Небо пополам

Появился Север после выступления Арчи, которому, по старой привычке, на «зеленом» выступлении вместо требующейся для номера воды ради хохмы налили в стакан разбавленного бренди. Я уже кусал губы от нетерпения и снова сбивался на нервное постукивание подошвой кроссовки о вбитый в землю металлический колышек. Внимательно прислушиваясь ко всем звукам и ловя среди шума закулисья, громкой музыки и разговоров вокруг шорох колес такси по гравию подъездной дорожки, я услышал его сразу. И мгновенно обернулся, чтобы тут же поймать взглядом фигуру Северуса, покидавшего ярко освещенный салон машины. Его походку, манеру сдержанно размахивать одной рукой при ходьбе, каждый его жест и скорость, с которой он пересекал площадку — я знал о нем все, я по малейшим деталям мог сказать, в каком настроении он был, можно ли было подойти к нему с разговором или лучше отложить его на потом, улыбнется ли он мне при встрече, хотя бы одними глазами, или взгляд его будет направлен внутрь себя, — задумчивый и полный грусти. Сейчас я мог с уверенностью сказать — он безумно устал. Вымотан не физически — морально. Бессонная ночь не была для него таким препятствием, с которым он не мог бы сладить. Привыкший вечно спать как придется, полночи проводить у стенда с ножами, в седле Бетси или просто стоя у шатра и вслушиваясь в тишину ночи, он не был бы сломлен отсутствием сна. Но бессонная ночь вкупе с напряжением и тревожностью, часы, проведенные в месте, которое чрезвычайно давило на него, в компании человека, который остро в нем нуждался и которому он никак не мог помочь, кроме как быть рядом и держать за руку, смотреть в глаза, кивать, понимать, ждать и обещать, что все будет хорошо, сделали свое дело — он вернулся выжатым, как лимон. Я поспешил к нему навстречу, оставив свои рабочие ленты на ближайшем столике для антипода. Желание облегчить его ношу, принять на себя часть той тяжелой участи, что давила ему на плечи, заставило меня внимательнее вглядеться в его лицо. Могу обнять? Могу спросить, как все прошло? Или лучше оставить его одного хотя бы на эти несколько минут? Он увидел меня еще у самого края тезы, поймал взглядом и проводил до самого нашего вагончика, где я присоединился к нему. Улыбнулся — вымученно, грустно. Но я понял, что это просто усталость и подавленность, ничего, слава всем богам, ужасного за эту ночь не случилось. И тут же понял, как это облегчило для меня мое собственное мироощущение — я просто не знал, что бы я делал, если бы новости были гораздо хуже, как бы я смог поддержать его так, чтобы эта поддержка была действительно значима. Глядя на родное лицо молча, с написанным в глазах вопросом, я ждал, пока он сам заговорит со мной, скажет то, что считает нужным, но все же не выдержал и сжал в своих прохладных пальцах его горячую руку. Он посмотрел на меня внимательно и выдохнул всей грудью, очень долго, очень вымученно. — Кто сейчас? — Север кивнул на купол. — Сколько у меня времени? Я быстро обернулся, глядя на стоявших у края тезы парней и девушек в ярких костюмах со множеством блесток. — Сейчас пудели, потом гимнасты. Минут двадцать-тридцать у нас есть. «У нас». Я намеренно произнес это так, давая понять, что не оставлю его здесь одного, что буду рядом, сколько потребуется. Сколько ему самому будет нужно. — Север, Гарри, — донеслось сзади, и я быстро обернулся, ища взглядом того, кому мы оба так внезапно понадобились. Люциус. Наш обожаемый медик стоял на пороге своего вагончика в китайском халате с белыми павлинами и, эффектно держа в руке блюдце с темно-синей дымящейся чашкой, смотрел на нас поверх ее ободка. — Зайдите ко мне до выхода, — он окинул нас внимательным взглядом, дождался согласного кивка Севера и удалился к себе, презрительно поглядывая на проходившего мимо жеребца, ронявшего навоз прямо под ноги пересекавшим площадку артистам. — Вся одежда провоняла лекарствами, — Северус скривил нос, поднимаясь по лестнице в вагончик. Я держал себя в руках до последнего, но стоило нам обоим войти в привычную комнату, все же бросился к нему, обнимая обеими руками и крепко прижимаясь щекой к его груди. Он действительно пах чужим отчаянием, медикаментами, табаком, немного кофе с губ и автопарфюмом из такси. — Я грязный и воняю, как старая аптечка, — как-то очень мягко и тоскливо сказал он. — Ночь была нелегкой. Мне хотелось сказать, что чем бы он ни пах, он будет пахнуть для меня раем, моим собственным раем, что он никогда не будет для меня ни