе. Где были сейчас, я не знал и вовсе. – Подожди минуту, – произнес он, уходя чуть вперед. Я заметил голубоватый огонек мобильного в его руке, и понял, что он вызывает такси. Смотрел, как он крутит головой по сторонам, пытаясь найти ориентиры в незнакомом городе, кивает и что-то негромко говорит оператору, и сжимал кулаки от боли и досады. Да, сейчас он увезет меня в цирк, в наш вагончик, быть может, даже проговорит со мной всю ночь, но это все равно ничего не изменит. Я все так же буду далек от него, вот такого обманчиво-хрупкого, худого, с длинным носом-клювом, запавшими под глазами тенями и узкими губами, которые мне всегда казались длиннее, чем были на самом деле. Машину мы ждали молча. Он приобнял меня за плечи, и хотя стоять в обнимку двоим людям в насквозь промокшей одежде было совсем не приятно, ни он, ни я не сделали ни шагу друг от друга, пока скрипнувшее тормозами такси не остановилось в конце аллеи, по которой мы брели, то погружаясь во тьму, то меряя шагами яркие круги света. Не перестал он обнимать меня и в машине, толкнул к себе, и я прижался к его боку, начиная клевать носом и отчаянно зевая. Вид освещенного фонарями купола и желтого вагончика с яркой огромной надписью «Арлекин» заставил мое сердце радостно биться, будто в этих, огражденных разноцветными флажками нескольких метрах поля я мог, я знал как удержать его, как быть для него родным и понятным. – Одежду сразу снимай. Все, полностью. Придется развесить внутри, на улице снова срывается дождь. Надевай что-то теплое и ныряй под одеяло. И просуши полотенцем волосы. Не хватало еще простыть! – по-хозяйски скомандовал он, сбрасывая кажущуюся невероятно тяжелой мокрую куртку. Я быстро скинул все себя, как смог развесил сушиться и мгновенно исчез под одеялом, вытирая голову полотенцем. Кожа казалась мокрой и холодной, я еще раз чихнул и закутался в одеяло до подбородка. Он открыл шкаф, достал теплый плед и бросил его в меня, жестом показав мне – «укутайся». Я обернул вокруг себя теплый, пахнущий сигаретами плед и прижался щекой к колючей поверхности, вспоминая о том, как летом сидел, прикрыв им плечи у костра и слушал рассказы каких-то друзей Артура, нещадно дымивших и ругающихся матом через слово. Он в одних трусах и майке, набросив на плечи футболку рукавами вперед, переминался с ноги на ногу на вытертом коврике у колченогого столика, на котором сердито дымил старенький темно-синий электрочайник. – Пей горячим, как сможешь, – он ткнул мне в колени чашку, источающую пряный аромат малины и каких-то специй и коротко грустно улыбнулся. Я шмыгал носом и грел колени о чашку через плед, наблюдая за ним и иногда прихлебывая пахнущий летом, согревающий внутренности чай. Он сделал чай и себе, развесил на спинке стула промокшую одежду и натянул на себя домашние брюки и футболку. – Еще не хватало простыть. Нам неделю в Лестере стоять. А дожди, как я вижу, надолго, – сказал он, глядя в окно вагончика на освещенный фонарями пустырь. Я допил чай и кивнул. Говорить совсем не хотелось. Он тут же забрал чашку и поставил на стол. Выпил последний глоток и поставил свою рядом. – Ложись, согреешься. Укутайся и постарайся заснуть побыстрее. Завтра утром ставить шатер, а Фил хотел еще, чтобы вы с Томом и Стэном протерли тезу хотя бы у входа. В прошлый дождь мы ее выпачкали жутко! Стыдно в таком виде натягивать. Я улыбнулся краем губ и откинулся на подушку. Глаза закрыть не получалось, будто кто-то намеренно вставил в них спички, как только я коснулся щекой подушки. Мысли роились в голове, какие-то сонные, ленивые, я гнал тяжелые прочь, оставляя перед глазами только видение темного силуэта Севера на умытой дождем ночной аллее. Ожидая, пока скрипнет его диван, я подтянул колени и подвернул плед под озябшие ступни. Но Север внезапно отодвинул штору и присел перед моей кроватью на корточки. – Если бы я не хотел этого, ты бы не коснулся меня вчера, – он приподнял брови, давая мне понять, что я прекрасно знаю, о чем он говорит. Прошло несколько секунд, в течение которых мы смотрели друг на друга молча. Наконец он протянул руку и пригладил мои взъерошенные волосы. – Спи. Нас здесь еще не видели. Некрасиво будет зевать во время выступления. Я фыркнул, и он чуть улыбнулся в ответ, поднимаясь и поправляя за собой занавеску.