Небо пополам

Запахи. Обожаю их. Столько всего за те несколько минут, что мы стоим с Севером за форгом, столько всяких запахов, отголосков, оттенков. Я то и дело втягиваю носом воздух. По ту сторону, по другую сторону мира шумно и многолюдно. Сегодня зал как никогда полон. Даже немного кружится голова. За бархатной завесой играет музыка, слышится легкий звон металла, когда униформисты устанавливают пьедесталы для эквилибра, доносится восхищенное ахание зала, аплодисменты, выкрики подвыпивших мужчин и детский смех. Я провожаю взглядом гимнастов, выпархивающих из-за кулис и быстро набрасывающих на плечи куртки. Прохладно. Выбегающие к нам в проход артисты сияют блестками и мишурой, звенят обручами и шуршат бумажными цветами. Я вдыхаю запах пудры, чьих-то духов, лака для волос, магнезии и окислившегося железа. Север стоит чуть впереди, выглядывая за приподнятый форг на манеж. Его лицо освещают блики снопосвета, волосы щекочут мне лицо, когда я подхожу чуть ближе, костюм среди всего этого обилия запахов и впечатлений привычно пахнет домашним уютом нашего вагончика. Вокруг нас — Дорис, Алиса, Клер из балетных, клоун Арчи, Фил с программкой в руках, Мик, то и дело поглядывающий то на Севера, то на меня, Мария, которая под закрытие первой части представления выйдет с голубями. Я улыбаюсь краешками губ и неожиданно для самого себя подхожу к Северу еще на шаг ближе, прижимаюсь щекой к его спине. Он тут же заводит руку назад, и я ловлю ее, сжимаю его прохладные длинные пальцы, продолжая глупо, по-детски улыбаться сам себе. Так хорошо, как хорошо уже давно не было. Чего я вообще в этой жизни боялся? Что Север предпочтет Мика мне? Смешной, наивный, глупый Поттер! Он вот, рядом со мной, держит мою руку, пока я прижимаюсь щекой к его спине. Не оборачиваясь, переплетает свои пальцы с моими, и мне так спокойно, так сладко, что от наслаждения я готов тереться о его спину щекой. Да, Север был прав. Сейчас меня меньше всего волнует вопрос лишнего или недостающего поворота. Да сделаю я его, этот поворот! Или не сделаю. Один черт! Вот оно, мое настоящее счастье, мой личный рай, стоит впереди меня, держит меня за руку, и я вдыхаю запах его волос, наслаждаюсь теплом его кожи до головокружения. Вот оно, мое небо в алмазах! Мы все сделаем! Мы отработаем так, что нам будет рукоплескать не только этот городишко, а вся Британия. Мы лучшее, что есть в британском цирке! Мне уже почти смешно. Я стискиваю пальцы Севера и тут же ощущаю ответное сжатие. Никто, никогда не сможет разлучить нас! Мы — цирк. Мы и есть этот цирк, именно мы, с этой головокружительной, все преодолевающей связью между нами, с вот этим переплетением пальцев, с разговором в полном молчании. «Север, мой самый дорогой человек. Ты… У меня даже слов нет… Вокруг нас все такое прекрасное! Самое лучшее! И оно наше. И мы с тобой… мы ведь вместе, правда?» Я прикрываю глаза и легонько трусь о его спину. Он вновь сжимает мои пальцы. — Поттер, ты что, снова сознание теряешь? Так ты подожди, ты еще за форгом! Хоть на манеж выйди, тогда падай! — слышен торопливый насмешливый шепот Мика. Я открываю глаза и замечаю его лукавый завистливый взгляд. Фил тут же оборачивается ко мне и внимательно изучает мое лицо. — Что такое? Ты плохо себя чувствуешь? — раздраженно шипит он. — Ты отработаешь этот номер? Или мне менять программу за пять минут до вашего выхода? В его словах такая бездна сарказма и злости, что я быстро выныриваю из своего теплого уголка. — Со мной все нормально! — как никогда резко отвечаю я обоим. — Все просто прекрасно! Север косится через плечо на нас троих, переговаривающихся вполголоса. — Гляди мне, если ты снова… — продолжает Фил. Северус оборачивается и гневно смотрит на него. — Чего ты пристал как жвачка к ботинку? Он же сказал — с ним все нормально! Фил поправляет очки на носу и кривит губы. — Если вы запорете мне программу сегодня… — Никто тебе ее не запорет, если ты сам не постараешься! — гневно шипит Север. — Поттер вон уже глаза прикрывает. Того и гляди в обморок упадет! — едва не хохочет Мик, тыча в меня пальцем. Северус опускает взгляд на меня, и отвечаю ему самой открытой и счастливой улыбкой, на которую способен. Мне настолько хочется сейчас обнять его, прижаться, что я едва сдерживаюсь. Белое лицо с подведенными темным губами и глазами так восхитительно знакомо и прекрасно, что я не могу не восторгаться им, наслаждаясь каждой черточкой, впитывая в себя каждый его выдох. От легкого головокружения мир становится смешным и веселым. Меня они не раздражают — Фил, Мик и прочие, они смешат меня. Они такие жалкие и мелкие по сравнению с Севером! Мы с ним настолько далеки от всех этих дрязг и разборок, мы настолько… Мир внезапно переворачивается с ног на голову и летит яркими полосами шатра куда-то влево и вверх. Я едва успеваю понять, что Север резко толкнул меня к себе и обнял двумя руками, прежде чем моих губ на мгновение касаются его губы — коротко, сильно, властно. Горячий упругий язык скользит по губам, будто слизывая с меня следы касания его покрытых темной краской