Небо пополам

— Ты что уже, совсем охренел, Нюнчик? — приблизившись к Северусу лицо к лицу, выплевывает крестный, презрительно окидывая взглядом его фигуру в одних черных брюках с блестящим поясом. Север не успел еще даже одеться после номера — его рубашку Флер повесила на ближайшие стропы. Терпеть не могу, когда Сириус называет его этим прозвищем. Если верить крестному, слово это появилось после того, как тот застал однажды Севера со следами слез на щеках. Причину этих слез крестный сообщить отказался, а на мои предположения принялся грубо и достаточно грязно выражаться — дескать, тот слишком мягкотелый, и зареветь ему — раз плюнуть. Небось, Лили тогда в очередной раз от ворот поворот устроила, или любимый нож сломался. «Это Север-то мягкотелый», — каждый раз свирепел я про себя. Уж кого, а своего напарника я считал просто образцом стойкости и терпимости, да и не только я так думал о нем. Как по мне, так мужчина, сильный мужчина, — а уж слабых в цирке не бывает, — который может позволить себе в исключительной ситуации пустить слезу — вдвое стоек и втрое силен. Хотя бы потому что не боится показать свою слабость. — А ты, как вижу, все пытаешься из себя что-то строить, шавка подзаборная? — Север ухмыльнулся в ответ. — Только, как всегда, строительного материала не хватает. Материшься тут, как последний алкаш в очереди. И какой пример должен брать с тебя твой крестник? — а вот собакой или псом Север в отместку в любом разговоре называл Сириуса после одного весьма забавного эпизода: как-то, напившись, крестный возьми да и ляпни, что в детстве в школьном спектакле играл пуделя Медоро С тех пор тот так и остался для Севера псом или псиной — отношения у них были более чем натянутые. — Ты моего крестника не трожь, — Сириус опасно понизил голос, выдыхая Северу прямо в лицо. — Я слышал уже, что ты себе позволяешь в отношении пацана. Ты что, сам педик и его педиком сделать хочешь?! Так я тебе не позволю, понял? При этих словах Сириус сильно толкнул Севера обеими ладонями в грудь, заставив того невольно сделать пару шагов назад. Я мгновенно влетел в пространство между ними, расставляя руки в стороны, словно удерживая их обоих на месте. — Сириус, Север, перестаньте, пожалуйста! — меня било неконтролируемой дрожью при мысли о том, что сейчас, после всего, мне придется еще и утихомиривать двух разгоряченных мужчин. Крестный в ответ только потряс кудрявой гривой и занял привычную стойку «а ну ты, иди-ка сюда» — выкатив грудь колесом, высоко вскинув подбородок, руками упершись в бока, — сразу становясь похожим на боевого петуха на ринге. Явно нетвердо державшийся на ногах, он готов был в пьяном угаре лезть на рожон с кем угодно. А тем более с Севером, которого всю жизнь ненавидел ярой ненавистью. — Позволялку отрасти сначала, — осклабился Север и взглянул на меня, — ты бы оделся, Гарри. Вечером прохладно. — И тут же снова перевел взгляд на Сириуса. — Педик, говоришь? — Всем видом выражая обеспокоенность, он нахмурился и сложил губы трубочкой, будто раздумывая. — Какая-то у тебя явная зацикленность на этом вопросе, не находишь, псина? Не пойму, что это? Что тебя так на педиках-то заклинило? Детская травма, что ли? — Попридержи язык, шут гороховый! — оттолкнув меня в сторону, Сириус попер на Севера, на ходу вынимая потертый от времени металлический кастет и демонстративно надевая его на руку. — Зубы тебе вмиг пересчитаю. Да и ухмылку твою клоунскую подправлю заодно. Север ухмыльнулся, глядя на него. Я же, видя, что напарник не проявляет агрессии, схватил крестного за грудки. — Сириус, перестань, прошу тебя. Мне никто ничем не угрожал, никто ни к чему не принуждал. Северус защищал меня и лечил, когда мне плохо стало после номера. Перестань, прошу тебя. Не надо! — я попытался убрать его руку с кастетом, но куда там. Такую шпалу шесть с копейками футов роста не так просто сдвинуть с места, заставить остановиться или хотя бы не размахивать руками. Ища зрительного контакта, я заглянул ему в лицо, но он неотрывно смотрел только на Севера напротив себя. Ему не меня защитить нужно было, ему подраться было охота — понял я, и по спине пробежали мурашки — нам всем сейчас не хватало еще между этими двумя драки. Мало нас с Миком для одного небольшого шапито. — Не мешай, Джеймс, — отодвинул он меня в сторону, — как обычно, крестный мой видел рядом с собой моего отца вместо меня, стоило ему потерять над собой контроль. — Нужно начистить физиономию этому носатому уроду. Я вдруг почувствовал, что он как-то застыл, наблюдая за происходящим перед своими глазами. Обернулся и едва удержал в себе смех — Север, порывшись в ящике с привезенным на днях оборудованием, выудил на свет алюминиевую лапу и медленно примерял отверстия для карабинов на собственные пальцы. Медленно так и задумчиво, сжимая лапу в ладони и поглядывая на Сириуса. Как обычно, его нестандартному взгляду на вещи стоило только позавидовать — ну додумался же! Лапа ведь действительно крайне похожа на кастет, а с его тонкими пальцами надеть ее таким же образом, как свое оружие надел Сириус, не составит труда. Мне на миг стало так легко на душе — Север явно держал себя в руках и даже относился к происходящему с юмором, не смотря ни на что. — Сириус, не дури, ну правда! Северу точно сейчас не до тебя — у него мама в больнице, ему ехать туда после выступления, такси будет с минуты на минуту, я сам вызывал! — попытался я воззвать к разуму крестного. — Ну успокойся, ей-богу! Север за моей спиной опустил голову и сжал зубы. Я замечаю это, уже почти отвернувшись. Прости, Север, в другое время я бы ни за что не сказал о таком, но сейчас крестный действительно помеха, и серьезная. Может, хотя бы это позволит мне остановить его. Сейчас не хватает только