грязным, ни чужим, что я ждал его, бесконечно ждал всю эту ночь, что я жутко переживаю за него, что мне снова снился кошмар, и я боюсь за него до дрожи. Но когда поднял взгляд и встретился с его, — потухшим, словно выцветшим за эту ночь, понял, что не смогу сказать ничего из этого. Ему нужна была поддержка, а не мое нытье и опасения. Ему нужен был я — островок спокойствия и хотя бы мало-мальской уверенности в этом океане неизвестности. Я не мог сейчас обрушить на него, бывшего в эту ночь опорой для другого, нуждавшегося в нем не менее меня самого, человека, свои страхи и домыслы. Что я должен был сказать этим усталым глазам и опустившимся уголкам рта? «Север, знаешь, мне сегодня сон приснился…» Так я должен был ему сказать? — Пойду в душ хотя бы на пару минут, — не отрывая от себя моих рук и ласково касаясь пальцами плеча, проговорил он, — достань фен, хорошо? Я быстро кивнул. Север терпеть не мог сушить волосы феном, но сейчас это была необходимость — при всей его закалке и живучести выходить на холодный осенний воздух с мокрой головой было себе дороже. — Я сделаю тебе кофе, — уже роясь в шкафу среди мелочей для грима, пробубнил я. — Хоть проснешься немного. — Я пил в больнице рано утром. Больше не стоит, и без того, — он вытянул руку вперед, и я увидел, как безостановочной мелкой дрожью дрожат его руки. Черт меня дери. Что же там было-то, что он так перенервничал? Ему же на канат через полчаса! Коротко кивнув, я принял для себя другое решение, которое пока не стал ему озвучивать. Выудил фен и подключил его в розетку, уложив на гримерном столике. Север проследил за моими движениями, подхватил чистое полотенце с верхней полки и исчез за дверью. Я уже решил, что он забыл что-то, когда дверь распахнулась снова, но тут же едва не застонал в голос: на пороге нарисовался Микаэль. Проводил удалявшегося Северуса жадным взглядом и уставился на меня. — Он едва успел, — махнув в сторону двери рукой, произнес наш третий постоялец. — Еще немного, и Фил бы… — А ты только и ждешь, чтобы Филу было за что орать на него, на меня, — не имея выхода своим чувствам, я невольно сорвался на Мике. — Тебе это прямо нравится, да? Тот даже опешил, видя такую внезапную реакцию с моей стороны. — Чего ты завелся? — изобразив испуг, проговорил он, глядя на меня с опаской. — Я нервничал, переживал за него. — Переживал ты, как же, — меня несло, будто по накатанной, я сам прекрасно понимал, что у меня нет ни причины, ни повода сейчас срываться на нем, но не мог себя успокоить. Вид дрожавших пальцев Севера подействовал на меня, как вылитый на голову кувшин ледяной воды. — Слышишь, Поттер, не начинай заново, а? — отмахнулся он. — Не надоело еще? Это мне еще не надоело? Не он ли каждый раз выводил меня, провоцировал на драку? Я бы много чего мог сказать ему по этому поводу, но время действительно было другое. Ни мне, ни тем более Северу эти склоки сейчас не были нужны абсолютно. Северус появился уже через пару минут, сразу считав повисшее в комнате напряжение и внимательно оглядел нас обоих. — Север, как ты? — тут же бросился к нему Мик, но, к моей пущей радости, тот коротко поднял руку, показывая, что ему не до объятий. — Нормально, — проговорил он, тут же принимаясь сушить свои мокрые, блестевшие, как воронье крыло, волосы громко гудящим феном. Лучшего повода, чтобы прервать этот ненужный разговор, было невозможно и придумать. Я уселся на край дивана, готовый тут же вскочить, как только напарник мой начнет одеваться. Помочь ему застегнуть молнию костюма, надеть лонжевой пояс, собрать волосы в хвост, да что угодно, лишь бы Север ощутил себя в своей тарелке как можно скорее. — Я нанес канифоль на твои туфли, — тихо сказал я, уже готовый к тому, что Северус возмутится. Все же костюм, даже его мягкие туфли из кожи — очень личная вещь, а для артиста — личная втройне. Мик явно тоже застыл, ожидая гневной тирады. Но Север только молча кивнул, усаживаясь за стол для гримировки и оглядывая свое лицо в зеркале. «Плохи дела», — отчего-то пронеслось в моей голове. Если даже на такое святотатство Северус ответил кивком… Грим он наносил, глядя себе прямо в глаза, что тоже не было хорошим знаком — уж за все годы житья с ним в одном помещении я знал это наверняка. Если вот так сидит со спонжем в руке и смотрит на свое отражение, не отводя взгляда — лучше его не трогать. В такие моменты он порой даже не походил на самого себя. Мог вспылить или ответить резко, что для него не было характерно. Я уже