драки. К нам уже стали подходить другие — Артур, Фил, я услышал за спиной гнусавый шепоток Арчи, который явно радовался такому исходу дела. Еще чуть поодаль, открыв рот от изумления, замер Мик. — Что здесь происходит? — стараясь говорить достаточно громко, чтобы его слышали свои, но недостаточно, чтобы услышал кто-то со стороны, пробасил Фил. — Какого черта вы творите? — Да тут один паяц размалеванный немного с катушек съехал! — Сириус бросился вперед, пытаясь размашистым движением задеть Северуса. Тот, ухмыляясь, отклонился, не принимая никакой попытки вступать в конфликт. — Проучить нужно наглеца! — Прекратите немедленно! — Фил, не решаясь приближаться, пока пьяный Сириус то и дело размахивал в воздухе кастетом, попытался вклиниться сбоку между ними. — Сириус, ради всего святого! У нас дети в двух шагах! Здесь представление, а не пьяная драка! Убери это немедленно! Тот раздосадованно заскрипел зубами — слишком много народу собралось после выступления вокруг них двоих, несколько мужчин оттеснили его в сторону, позволяя мне обернуться уже к Северу и уйти вместе с ним в вагончик. — Такси будет через десять минут, — сказал я, торопливо переодеваясь в привычные джинсы и футболку. — Черт бы побрал Сириуса и его пьянки! Ты же успеешь? Север, будто только сейчас осознав, где он и что драться ему точно не придется, устало выдохнул — видимо, адреналин в нем зашкаливал. Он был слишком взвинчен, слишком нервничал и после того, что было до нашего выступления, и после него. «И во время, — внезапно понимаю я, — он очень боялся, что я не смогу, что мне снова станет плохо». Нахлынувшая волной, — видимо, я не менее взвинчен сейчас, — благодарность топит меня, как цунами утлую лодочку в волнах. Я быстро подхожу к нему и утыкаюсь носом в плечо. Ему, скорее всего, не до меня, но я не могу сейчас иначе. Север, против ожидаемого, тут же привлекает меня рукой к себе. Дышит в макушку и коротко касается губами волос. — Поедешь со мной? — говорит он. — Не хочу оставлять тебя с этим придурком. Я пропускаю мимо ушей нелицеприятное выражение о собственном крестном — в конце концов, он более чем заслужил его! — и радостно киваю в ответ. — Конечно! Ты же знаешь, я с тобой хоть на край света! Несколько минут мы стоим так, словно отгородившись от всего мира, без единого слова говоря друг с другом, пока Север, наконец, не отходит, устремляясь к столику для гримировки. Я быстро снимаю грим салфетками, как могу, прочесываю волосы. Быстро накидываю куртку, чтобы не замерзнуть на прохладном осеннем ветру, и встаю во вторую позицию. — Я готов! Север едва заметно улыбается в ответ, быстро стирает салфетками грим и хватает бумажник, который тут же отправляется в карман его кожанки. — Я тоже. Во двор мы выходим вместе и тут же натыкаемся на Мика. Тот смотрит на Севера, на меня и пытается комкано улыбаться. — Уже уезжаете? Я не удостаиваю его ответом, Север же внезапно останавливает на нем внимательный взгляд. — Не думаю, что ты настолько глуп, Микаэль, но все же предупрежу: не связывайся с Блэком. Он только на вид тактик и стратег, но планы и желания у него скачут, как пони по арене. То, что он пообещает, ты от него не получишь никогда, уж поверь моему опыту. Мик гневно фыркает. — За каким бы чертом мне понадобился этот мужлан? Я почти смеюсь. В чем, а в отсутствии вкуса Мика упрекнуть невозможно: не Сириус, пусть высокий и красивый, но размахивающий ножом и дышащий перегаром, а Северус — считающийся далеко не красавцем у всех, кто с ним не знаком, но сдержанный и немногословный аскет. Стервец знает, на что клевать, что стоит его внимания. — За тем, — оглядывая площадку и провожая взглядом идущих униформистов, произносит Север, — что он будет искать себе союзников в борьбе против меня. — Он опустил голову и вперил серьезный тяжелый взгляд в глаза Мика, — и не советую тебе в этой борьбе быть на противоположном берегу. Мик, загипнотизированный его взглядом, медленно моргнул и чуть скривил уголок губ, ухмыляясь. Уж действительно — с ним стоило сразу расставить точки над «и» и приоритеты. Северус обещал ему помощь с французским цирком, и Мик был бы последним идиотом, если бы сейчас пошел против своего будущего покровителя. Тот это тоже явно понимал. — Я на твоей стороне, — так же серьезно глядя Северу в глаза, ответил тот. И я почему-то в этот момент ему поверил. — Когда мы с Гарри вернемся, я сказать не могу, — Север вновь смотрел поверх головы Мика, — но к началу зеленого представления будем точно. Мик кивнул, поднимаясь в вагончик. Что-то из произошедшего за этот вечер заставило его несколько измениться в отношении нас двоих. То ли серьезность, с которой Север был готов защищать меня во всем, то ли нападение Сириуса, то ли этот наш поцелуй на глазах у всех. Я не мог сказать, что именно, но однозначно нечто из произошедшего подействовало на него отрезвляюще. По крайней мере, сейчас он не кривлялся и не строил глазки Северусу, не подначивал меня и не лез в то, что его не касалось. Он даже скрылся в вагончике сразу же, не оставаясь на поговорить, не провожая нас с Севером взглядом, не пытаясь задержать и втянуть в разговор. А вот кто и ждал и тут же попытался этот разговор с нами завести, так это Сириус. И я, и Север уже видели подъехавшее к шатру такси, которое я вызвал для своего напарника, и задерживаться для обмена любезностями с крестным ни он, ни я совершенно не планировали. Однако у Сириуса на это были явно свои планы. Едва завидев нас, вышедших из вагончика, он поспешил нам наперерез, уже на ходу выкрикивая оскорбления и призывы к выяснению отношений. — Сириус, реально не до тебя, — я намеренно чуть обогнал Северуса, пытаясь с серьезным выражением лица утихомирить крестного, донести до него то, что нам и некогда, и незачем сейчас сталкиваться с ним. Но Сириус не был бы Блэком, если бы отступал, даже прекрасно понимая всю абсурдность своих претензий. — Давай не будем сейчас, — продолжал я, становясь между ним и Северусом и удерживая первого от того, чтобы броситься на последнего. — Мы с Севером едем в больницу, у его матери инсульт, вот реально не до разборок, пойми. Сириус, похоже, не слушал меня от слова совсем. Отодвинув в сторону, он, видимо, совершенно не заметил моего присутствия, направившись сразу к Северу. — Нюниус, хватит уже прикрываться мальчишкой! Думаешь, я позволю тебе использовать его, как свою игрушку? — он наступал на Северуса, склонив голову и рыча, — не думай, что если он сирота, за него заступиться некому! У мальца есть я, и я не дам превратить его в педика, понял? Северус устало выдохнул и закатил глаза. Я его в этот момент очень даже понимал. — Блэк, — произнес он четко, беря меня под локоть и уводя с собой, — дай мне вернуться из сегодняшней поездки и отработать «зеленку», и я весь твой. Хоть на ножах, хоть на кулаках, хоть на шпагах. Как захочешь. Сейчас мне реально не до тебя. Да и такси наше уже здесь, — он указал подбородком на подъехавшую машину. — Да хрен ты угадал, Нюнчик! — взревел крестный, — ты получишь хороших прямо здесь и сейчас, — он выразительно ткнул пальцем в сторону земли под своими ногами, — или я не Сириус Блэк, черт возьми! Еще не хватало, чтобы ты таскал за собой мальчишку! Я не позволю тебе забрать его отсюда. Здесь он хотя бы под моим присмотром! Северус громко скрипнул зубами. — Где ты и все остальные были, когда мальчишка рос без отца и матери, когда ему не с кем было даже словом перемолвиться, — пробурчал он себе под нос. И, продолжая движение к машине, так же крепко держа меня под локоть, он отвернулся в сторону, оставляя Сириуса позади. Я было решил, что он зря это сделал, но Северус никогда не оставлял угрозу без внимания. Крестный в ответ на такое неуважение к себе любимому резко двинулся в нашу сторону, выбрасывая в воздух нож-бабочку, колесом проворачивая его в руке и выставляя лезвие вперед. Но Северуса этот маневр врасплох не застал. Он медленно, не спеша развернулся всем корпусом в сторону Сириуса и даже не опустил взгляда на его руку, продолжая тяжело и безотрывно смотреть тому в глаза, как и раньше. Зато я не на шутку переполошился. Да, Север занимался ножами больше, чем я жил на свете, но одно дело — манеж, другое — пьяная драка в полутьме за форгом. Уже было почти темно вокруг, и происходящее могло реально закончиться плачевно для нас всех. Сириуса же происходящее словно подстегивало — видя перед собой только кривую ухмылку Севера, он наступал, делая выпады ножом то сверху, то снизу. Не выдержав, я оббежал его со стороны, обхватил со спины за локти и рванул на себя. — Сириус, прекрати! — пытаясь удержать его на месте, заорал я. — Не влезай в то, что тебя не касается! Мне никто не сделал ничего плохого! А Северус спас мне жизнь! Крестный попытался вырваться из захвата, но я вцепился в него, как клещ. Остановившийся впереди в паре шагов Север внимательно следил за ножом в его руке. — Слышишь меня? Оставь Северуса в покое! — я потянул его в сторону, пользуясь тем, что он все же некрепко стоял на ногах. Пятясь с ним почти в охапку, я не заметил, как задел строп ногой и потерял равновесие. А Сириус, который и без этого шатался, как осот на ветру, влекомый моим накренившимся телом, по инерции тут же завалился на меня сверху. Пытаясь удержаться в пространстве и понимая, что сейчас будет падать навзничь, он выбросил руку с ножом назад. Я успел только заметить, как блеснуло в свете ночного фонаря лезвие, и как Северус, все это время не сводивший с него глаз, бросился вперед, буквально нам под ноги, хватая лезвие рукой плашмя. — Север! — выдохнул я, падая на спину и принимая на себя тяжелое неповоротливое тело крестного. Худой-худой, а навалился, потеряв равновесие, так, что я едва смог оттолкнуть его в сторону. Север же, продолжая удерживать рукой нож так, чтобы лезвие не задело ни пальцев, ни ладони, поймал его рассеянный взгляд и проговорил очень серьезно: — Если бы я сейчас не поймал твой этот кишкоправ, он бы сейчас торчал в бедре твоего крестника. В лучшем случае — в бедре. В худшем — в боку. Ты так беспокоишься о его ориентации, что едва не погубил его самого, — голос Севера стал холодным и резким. — К твоему счастью, мне реально сейчас не до тебя — есть дело поважнее твоей пьяной рожи. Проспишься и решишь, что мы не договорили — жду в любой момент в своем вагончике. Понял? Повисший в воздухе Сириус, которого Север удерживал от падения, сжимая в руке лезвие его ножа, рухнул навзничь, как только Север резким движением ребра ладони по запястью заставил его выронить тот на землю. — Хотя бы пугалку посерьезнее взял, — хмыкнул Север, подхватывая нож и молниеносно проворачивая его в руке несколько раз — вперед и назад. — Он же даже не заточен. — Большой палец его скользнул по лезвию. — Убери, не позорься. Нож упал на живот Сириуса сложенным и застегнутым на крошечный замочек на рукояти. Тот злобно захрипел, пытаясь подняться, выругался цветистой тирадой и ткнул в стоявшего над ним Севера указательным пальцем. — Не думай, что я так оставлю это, Нюнчик! — он скривился, забирая свой нож в карман пиджака. — Не смей приближаться к мальчишке, понял? Север вскинул брови, что должно было означать нечто вроде «ничему дураков опыт не учит», и, обхватив меня рукой за плечи, поспешил к остановившемуся у ограды цирка такси. — Безусловно, псина, — блекло, без эмоций проговорил Северус, открывая дверцу и приглашая меня внутрь. Я тут же занял место на заднем сиденье и поймал взглядом оставшегося позади крестного — слава всем