изучил его вдоль и поперек и понимал это прекрасно: так, глядя себе в глаза, рисуя стрелки и алую клоунскую улыбку, он наводит порядок в своей душе, расставляет для себя все точки над «и», пытается утихомирить зверя внутри, которого в обычное время держит на привязи. Потому я не трогал его и старался лишний раз не смотреть в его сторону, пока он приводил себя в порядок, расчесывал волосы, и, лишь поймав короткий, несколько растерянный взгляд в бок, когда в руках его оказались расческа и резинка с черным бантом, понял — он сбалансировал себя на внутреннем канате. Я могу подойти без риска быть отосланным в неподходящую минуту. Пальцы, из которых я взял резинку и расческу, сейчас были горячими и крепкими, он не поймал мой взгляд, брошенный на него через зеркало, но и не зыркнул коротко и гневно в ответ. Он настраивался на работу, выдыхал из себя другой мир, причинивший ему боль, и вбирал в себя привычный запах цирка, нашего вагончика, своей любимой, бесконечно дорогой для него вселенной. — Все готово? Проблем не было? — проговорил он, так же не глядя на меня, но стоило мне открыть рот, как вместо меня тут же ответил Мик. — Север, ты что, правда доверяешь Гарри подготовить аппараты? Лонжу свою, канат, весь свой реквизит? — смотря на лицо Северуса в зеркале, произнес он с необычайным удивлением. Северус не отвечал. Несколько секунд мы все плавали в густом молчании, тяжелом и давящем. И я уже решил было, что Север оставит его вопрос без ответа, но тот вдруг остановил на нем свой взгляд, все так же глядя на свое отражение. — Тебя что-то не устраивает, Микаэль? — ледяным тоном произнес он. И, выждав паузу, продолжил. — Да, Гарри проверял мои аппараты, пока меня не было. Нам выступать в паре, он мой трассировщик, я всецело ему доверяю. И не вижу причин, по которым это могло бы вообще касаться тебя. Микаэль подобрал губы и за пару минут по его лицу пробежали все эмоции — от негодования до злости. Однако ответил он по-прежнему мягко. — Нет, просто… — он так же сделал паузу, выразительно пожав плечами, — это твой канат и твои тросы, и доверять их кому-то… даже Гарри… Северус поднял подбородок, и я ждал уже очередного гневного рыка, когда Мик внезапно продолжил: — Гарри все же не занимается этим на постоянной основе, а это твоя безопасность и твоя страховка… — он деланно смутился и вскинул брови, — если что пойдет не так, кого винить в недосмотре… Меня, вроде бы, все происходящее должно было вывести из себя. Я, вроде бы, должен был впереди Северуса наброситься на нахала, поставить его на место и дать понять, что я смогу прекрасно разобраться с аппаратами Северуса, если того потребует ситуация, но мне отчего-то стало даже забавно. Мик так старательно настраивал Северуса против меня, так тщательно толкал меня в яму, которую рыли мне сейчас все в «Арлекине» — от него самого до Фила и даже постоянно крутившегося вокруг цирка Сириуса, что это было даже смешно. Я опустил голову, пряча невольную улыбку. Он не знает, не понимает той связи, что установилась сотни, тысячи лет назад между мной и Севером, той связи, которая толкала нас друг к другу там, на горе над ночным городом, когда я потянулся к его губам с поцелуем, и он ответил мне. Которая позволила ему коснуться моих губ при всех там, у форга. Он не ощущает той невидимой нити, которая связала нас крепче стального каната, того, как мы вросли, впаялись друг в друга, когда я сидел у его постели после инцидента в «Лэндхэм», как мы незримо продолжали держаться за руки, даже когда сам Мик навязал Северусу свое общество, взлетая в седло Бетси той ночью. Мы были связаны с ним, скручены канатами, переплетены лентами для гимнастических выступлений, закрашены одним цветом его грима, мы проросли друг в друга корнями. Я всецело доверял ему, он так же всецело верил мне. Ни Мик с его наглостью и глупым кокетством, ни Фил с его оглушительным ором, ни Сириус с его ножом не могли встать между нами. Да, он доверил мне сегодня самое важное, что было в его жизни. Он дал мне в руки обвитое канатом свое сердце, он поднял меня на своих руках над манежем, позволив всем и каждому видеть — его жизнь в моих руках, его безопасность на моей совести. И он ни капли не жалеет об этом. Северус не стал даже вступать в этот разговор. Он крутнулся на своем круглом табурете, нашел взглядом лицо Мика и несколько нескончаемо долгих минут смотрел на него — тяжело, в упор, молча. — Ну что, что? — развел руками Мик, изображая праведный гнев. — Я за тебя беспокоюсь, между прочим. Ты и так опоздал на парад-алле, едва к номеру успел. Ясно же, что тебе не до того было, раз… — он замялся, всем своим видом показывая, что полон сочувствия и понимания по самые плечи. Но Северус лишь тяжело выдохнул, глядя в сторону, и встал, принимаясь облачаться в свой рабочий костюм. Я поспешил помочь ему с молнией, разгладил бархатистую поверхность ткани на плечах, одернул ее на нем, чтобы ладно села по фигуре. И коротко одобрительно кивнул, оглядывая его целиком. Север был глубоко погружен в себя, я видел это в его лице, жестах, но, тем не менее, мне он все же коротко улыбнулся — скорее глазами, губ улыбка коснулась очень мало. — Давай к Люциусу, — проговорил он, не глядя на меня. — У нас очень мало времени. Я кивнул, открывая дверь и ожидая его на пороге. Север тут же шагнул за мной, и мы вновь оказались на площадке за шатром. У ограды, где обычно перед представлением толпились посетители, сейчас было пусто, не было ни детей, ни собак, ни шатавшихся вокруг ворот пьяниц и зевак. Все было сосредоточено в куполе, и мы были словно оторваны с ним от этого мира, оказались вне времени и пространства, одни на всем белом свете. Я обернулся — площадка вокруг шатра тоже была пуста. Весь наш мир сейчас был там, внутри, а здесь, в полосе света от уличного фонаря, мы шли к вагончику Люциуса, и время словно остановилось для нас. — Закрывайте дверь плотнее, — донесся до нас мурлычущий голос нашего врача из соседней комнатушки, служившей ему душевой, — на улице жуткий ветер. Не хватало еще простудиться перед самым отпуском. Мы вошли, сбрасывая на пороге обувь и ожидая, пока глаза привыкнут к полутьме — Люц вечно сохранял привычный полумрак в своих комнатах, как вампир, которому выходить на свет было себе дороже. Ширмы из бордовой, с рисунком из переплетенных драконов и черных листьев, ткани закрывали от входа мягкий диван, слишком большой для такого маленького помещения, кофейный столик с уже знакомой темно-синей чашкой и недоеденным бананом на блюдце. — Север, говори честно — спать, конечно, не удалось? — продолжал голос, усиленный эхом от кафельной плитки и заглушаемый звуком льющейся воды. — Как себя чувствуешь? Мой напарник поджал губы и перевел на меня недовольный взгляд. Я выразительно пожал плечами — нет, я Люцу ничего об отъезде Северуса и о бессонной ночи в больнице не говорил. Кто-то другой постарался помимо меня. — Терпимо, — буркнул Север, усаживаясь на диван и оглядываясь вокруг. — Жить буду. Люциус появился из-за двери в ванную, тщательно вытирая руки полотенцем. — Да жить-то ты будешь, — недовольно проговорил он. — А вот отработать сегодня еще придется постараться. — Он кивнул на руку Северуса, склоняясь над тумбой с разложенными по полочкам медикаментами и приборами. — Сейчас посмотрю на твое общее состояние. Я наблюдал за тем, как Люц достал на свет божий тонометр, градусник и толстый журнал, в который обычно записывал под роспись показания нашего давления и температуры перед выступлением, возможные жалобы и обращения. — Давай руку, — обратился он к Северусу, растягивая манжет тонометра и внимательно оглядывая кажущееся в этой полутьме еще более бледным лицо моего напарника. Север послушно протянул ему руку, затянутую в рукав бархатного костюма. Люц обычно не вредничал, не заставлял нас мерить давление, надевая манжет на голое тело, если мы были уже на этот момент в костюмах. Не стал возмущаться и сейчас. Некоторое время мы все сидели неподвижно и тихо, пока Люц с наушниками стетоскопа в ушах внимательно вслушивался в ему одному слышимые звуки. Через несколько секунд он отложил его в сторону и убрал с руки моего напарника манжет, несколько недовольно вскинув бровь. — Давление низковато, сказывается-таки усталость, а вот сердечный ритм учащен. Не нравится мне это. Стоило бы тебе чутка успокоиться, друг мой. Он повернулся ко мне и дал знак протянуть ему руку. Манжет тонометра тут же обхватил ее, а Люц с сосредоточенным видом принялся прослушивать уже меня. — Практически та же картина, — он обвел нас насмешливо-высокомерным взглядом. — Вы даже в этом умудряетесь быть одинаковыми? Я хмыкнул, принимая из его рук два градусника и отдавая один из них Северу. А чего он хотел от напарников? Тем более, если напарниками этими были Северус и я. Не удивился бы вот вообще, если бы выяснилось, что мы дышим с ним в одном ритме. Вдох-выдох один на двоих. Синхронно. — Как она вообще? — Люциус продолжал внимательно поглядывать на Северуса