богам, он не последовал за нами. Дверца закрылась за опустившимся на сиденье рядом Северусом, отсекая нас от остального мира, и я тут же всем телом прильнул к своему напарнику. «Все будет хорошо», — хотелось сказать мне, глядя ему в глаза, проводя ладонью по его щеке, на которой еще остались едва заметные разводы от смытого впопыхах грима, но он смотрел в другую сторону. Я буквально чувствовал, как напряжена его спина и плечи, как он нервничает сейчас. К больнице мы ехали в полном молчании. Говорить было не о чем, да и не время. Каждый понимал, что выходка Сириуса — это лишь первая ступенька на долгом пути сопротивления. Его — нам, нашего — всему миру. Если даже в мелочах мы позволим себе быть близки, разрешим хотя бы касаться, обнимать друг друга, смотреть друг на друга так, как обычно смотрим, разговаривая без слов, одними взглядами, нам еще предстоит и предстоит сражаться — и против Сириуса, и против Фила, которого вся эта ситуация жутко бесила, и против всех тех, кому станет поперек горла наше тихое счастье на двоих. Но сейчас это было где-то впереди, в дымке грядущего марева, а здесь сейчас была проблема серьезнее, и Северус не мог не думать о ней все то время, что не был на канате, не стоял под куполом цирка, балансируя на тонком шесте наедине с самим собой, своим прошлым и настоящим. Мне пришлось ждать и ждать долго. Север говорил с врачами, тоже ждал, обсуждал с человеком в белом халате какие-то анализы, хмурился, вновь искал кого-то из врачей и снова ждал, а потом я уже один остался в холле, поджидая его после посещения матери в палате, и, едва завидев выходящим, понял — новости терпимы. Север нервничал жутко, но все же я видел — он немного расслабился, опустил плечи, дал себе выдохнуть. Прогнозы, по словам врачей, были не так плохи. Его попросили покинуть палату на время процедур, и он тут же вернулся назад, ко мне, а я улучил минуту и утащил его в сторонку. Сунул в руки купленный тут же в автомате стаканчик с кофе, вкуса которого, мне кажется, он и не почувствовал, и уселся рядом на диване в холле для ожидания, украдкой найдя его руку и переплетя наши пальцы. Он казался сейчас таким беззащитным и потерянным, что мне становилось жутко. Даже в самые тяжелые минуты я не видел его таким: он ощущал себя очень беспомощным, неспособным никак повлиять на ситуацию, и оттого незначительным и ненужным. Я видел это в его глазах, в тех взглядах, которые он бросал на врачей и открывавшиеся-закрывавшиеся перед нами двери, по тому, какой холодной была его рука, по изгибу бледных губ и излому бровей. Он не мог управлять тем, что происходило, не мог вмешаться, не мог повлиять на это ни силой воли, ни усердным старанием. И эта невозможность давила ему на плечи, заставляла согнуться и опустить голову. Чего я боялся больше всего — это стать обузой, перегнуть палку в стремлении поддержать, в попытке быть ближе, подставить плечо. Затмить своим желанием быть рядом ту поддержку, в которой он нуждался, сам того не понимая. Взять его за руку там, где он захочет обнять себя, заглянуть в глаза там, где он захочет отвернуться, скрывая эмоции. И потому очень нервничал, постоянно ловя эту грань, рубеж между нужным Гарри и навязчивым Гарри. Но когда Север внезапно, глядя в сторону и откровенно нервничая, сам сжал мои пальцы в своих, а потом коротко полоснул по мне взглядом и криво улыбнулся, сомнений не осталось: я был нужен. Ему трудно было показать это, трудно проявить свою слабость, свою неуверенность в том, что все, что происходит сейчас — правильно, что все его поступки — обоснованны и своевременны, но я был нужен ему, я был для него важен. Я был нужен и когда он, нахмурив брови и пытаясь уловить, понять и впитать каждое слово, слушал говорившего с ним врача, и когда пришлось долго ждать в коридоре на диване, то и дело ловя падавшую на грудь голову — все же позади оставался рабочий день, как обычно, нелегкий, поездка и теперь долгое ожидание. Я был нужен, когда Северус, видимо, позволивший себе минуту слабости, чуть отпустил натяжение своих бесчисленных лонж, державших его в балансе, и задремал сидя, обессиленно склонившись головой на мое плечо. Я был горд необычайно, я сидел с таким видом, будто мне здесь пару минут назад прикололи на грудь медаль героя. Шутка ли: Северус доверился мне настолько, что пусть на это короткое мгновение, от силы несколько минут, но принял мою помощь, позволил мне следить за ситуацией вместо него, остаться на страже в этой нелегкой ситуации. И я боялся дышать, боялся пошевелиться и избегал моргать лишний раз, чтобы только не потревожить его, не нарушить его короткого отдыха. Мы даже не заметили, как на город спустилась ночь. Сидя рядом на диване для посетителей, почти не разговаривая друг с другом, держа один другого за руку и дыша в такт, мы не нуждались ни в часах, ни в любых убийцах времени, которые предлагала нам больница: лежавших на столе журналах, бубнившем рядом телевизоре, автоматах с едой и кофе. Мы были друг у друга, и этого было достаточно для того, чтобы ощущать тепло тела другого человека, чтобы занимать мысли, чтобы не скучать, сколько бы времени ни пришлось просидеть здесь почти неподвижно. Было уже почти десять, когда Северуса вызвали в палату снова. На этот раз он исчез всего на несколько минут и тут же подошел ко мне. Слова, которые он произносил, вызывали во мне яростный протест. И хотя я прекрасно понимал, что Северус прав, легче мне от этого не становилось. Мама плакала после перенесенного потрясения и просила его побыть рядом, на что Северус, конечно же, ответил согласием. Более того, он собирался заночевать в больнице у ее постели. Меня же отправлял на такси обратно к цирку, чего я категорически делать не хотел. — Мне не трудно, Север. Что