со стороны, будто делая для себя какие-то, понятные только ему выводы. — Какие прогнозы? Я понимаю, что хорошего ждать не приходится, но хотя бы все сносно? Или не очень? — я понимал, что они говорят о матери Северуса, и так же понимал, что говорить об этом ему больно, тяжело и страшно, и потому притих, ожидая его ответа. Север рвано выдохнул и, протянув вперед руку ладонью вниз, пошевелил ею в воздухе, что должно было означать нечто вроде «с середины на половину». — Не узнавала меня, называла Тобиасом, плакала полночи, — пробормотал он, устало потирая переносицу пальцами. — Врачи боятся повторного удара. Люциус скривился, нахмурил брови и сложил руки на груди, с недовольством оглядывая лежавшие на диване подушки. — Я тоже этого опасаюсь, — коротко кивнул он. — Все же возраст, здоровье совсем не то, да и вообще — сам знаешь. Север обреченно кивнул. А мне хотелось с одной стороны рыкнуть на Люца, чтобы он не говорил лишнего, не вгонял Севера, и без того понурого и грустного, в еще большую депрессию, с другой — чтобы тот сказал ему хотя бы что-то обнадеживавшее, ну хоть что-нибудь. Даже если это окажется совсем не правдой, даже если не сбудется. Температура у нас обоих оказалась нормальной. За что, вкупе с показаниями давления и общего самочувствия, мы и расписались в тетради Люца, то и дело поглядывая на миниатюрные часы с золотистой вычурной русалкой, стоявшие на полке над диваном. — Загляни потом ко мне, как «зеленку» отработаешь, — Люц поймал взгляд Северуса и коротко кивнул ему, подбадривая, — поговорим хотя бы. Не думаю, что врачи там много чего толкового тебе рассказали. Северус снова задумчиво кивнул, погруженный в свои мысли. — Спасибо, Люц, — он протянул мужчине руку и бросил еще один короткий взгляд на часы. — Пора возвращаться к куполу. Люциус проводил нас до порога, вновь недовольно нахмурился, глядя на то, как ветер играет с высохшими листьями, как дрожит, словно от страха, край отклеившейся вывески на вагончике кассы, и, запахнувшись в халат поглубже, прикрыл за собой дверь. — Должны уже пойти гимнасты, — проговорил я, едва мы спустились по лестнице и миновали соседний фургончик. — Да, точно, они пошли. После их шумной стайки в разноцветных костюмах была наша очередь идти в манеж. До выхода оставалось несколько минут. В куполе зажигался и гас свет, мигали огоньки — то синий, то красный, нас окутал запах сладкой ваты и конюшни, прелых листьев и дешевого пластика от выставленной перед входом в шатер новой фигуры огромного клоуна, с которым зрителям так нравилось фотографироваться. Я дышал всей грудью, взахлеб, глядя на вечернее полосатое небо — алое и розовое, с тонкими полосами синего и оранжевого. Такое яркое, такое драматичное. — Иди сюда, — я взял Северуса за руку и втащил за край форга, усаживая на табурет, покрытый чьей-то сброшенной теплой жилеткой. — Садись. Северус, видимо, ни на минуту не прекращавший думать о словах Люца, о том, что ему пришлось пережить в больнице за эту ночь, послушно опустился на сиденье. Я мягко положил руки ему на плечи и несколько раз мягко провел ладонями от шеи к локтям и обратно, пытаясь отвлечь его, успокоить, расслабить. Мягко размял руки, скорее поглаживая и отвлекая его, нежели массируя. За несколько долгих секунд таких легких касаний и я, и он словно погрузились в негу спокойствия и уюта — он чуть расслабил мышцы, я успокоил дыхание, и когда шпрехшталмейстер зычным раскатистым басом повторил название завершавшегося номера, имена артистов и просьбу поддержать их овациями, мы вздрогнули оба, как по команде. Северус встал, встряхнул плечами, сгоняя расслабленную тяжесть, обернулся и взглянул на меня. И, хоть мы делали это не всегда, я сразу понял, чего он ждет — сжал руки в кулаки и плотно приставил их к его собственным, сделав короткое рваное движение в воздухе — на раз, два, три. Мы оба коротко вскрикнули, как часто делают перед выходом спортсмены или танцоры. Живительное тепло разлилось по моим венам. Я готов был покорять мир, я был практически счастлив. Мой Север был рядом, впереди у нас были еще два выступления — его, потом мое. И мы, черт подери, были к ним готовы. Огни, вывешенные над манежем на длинном проводе, часть из которого заходила и сюда, за кулисы, освещали лицо Северуса розово-малиновым светом. Я нашел оставленные мною ленты и переложил их ближе, заранее готовясь к своему номеру. Но о нем я не переживал, я думал о своем напарнике, о его канате, о том, как он выступит сегодня