я, ребенок? Подумаешь, ночь не посплю. Да и то — подремаю где-то рядышком с тобой пару часов и делов-то. Северус же был непреклонен: — Нет, Гарри. Об этом и речи не может быть. Нам нужно завтра «зеленку» отработать — нельзя так подводить всю труппу — мы задействованы с тобой в двух номерах. Что это будет, если два номера сразу слетят из программы? Нет и еще раз нет. Он взял меня за плечи и нагнулся, чуть исподлобья внимательно и серьезно заглядывая мне в глаза. — Напротив — ты сейчас вернешься и обещаешь мне, что сразу же ляжешь спать. Не думай о моих проблемах, отдохни нормально. Хотя бы ты будь свежим и выспавшимся — ты будешь мне нужен. Я нахмурился — что-то такое было в его словах. Какой-то смысл он вкладывал в них кроме того, что лежало на поверхности. — О чем ты? — склонив голову к плечу, я так же внимательно обегал взглядом его лицо. — Мне понадобится твоя страховка. Если я где слажаю после этой ночи или буду слишком погружен в свои мысли, меня поддержишь ты. На земле. Хорошо? Я мгновенно кивнул, как всегда соглашался без раздумий на любую просьбу помочь ему, но тут же открыл рот для возражений. Однако Север мгновенно прикрыл мне губы горячей ладонью. — Здесь ты ничем не поможешь мне, пойми. Я проведу ночь у постели матери, — он бросил короткий взгляд в сторону, — кто знает, сколько времени мне еще выпадет побыть с ней рядом, — взгляд вновь вернулся ко мне и стал суровее, — а тебе я поручу очень важное дело, которое не поручал никому и никогда. Я был готов для него на что угодно, я без раздумий выполнил бы любую его просьбу. Но то, что он произнес, привело в изумление даже меня. — Ты проверишь все аппараты за меня и за себя. Мой канат, наши тросы, лонжу, мой пояс. Так, как это всегда делаю я. Договорились? Тяжелый внимательный взгляд остановился на моем лице, а я не знал даже, как мне реагировать на это. Такая просьба выходила за всякие рамки — проверять аппараты, канаты и тросы Северус не то чтобы никому не доверял, он бы голову снес любому, увидев свои рабочие инструменты в чужих руках. Для любого циркового реквизит — священен, его не дают в руки никому, с ним связана целая куча суеверий и предрассудков, к нему нельзя даже близко подходить не то чтобы постороннему, а даже своему. Только себе самому артист мог доверить такое. Это было больше, чем поручение. Это было, черт его возьми, признание. Я даже сглотнул сухим горлом от напряжения. Сердце так билось в груди, что готово было выскочить наружу. «Северус доверил мне проверить канат», — только и крутилось в моей голове. Одна фраза, как конь по манежному кругу, снова и снова. Он доверил мне свою аппаратуру, свои канат, лонжу, пояс. Все цирковые боги, что я мог ответить на это? — Да, я доверяю тебе так же, как себе, Гарри, — поняв правильно мое смятение, произнес он. — Эта ночь будет нелегкой, но ничего. Это выступление закроет сезон, уж зеленку-то я вытяну в любом случае. — Он попытался улыбнуться. — Я знаю, ты не подведешь меня. Его глаза на какое-то мгновение отразили настоящую нежность, и я чуть было не сорвался, чтобы броситься ему на шею. Обнимать, прижимать к груди, шептать, что я никогда его не подведу, что я разобьюсь в лепешку, чтобы все прошло идеально, что я горд и счастлив тем, что он так мне доверяет. И еще кучу всякой всячины, которую он, даже не напрягаясь, мог бы пролистать на моем лице и без меня, прекрасно зная каждое мое слово. Но я попытался быть по-настоящему взрослым и серьезным. И сказал как мог коротко: — Я не подведу тебя. Проверю все десять раз, обязательно. Можешь на меня положиться, Север. Он кивнул — коротко, грустно, как будто эта ночь должна была отнять у него намного больше сил, чем он мог бы себе позволить ей отдать. И мне вновь до боли захотелось прижать его к себе, коснуться губами лба, прикрытых глаз, упрямо сжатых губ. Но я понимал — ему не до меня. Ему не до чего. И все, что я смогу сейчас сделать для него, все, чем смогу выразить свое отношение, выказать свою любовь, оправдать его доверие, заслужить его благодарность — помочь ему, сделать все так, как делал он перед номером, наконец действительно оправдать свое нахождение на том конце лонжи. В тот момент, когда я правда буду нужен ему, подставить руки и дать опереться на свое плечо. И я сделал бы это, даже если бы все силы мира встали против меня. Он кивнул мне, отпуская, но тут же поймал за руку и снова развернул к себе, на миг прижимая к груди. А после коснулся коротким поцелуем моего лба, и ушел легкой быстрой походкой, будто не было ни больницы, ни запаха лекарств вокруг нас, не было будущей бессонной ночи и всех проблем, которые так внезапно свалились на его голову. Я постоял еще пару минут, коснулся ладонью лба в том месте, где к коже мягко прильнули его губы, и вышел во двор больницы.

***

Когда я вернулся в вагончик, Мик уже спал. Точнее, я был уверен, что спал, пока не закрыл за собой дверь на ночь. Он тут же поднял голову с подушки и удивленно воззрился на меня. — А Север? Он не придет ночевать? Меня внезапно просто придавило ощущением нашего с Северусом единства и отстраненности всего прочего мира. Только я знал, где и как мы провели все это время, как близки были — и телесно, и духовно, как много нежности он вложил в свои касания к моим пальцам, в свой поцелуй напоследок. Все остальные, весь мир были где-то там, далеко, в других вселенных, бесконечно далеких от нас двоих, когда я был рядом с ним, когда я держал его за руку и был ему действительно нужен. — Приедет утром. Спи, — коротко шепнул я. Быстро смыв в душе лак и блестки с волос, я разделся и нырнул в постель, укрываясь одеялом до самого подбородка. Этот мир не знал самого главного — Север доверил мне аппараты, свои тросы, канат, лонжу, пояс. Что