вечером, как окончится этот, кажущийся бесконечным, день. Воспоминание об увиденном сне вернулось неожиданно, будто кто-то подкрался сзади и, опаляя шею жарким дыханием, шепнул в ухо. Я, как мог, сопротивлялся, не зная, как лучше быть — постараться прогнать его подальше, чтобы призрак увиденного никаким образом не повлиял на наше будущее, или прислушаться, заранее подготавливая себя к тому, что придется быть внимательнее и осторожнее. Из-за кулис вышли трассировщики гимнастов, и мое сердце неожиданно прыгнуло к горлу — сейчас очередь Северуса. Сейчас откроются бархатные шторы и к нам выйдет группа Джинни, а на замену им должны будем выйти мы. Я нашел рукой горячие пальцы Северуса и на мгновение сжал их в своих. Он смотрел прямо перед собой, на задернутые перед нами кулисы и выглядел очень сосредоточенным. — Север… — позвал я. Он перевел на меня внимательный взгляд. Я хотел сказать ему, сказать так, чтобы он понял — я не истерю, я не боюсь. Но я очень хочу, чтобы он был еще осторожнее, еще внимательнее сейчас. Взгляд его был напряженным, лицо — серьезным. Я глотал одну фразу за другой, все они были так мелки и незначительны сейчас, когда он стоял здесь передо мной — сильный, собранный, глядящий на меня и ждущий чего-то действительно серьезного в эту минуту, в тот момент, когда я позвал его за пару мгновений до шага на манеж. Чего-то стоящего, важного. И это точно не была фраза «Мне сон сегодня приснился, знаешь». Я коротко вздохнул, на миг прикрыл глаза, собираясь с духом, и проговорил вместо всего только короткое напутствие ему, мысленно обнимая его всего руками, обвивая всем собой, закрывая от любой беды и опасности, прижимая к себе, как будто это могло дать гарантию на все выступление, на всю его жизнь. Защиту от всего, что могло пойти не так, что могло помешать ему, стать сильнее его воли, важнее его желания выложиться на все сто, завершить для самого себя этот сезон и, выдохнув, наконец, спокойно, с чистой душой заняться делами вне цирка. Заняться, в конце концов, собой и своей жизнью. — Будь осторожен, пожалуйста. Он посмотрел на меня внимательно, уловив нечто новое в моем взгляде, в том, как я произнес это, в том, как сжались мои пальцы на его руке, и коротко вдумчиво кивнул в ответ. Оставалась пара секунд до выхода. Еще один вышедший из-за кулис трассировщик недовольно пробурчал что-то себе под нос. Я различил отдельные слова: «хлоркой мыть… дышать в куполе…» и тут же забыл о них, пропустив его бормотание мимо ушей. Вот в сторону отлетела первая штора, и Север быстро нагнулся ко мне, шепча в самое мое ухо: — На кувырке придержи меня, понял? Я быстро кивнул в ответ, сжимая его руку еще сильнее, а он в ответ коротко и крепко стиснул мои пальцы и двинулся вперед. Мы пропустили выходящих к нам девушек-гимнасток, и я уже прихватил рукой бархат кулис, когда на меня буквально налетела последняя из них. Мы обхватили друг друга ладонями, пытаясь разминуться. Я чуть отодвинулся в сторону, загородив проход Северусу, и, бросив взгляд под ноги, обомлел: мало того, что я фактически перешел ему дорогу, так еще из-за моего внезапного маневра он нарушил свою традицию, которой не изменял много лет — вошел в манеж с левой ноги. Меня обдало холодным потом, я коротко взглянул на него, но он, похоже, не заметил этого, поглощенный главным, никогда не разочаровывающим нас зрелищем — видом полного зала. Я вдохнул во всю грудь и тоже принял на себя громадную, сбивающую с ног теплую волну из чужих запахов, звуков, оглушающей музыки и блеска, натягивая на лицо заученную улыбку, проходя к барьеру и занимая привычную позицию у лонжи. Север же, не сбавляя шага, прошел вперед — тонкий, гибкий, переливающийся в лучах снопосветов тысячами блесток на костюме, гордый, весь словно вытянутый вверх, к куполу, и, грациозно поднявшись на носочки, встал в комплимент. Я не удержался, сунув под мышку рукавицы, и зааплодировал вместе со всеми, поедая его взглядом, щурясь от восхитительного ореола света, который окружал его фигуру, направляя ему потоки своего обожания, восхищаясь им, вознося его, единственного, на свой личный пьедестал, обнимая его со спины, целуя его рассыпавшиеся по спине волосы. Мой личный бог, мой канатоходец, мой сверкающий арлекин. От осознания того, что он — мой, что только мне принадлежат его руки, его губы, вся его нежность и вся его оглушающая красота, мне самому становилось страшно — достоин ли? Я смотрел на него и завидовал сам себе, я не мог поверить в то, что все это — мое. Никому, ни одному человеку в этом мире не доступное божество, никому не подвластное таинство обладания. Поистине, было чему завидовать. «Я люблю тебя, — одними губами, глядя на него, прошептал я, — я больше жизни люблю тебя». Он будто ощутил это, купаясь в лучах снопосвета, принимая аплодисменты, лучась уверенностью и счастьем. Мой яркий феникс, мой черный дрозд, он обернулся и посмотрел прямо на меня, прежде чем взобраться на мачту, под купол, к недостижимым небесам, к своему канату, вверх, куда не поднимался никто, кроме него. С первыми аккордами его музыки мое сердце сделало кульбит и влепилось в ребра, шарахая в груди так, словно пыталось пробить мою грудную клетку и вылететь наружу. Я прижал руку к груди и с трудом выдохнул, следя за ним, стоящим на крошечной площадке высоко над моей головой. Мысленно перекрестил его, сотни лет назад воцирковленного и не верящего ни во что, кроме собственной воли и крепости своих рук, я отправил его вперед, мягко коснувшись ладонью места между лопатками, коснулся губами его макушки и отдал его воздуху и свободе. А после вернулся к своим рукавицам и взялся за трос, не спуская взгляда с тонкой фигуры в черном с серебром под самым куполом. Он скользил по канату легко и непринужденно, опускался на шпагат, жонглировал, выполнял прыжки, ложился на спину, спуская вниз одну ногу, танцевал, держа в руках балансир так легко, словно тот ничего не весил. Я же внимательно считывал каждое его движение, не упуская из виду ни жеста, готовый страховать его хоть в шанжманах, хоть в сальто-мортале . Минуты, пока длился номер, текли для меня неимоверно медленно — я ощущал течение каждой, встречая новую с замиранием сердца, проживая ее вместе с ним, вместе со всем залом, который не сводил с него глаз, и провожая с легким сердцем, только потому, что она прошла и не принесла ничего дурного. Каждая оставшаяся позади вселяла в меня надежду, но их еще столько оставалось впереди, что выдыхать было слишком рано, расслабляться не время, и я только считал, считал, считал, встречая-проживая-провожая их снова и снова. Он выполнял все блестяще, ни на миг не останавливаясь, я лишь следил за ним, готовый помочь, в любую секунду подать ему руку. Прыжок, прыжок, он остановился, ища баланс для кувырка. Я мысленно кивнул и крепче взялся за канат. «Ты просил поддержать тебя в сальто? Обязательно, родной», — прошептал я, с любовью и нежностью глядя вверх. Пристегнутый карабином к кольцу на его лонжевом поясе стальной канат чуть заметно поблескивал в луче света и взмывал вверх, проходя через подвижный блочок у самого купола и опускаясь мне в руки, где-то на половине пути, начиная от перевитой красной изолентой отметки, уже будучи покрытым хлопчатобумажной оплеткой для того, чтобы я мог спокойно держать ее в руках и тянуть при надобности вниз, к бортику манежа. Мой взгляд скользил по фигуре Северуса, казавшейся такой крошечной отсюда, снизу, я держал его обеими руками, касаясь каждого дюйма затянутого в бархатный костюм тела, я раскрывал под ним крылья-руки, страхуя его, балансируя вместе с ним. Я боялся дышать, чтобы не сбить его с настроя, задерживал дыхание и давал ему ощутить момент. Поймать тот миг, когда он сам будет готов. Север переминался с ноги на ногу, и я не торопил его даже в мыслях. Пусть будет спокоен, ему некуда спешить. Он всегда делает кувырки легко, я лишь на сотую долю секунды ощущаю натяжение лонжи, такое незаметное, что только большой опыт дает мне прочувствовать этот короткий миг. Оркестр притихает, взгляды нескольких сотен глаз устремляются только на него, луч света останавливает движение по залу и сейчас окружает кольцом свечения его тонкую фигуру на проволоке, грохочет барабанная дробь. Север ловит момент, крепко сжимая балансир, смотрит на площадку по ту сторону каната, я жду. Секунда, другая, я замираю, вцепляясь в лонжу. Он делает кувырок, я пассирую, момент натяжения, и… часть троса, идущая от лонжевого пояса, по инерции подпрыгнув вверх от резкого обрыва как раз на линии красной отметки, повисает в воздухе над его головой бесполезным хвостом. Я хватаю ртом воздух и немею. Этого просто не может быть! Северус лишь коротким взглядом провожает упавший на манеж кусок веревочной лонжи, незаметно заводит руку себе за спину, отцепляя карабин с оставшейся у него стальной частью. В ней теперь нет смысла, она лишь будет волочиться за ним следом, путаться с канатом и мешать. Балансирует, глядя на площадку по ту