могло быть выше этого? Ей-богу, произнеси он «я люблю тебя», я не был бы и вполовину воодушевлен. Такое было еще ярче, еще откровеннее, еще важнее для меня. Это доверие горело поцелуями на моих губах, касаниями на моей коже, взглядами, в которых было все, чего только можно было пожелать. Северус доверил мне свою жизнь, он доверил мне себя. А еще сегодня он поцеловал меня. При всех. И я прекрасно понимал, как важно это для нас обоих. Как много шагов будет сделано между нами двумя после этого, как близко мы подойдем друг к другу после этого дня. Я был слишком взвинчен и возбужден всеми произошедшими событиями, чтобы нормально заснуть, а потому ворочался не меньше часа, прежде чем мои веки наконец потяжелели. Однако долгожданный сон облегчения не принес — проснулся я еще более взбудораженным и беспокойным, чем ложился. И виной тому был сон. Тяжелый, неспокойный, в котором я, как мне казалось, метался по кровати. Который ни на миг не дал мне расслабиться и забыться. В этом сне Северус падал. Почему-то не со своего каната, а с моей трапеции. Но от этого было не легче. Я видел, как он становится на перекладину ногами, как я почему-то держу его лонжу, пассирую его во время трюка, но лонжа, которую я четко ощущаю в своих руках, внезапно трещит и рвется. А Северус смотрит мне в глаза и… падает. Я вижу, как его рука скользит по перекладине, как он обрывается и летит вниз. Я кричу, бегу к нему, я ничего не вижу в полутьме от ужаса, мне приходится отчего-то пробираться к нему сквозь толпу людей вокруг. Я расталкиваю всех, рвусь вперед, успеваю заметить его белое лицо, неестественно вывернутую шею и струйку крови, текущую из уголка его рта. Но в тот момент, когда я, наконец, выбегаю на арену в том месте, где только что лежал он, остановившимся взглядом взирая на пространство перед собой, манеж пуст. Его нет. Я кручу головой, кричу, зову его, шарю руками по чужим лицам, рукам, иронично изогнутым губам, ощупываю манеж. Но его нет, я потерял его, он исчез. Очнувшись, я долго приходил в себя после этого сна. Пробормотав обычное при таком пробуждении «Куда ночь, туда и сон», я обхватил руками голову и едва не взвыл. Убедить Севера не выступать сегодня просто не удастся — это я знал наверняка. Он мало того, что упрям, так еще и горделив до невозможности — пропустить свой финальный выход сейчас, когда после крайнего в этом сезоне выступления цирк на рождественские каникулы уходит в небольшой отпуск? Еще чего. Его номер — гвоздь программы, он всенепременно исполняет его на первом и на заключительном представлении, без него цирк пуст, без него мы все — лишь сборище актеришек без лица и имени. С ним же «Арлекин» — это стать и гордость, это мастерство и талант. Это красота и грация. Он ни за что не согласится остаться сегодня внизу, на арене, не выйти на канат, не завершить программу, как положено. Я вновь испытал это чувство безысходности, обреченности, как тогда с Мэд, только теперь я знал, как близко к своей потере могу оказаться, как могу в один момент потерять свое счастье, как дорого могу заплатить за свою беспечность. Хотелось просто заорать, ударить кулаками по постели — все мои опасения и страхи тотчас разобьются на осколки, как только я попытаюсь донести их до Северуса. Все, что я увидел и ощутил, будет лишь кошмарным сном, видением, вызванным тревогой и усталостью. Я не знал, как, какими словами передать ему то отчаяние, которое ощущал. Он сейчас был слишком погружен в другие переживания, в другую беду, боролся с тем, что от него никак не зависело и старался изо всех сил держать себя в руках. Мне было никак нельзя сейчас расшатать его, нарушить хрупкий баланс, который удерживал в относительном спокойствии его состояние, и я ни за что не стал бы этого делать, тем более перед выступлением, но мои инстинкты визжали сиреной, а не обращать внимания на них было себе дороже. Однажды я уже внял их воплям и не ошибся — они меня не обманывали. — Голова болит? — придав своему тону оттенок заботы, осведомился Микаэль, сладко потягиваясь в своей кровати. «Доверие, а особенно доверие Северуса — это еще и огромная ответственность», — произнес я самому себе. Я не мог расслабиться, как сейчас Мик, потирающий глаза в своей постели. На мне каменной плитой лежало обещание. Мое обещание Северу. И я намерен был потратить все силы и время на то, чтобы его выполнить, пусть для этого мне придется проверить то, что не проверялось никогда. Пусть даже сделать это трижды. — Нет, — буркнул я, садясь в кровати и с сосредоточенным видом оглядывая комнату, будто видел ее впервые. Нужно было быстро привести себя в порядок и отправиться в купол на быстрый осмотр наших с Севером аппаратов. Если кто сегодня решит пошутить, как это обычно было принято во время «зеленки», принять меры придется заранее. А в том, что шутки и подколы будут, я даже не сомневался. Традиция «зеленого» выступления была на то и традицией, чтобы ее соблюдать. Зачастую именно курьезные случаи этого дня мы все потом долго вспоминали во время очередного банкета. Сегодня же ни мне, ни Северу было не до того. Ему — потому что, уставший и невыспавшийся, он вряд ли будет расположен к этим самым шуткам, а мне после увиденного во сне хотелось вообще выставить из цирка всех, включая зрителей, и дать Северу отработать его номер в тишине и покое. Цирк сегодня был особенно весел и приветлив. В отличие от неба — грозового, сизого, предвещавшего то ли дождь, то ли жуткий ветер. Каждый улыбался и всем своим видом выказывал мне свое расположение. Все порядком устали за сезон и теперь мечтали об отдыхе. Кто с любимым человеком, кто в кругу семьи, но непременно вдали от работы, шумной зрительской толпы, повседневного риска, мгногоголосья запахов и звуков манежа, кочевой жизни и спартанских условий. Я поднял взгляд к небу и всмотрелся в облака, пытаясь в их очертаниях увидеть нечто пророческое. Понимая, что пройдет всего несколько часов этого дня, и я уже буду знать, чем он закончится, как мы завершим сезон, каким приедет к шатру Север, как он выступит, я невообразимо хотел заглянуть в это будущее хотя бы одним глазком. Узнать самое главное — каким будет этот день. Буду ли я смеяться счастливо, когда он закончится и мы разбредемся по вагончикам с чувством приятной легкой усталости и глубокого удовлетворения этим сезоном, своей работой, сегодняшним выступлением. Или день выдастся суровым и тяжелым, заставит меня нервничать и переживать за Северуса, остаться не у дел со своей ненужной несвоевременной помощью. Мне так нужно было это знать, что я готов был на все, что угодно, только бы тайна хотя б немного приоткрылась, только бы приподнялась завеса над этим днем, еще только начинавшимся в нашем шапито. Но облака молчали, медленно и тяжело скользя по небу, так низко и угрюмо, что от этой ложащейся на плечи тяжести хотелось взвыть. «Так, прекрати это, слышишь? Все будет хорошо. Ты обязан быть собранным и внимательным за двоих, ты обязан быть уверенным за двоих. Север поручил тебе самое важное задание в твоей жизни. И ты просто обязан выполнить его блестяще. Никаких упаднических мыслей, никакого нытья, артист. Ты идешь и делаешь», — произнес я, обращаясь к себе самому, но голос в голове при словах «все будет хорошо» звучал почему-то Северуса. В этот день все будто сговорились — каждый считал своим долгом пристать ко мне с вопросами и разговором, спросить, где Север, как дела с его матерью, когда он планирует приехать, как я хочу провести эти каникулы, видел ли я обалденный магазин елочных игрушек на соседней улице, какой холодный нынче конец ноября. Через несколько часов я, все время пытавшийся избежать назойливого внимания и сосредоточиться на проверке наших с Севером аппаратов, уже начинал всерьез звереть. Ну неужто не видно, что я занят? Неужто незаметно, что разговаривать я не настроен? Немалую лепту в происходящее ожидаемо внес Микаэль. Появившись в куполе, он тут же заметил меня. — А чего это ты возле аппаратов Севера трешься, дорогой сверчок Джимини? — улыбаясь, словно Чеширский кот, промурчал он. — Не учили, что чужой реквизит трогать нельзя? Или думаешь, Север тебе за это голову не снимет? Я перевел на него недоуменный взгляд. — Кто-кто? — Сверчок Джимини, что, не помнишь? Персонаж такой из Пиноккио. Всех жизни учил, на правильный путь наставлял, — фыркнул он. — Точная копия тебя. Не помню, чтобы я когда-то кого-то чему-то учил, но у Мика явно свой взгляд на вещи, с ним пререкаться — себе дороже. — Север поручил мне проверить его канат и лонжу, — произнес я, стараясь, чтобы голос не выдал гордости, которую я испытывал, произнося это. Для меня же будет лучше, если Мик не поймет, до какой степени я взволнован этим, как дорожу доверием Северуса и что все это вообще значит для меня. Ну доверил и доверил, ему-то что? Может, я часто это делаю, ему почем знать? Однако здесь я Мика явно недооценил. Он понял сразу и все, оценил весь масштаб происходящего и на несколько секунд даже изменился в лице. — Доверил тебе? — произнес он так, словно я зачел ему соглашение, по которому «Арлекин» со всеми работавшими в нем артистами ныне и вовеки веков переходил в мое личное пользование. — С чего бы это он тебе такое доверил? Мне бы пожать плечами, оставить его вопрос без ответа, но та реакция, с которой он принял мои слова, заставила меня на несколько минут утратить контроль над ситуацией, позволить своему тону стать высокомернее, взгляду — загадочнее, а носу задраться до самого купола. — Да, поручил мне, потому что доверяет, — не глядя на ненавистного мне третьего обитателя нашего вагончика, произнес я. — Что здесь такого? Мика явно передернуло от этих слов. «Доверяет тебе», — было написано буквами в метр на его лбу. Ему ситуация эта явно не понравилась. Совсем не понравилась. О чем он не преминул сообщить мне. — С чего бы ему доверять тебе такие личные вещи? Насколько я знаю Севера, он свой канат никому в руки не дает, а тем более, если его самого здесь нет. Ты, небось, вызвался самовольно? Иначе я не поверю, что Север сам, по доброй воле бы пошел на такое. — Тебе делать нечего? — разозленный, уже не столько его словами, сколько своей несдержанностью, рыкнул я. — Тебе скучно? Пойди порепетируй, если заняться нечем! Я сказал — Север доверил мне подготовку номера, значит — доверил. И говорить больше не о чем! Мик не на шутку взбеленился. Принявшись размахивать руками, он, как мог, привлекал внимание к нам двоим. Проходивший мимо Фил тоже заинтересовался происходящим и подошел ближе. — Где это видано, правда? — тут же обратился к нему стервец. — Север ему, видите ли, поручил. Да Север и близко бы не подпустил тебя к канату, будь он здесь! Фил внимательно осмотрелся, недоверчиво прищурив глаза, покосился на трос в моих руках, на мои промасленные перчатки, перевел взгляд на мое лицо и прищурился еще больше. — Где Северус? — произнес он, нюхом опытного заговорщика чуя в воздухе назревающий скандал. — Он в больнице у матери. Приедет к началу представления, — четко, глядя ему в глаза, произнес я. Вот с Филом действительно нужно было коротко, веско и по делу. — К началу, говоришь? — он перевел взгляд на канат под куполом, лонжевой пояс Севера в моих руках, снова на мои перчатки и нахмурился. — Тогда какого черта его реквизит в твоих руках? Я выдохнул, изо всех сил стараясь не нервничать, говорить спокойно и уверенно. — Он попросил меня подготовить канат и пояс к номеру, — произнес я, медленными плавными жестами указывая на канат над своей головой