сторону каната, и делает еще один кувырок. Я задыхаюсь, качаю головой, не веря себе. «Этого не может быть, не может быть! Этого просто не может быть!» Я подтягиваю к себе свой, оплетенный край, обрывающийся полосами изоленты, и понимаю, что оборвался он не от натяжения и не от трения. Та часть стального каната, что с моей стороны скрыта под веревочной оплеткой, будто выжжена внутри, металл съеден, сердечник каната — кажется, он из какого-то волокна, — пожелтел и обуглился. Что это за чертовщина?! И это на высоте примерно середины мачты! То есть лонжа изначально была перетерта под краем веревочной оплетки, хотя перетереться ей там просто не обо что! И это место я даже не думал проверять — ведь на нем не было ни соединений, ни карабинов, ни стыков, да и место это было высоко в воздухе, к нему не было доступа с манежа. Канат, просто мягкий стальной канат, с этой отметки, как в плотную одежду, затянутый в хлопковую веревку, был плотно обвит красной изолентой. Что с ним могло случиться на такой высоте?! Значит… Не удержись Север в кувырке, я бы даже не смог поймать его. Но что это, что? «Не может этого быть, этого просто не может быть!» — беззвучно кричу я, вновь переводя взгляд на Северуса под куполом. Он идет дальше, ему рукоплещет публика, ему скандируют «Браво!», он выполняет трюк за трюком, а я задыхаюсь в собственном Аду: мои щеки полыхают огнем, я весь дрожу от ужаса и негодования. Я не могу его больше пассировать, его лонжа остается внизу, на манеже, а там, под куполом, он в опасности! «На кувырке придержи меня, понял?» — набатом звучат в голове слова, снова и снова по кругу. Я подвел его! Я так его подвел! Я обещал, я же все проверил тысячу раз! Как мне теперь смотреть ему в глаза? Что, что произошло?! Север танцует на проволоке, легко скользит вперед-назад, а я беспомощно смотрю снизу вверх и перед моими глазами внезапно четко всплывает картинка из сна — он лежит на манеже, глаза его закрыты, кто-то из наших парней приподнимает его голову, укладывая себе на руки, и я вижу, как струйка алой крови вытекает из уголка его губ. Видение до того яркое и четкое, что я невольно отшатываюсь, делая шаг вглубь шатра, полшага в сторону от барьера. Еще несколько секунд, его номеру длиться еще несколько секунд. Я обхватываю одной ладонью другую, прижимая их к груди, как в молитве, я смотрю на него снизу вверх, считая мгновения, не сводя с него глаз. Дыхание с хрипом вылетает из моей груди, я не отдаю себе отчета в том, как напряженно и внимательно слежу за каждым его шагом. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… У меня нет больше ни одного слова. Я шепчу только одно, снова и снова, я больше не могу ничего найти в своей голове, я шепчу только «пожалуйста, пожалуйста», как будто это чем-то может помочь нам обоим. Отбрасываю в сторону канат, сжимая руки в кулаки и кусаю губы, будто своим усилием, своим желанием пытаясь удержать его на головокружительной высоте над куполом. Север, пожалуйста, пожалуйста. Еще один кувырок. Шпагат, прыжки. Я считаю секунды и забываю дышать. Я жду. До окончания номера всего ничего. Десять, девять, восемь… Я делаю очередной вздох… И… купол перед моими глазами переворачивается вверх дном, музыка глохнет и исчезает, по залу проносится единый общий возглас ужаса, а я смотрю, как канат под ногами Северуса внезапно резко дергается и провисает, как он до последнего сжимает в руке балансир, стараясь удержаться в равновесии, вцепляется в свой шест, не давая ему выскользнуть из рук и упасть на зрителей. Как тот все же падает, контролируемо — у левой трети манежа. И как Северус, не удержавшись на болтающемся канате, срывается, скользит по нему боком, выброшенной вверх рукой, и летит вниз. Все происходит буквально за доли секунды, но мне кажется, что проходит целая вечность. Что-то могучее, вышибающее изнутри весь воздух, тараном бьет меня в грудь, стягивает в узел чистой боли. Я задыхаюсь, глядя, как к нему тут же бегом устремляются униформисты и ребята из гимнастов, я бегу вместе с ними, мои ноги каменные и ватные, я стою на месте, я бегу к нему, и вокруг меня все тоже двигается и бежит, я расталкиваю людей, их так неожиданно много, перед моими глазами чьи-то плечи, волосы, руки, я ничего не вижу впереди, его закрывают от меня чьи-то спины, я кричу, но не слышу ни оркестра, ни зала, ни собственного крика, перед глазами темнеет, я прорываюсь через них всех, задыхаюсь и падаю на колени возле распростертого на манежном ковре тела…