и пояс в своих руках. — Он может задержаться, и чтобы не терять времени… Фил едва не задохнулся от негодования. Весь покраснев за считанные доли секунды, он навис надо мной, тяжело дыша мне в лицо жареным мясом и луком. — Задержаться? Вы тут что все, совсем страх потеряли?! Я уже не знал, что лучше — настаивать на том, что в больнице Севера могут реально задержать, и лучше, если его реквизит будет полностью готов к номеру, или заверить Фила в том, что напарник мой непременно успеет к началу, оставить в покое его реквизит и заняться им снова позже, когда Фил успокоится и отойдет в сторону. Больше всего мне не хотелось подставить Севера, акцентировать внимание Фила на том, что тот, возможно, не успеет на парад-алле. — Фил, его мать в больнице, у нее инсульт был, ты же знаешь, — начал я как можно медленнее и серьезнее, глядя ему в глаза, — неизвестно, как быстро она поправится, и как много времени Север сможет провести с ней… — я надавил на человечность и понимание. Но не с тем собеседником. Фила каждое мое слово, кажется, выбешивало все больше. — У нас заключительное выступление в городе! — заорал он мне в лицо. — За-клю-чи-тель-но-е! Неужели так трудно отработать свой номер и ехать в больницу? Это так трудно?! — я прекрасно видел, что он намеренно утрирует, намеренно заводит ситуацию в тупик, заставляя меня оправдываться и ощущать себя неловко, но не мог сбить его с этой дороги, как быка, несущегося на красную тряпку. — Он отработает и уедет, — стараясь говорить так же спокойно и твердо, произнес я, — номер свой он отработает, и я отработаю. Об этом и речи нет, Фил. Все под контролем. Ух, стоило мне произнести эти долбанные несколько слов, в него словно бес вселился! Я даже мысленно выдохнул и закатил глаза, когда он набрал в легкие воздуха для очередной громогласной тирады. — Еще бы об этом речь шла! Да, не хватало только вам с ним подвести меня на «зеленке»! Это уже было бы вообще ни в какие ворота! И так половина сезона коту под хвост с вашими разборками и драками, так еще и заключительное выступление вы мне сорвете! — Да никто его не сорвет! — не выдержав, рыкнул я. — Все, как всегда. Чего ты взбеленился в самом деле? Север приедет и отработает свой номер, я отработаю свой. Чего ты… Я хотел уже сказать «разорался», но вовремя прикусил язык. Не хватало еще, чтобы он реально вышел из себя. И без того на его вопли уже оборачивались все, кто входил в купол и выходил из него. Вот умел же человек устроить истерику на пустом месте! — Все под контролем, говоришь? — с угрозой в голосе повторил он мои слова, — ну-ну. Я посмотрю, как у вас все под контролем! — он указал на пояс в моих руках. — Только попробуйте налажать в сегодняшнем представлении — полетите на улицу оба! Мне надоело закрывать глаза на все! Мало того, что вы ведете себя… — он выразил мимикой и размашистыми жестами рук все, что думал о близости моей и Северуса, о нашем поцелуе, которому он стал свидетелем, — так вы еще и программу мне сорвете! Только попробуйте налажать сегодня! — короткий толстый палец энергично замелькал у меня перед глазами. Я смог по-настоящему выдохнуть только когда увидел, как он удаляется прочь, но оставался еще Мик. И с ним не было и на минуту легче. — А если ты что-то сделаешь не так? — с притворным ужасом он ткнул в пояс на моих руках, потом в канат над нашими головами, — не так, как Север делает. Он же готовит трос и канат под себя, а тут ты… — он сморщил нос, показывая, что уж он-то точно не доверил бы мне свой реквизит. — Этого не будет, — коротко резко рявкнул я, отходя в сторону. Как мне надоело внимание к моей персоне всех и вся! Сейчас на мне лежала двойная ответственность, я должен был быть как никогда сосредоточен и внимателен, а получалось как раз наоборот. Черт бы побрал и Фила, и Мика, и всех остальных, кому наша с Севером взаимная привязанность становилась костью в горле. Намеренно отвернувшись спиной, я продолжил демонстративно заниматься канатами, блоками и тросами, проверил по несколько раз все, что мог и даже то, на что сам Северус никогда не смотрел. Вернулся в вагончик, заметив стоявших у дальней ограды Мика в компании моего крестного, о чем-то оживленно перешептывающихся, и только в родных стенах наконец опустил напряженные плечи. Костюм Северуса, его баночки и тюбики с гримом, любимую расческу — я проверил все. Достал из шкафа баллончик с канифольным спреем и, немного поразмыслив, нанес слой канифоли на рабочую обувь Севера. Только убедившись, что сделал все, что мог, все, что всегда делал Северус, я позволил себе вернуться в купол и порепетировать свой номер на трапеции. Постепенно нервозность уходила, я успокаивался. То напряжение, которое мне довелось ощутить при общении с Миком и Филом, словно позволило мне выпустить из себя излишний пар. Я ощутил себя почти счастливым здесь и сейчас, убеждая самого себя, что сделал все, что было нужно, и даже больше. Сейчас я был в этом уверен и почти спокоен в ожидании возвращения своего партнера. Ему не в чем будет меня упрекнуть. На парад-алле Северус ожидаемо не успел. Я до самого своего входа за форг ждал его, надеялся, что вот-вот увижу подъезжающую к куполу машину, но нет. Его не было. Не было и когда мы прошли приветственным кругом по манежу, горделиво и воодушевленно размахивая над головой лентами с надписью «Арлекин», не было и когда шествие, покинув купол, вновь волной вылилось на продуваемую всеми ветрами площадку между вагончиками и шатром. Я нервничал необычайно, заставляя себя намеренно не смотреть ни в сторону Фила, ни в сторону Мика, который словно вновь потерял ко мне интерес на это время. Сириуса тоже нигде не было видно, и я сосредоточился на том, чтобы успокоиться и уверить самого себя: все будет хорошо.