губ, и он тут же отпускает меня на свободу. Заливаясь краской, я едва не падаю навзничь, пошатнувшись, а Север подхватывает меня рукой вокруг талии, и тычет указательным пальцем в лицо Фила: — Только попробуй что-нибудь сказать! Ты хотел, чтобы он отработал этот номер! Он его отработает! Блестяще отработает! Я не могу поднять взгляд на Мика, который, я чувствую это каждым дюймом тела, смотрит на нас двоих, в немом изумлении раскрыв рот, не могу взглянуть на Фила и других окружающих нас людей. Сердце прыгает к горлу, стучит бешено в висках и пальцах. «Он поцеловал меня… Он меня поцеловал… Северус меня поцеловал при всех…» Удостоверившись, что я стою на своих ногах, Север отворачивается и снова становится лицом к форгу. Ему выходить через минуту. Я же не могу поднять взгляда выше его талии. Рассматриваю поблескивающий в неверном свете фонарей слева над нами его серебристый пояс и молчу. — Нет, ну вы это видели! — приходит в себя от увиденного Арчи, — они совсем страх потеряли уже! — шепчет он вполголоса, явно обращаясь к Филу. Я сжимаю руки в кулаки и пытаюсь осознать себя в пространстве. Голова кружится, пожухлая трава с рассыпанными блестками под ногами вертится, словно площадка карусели. «Он поцеловал меня. При них всех. Ну, это не поцелуй, конечно, в полном смысле слова, но… И губы… Какие горячие губы… Язык… Как змея… Он меня так лизнул по губам… Он стирал краску, конечно. Да, он стирал краску. Но… его язык… по моим губам… Это горячо так, это так горячо…» — Я бы на твоем месте, Фил… Что сделал бы Арчи, будь он на месте Фила, я уже не слышу. Северус оборачивается ко мне, наклоняется к самому моему лицу. Я невольно весь подаюсь навстречу раньше, чем понимаю, что я делаю. Тянусь к нему в надежде вновь ощутить его жар, хотя бы на мгновение погрузиться в сияние, которым он для меня окружен, почувствовать его запах, терпкий запах его геля после бритья, лака от его волос и тонкий цветочный аромат основы под блестки. Он наклоняется к самому моему плечу и шепчет в ухо: — Думать будешь потом. Отключи все мысли. Работай. Я коротко киваю и на миг прикрываю глаза, ощущая в его дыхании тоненький отголосок коньяка. «Мы с ним повязаны сейчас одной тайной, мы оба пили одно и то же из одного стакана, мы оба слегка пьяны…» — Это ему так не пройдет, — шепчет в ответ Фил, обращаясь, по-видимому, к Арчи. — Распоясались к концу сезона, поди ж ты! Север вообще обнаглел! Форг отлетает в сторону, и темную площадку перед нами на миг освещает яркий свет с манежа. Северус делает шаг вперед и исчезает там, в полутьме. Еще шаг, и он выходит на манеж. Я знаю — он сейчас поднимает вверх руку, приветствуя публику. Зал рукоплещет ему, предвкушая главный номер программы. Я прикрываю глаза и вижу его там, освещенного прожекторами, гордо окидывающего взглядом зрительские ряды, стройного и напряженного, как струна. Конферансье заходится в комплиментах, громко играет музыка, слышатся аплодисменты и гудение надувных трубочек, выкрики и смех. Наша песня медленно и плавно становится все громче, перекрывая другую мелодию. Под эти аккорды мое сердце начинает биться еще быстрее. Я уже весь там, на манеже. Я чувствую себя бабочкой, которую вот-вот выпустят на яркий свет из темной банки. Я вскидываю руки и надеваю на голову капюшон. Отсчитываю про себя ритм и шагаю вслед за ним в полутьму. Секунда — ноги сами несут меня на манеж. Яркий свет бьет в глаза, десятки запахов чужих духов щекочут ноздри. Я не поднимаю головы, я вижу только носки туфель Северуса впереди перед собой на красном ковре манежа. «Отключить мозги, отключить мысли. Потом, все потом. Работаем». Я делаю несколько шагов вперед, Северус тут же двигается в мою сторону, преграждая мне путь. Руку ему на плечо, разворот, еще разворот. Знакомые слова успокаивают, текст, который знаю по буквам, кажется сейчас неимоверно родным. Танец, два шага назад, Север коротко обнимает меня за талию, толкая к планшету. Чужой сейчас, не мой. Чужой. Только партнер. Не думать о нем, о его губах, не думать… Я становлюсь к планшету, раскидываю руки в стороны и вскидываю голову. Северус замирает напротив, обнимает себя руками в танце, упавшие вперед пряди закрывают его лицо. Я трепещу, я не могу оторвать от него глаз. Его движения резки и порывисты, он кружится в центре манежа, Флер готовит его пояс с ножами. Не могу смотреть по сторонам. Все здесь сейчас видят меня, мое покрытое блестящей пудрой лицо, мои горящие глаза. Мои губы… в следах темной краски. Я сдерживаю невольно рвущуюся улыбку. Северус переводит взгляд на меня, и меня дергает дрожью по всему телу. Его взгляд режет сильнее ножа, глаза горят ярче снопосвета. Я забываю дышать и едва не закашливаюсь. Флер подходит ближе, кружась, приближается к Северусу, дергает завязки на его рубашке. Он резким движением сбрасывает ее прочь, оставаясь в черных, расшитых серебром брюках и серебряном поясе. Его полуприкрытые веки мерцают блестками. На миг мне кажется, что я различаю то место, где краска на его губах чуть смазана, и от резкого скачка сердца в горло жадно хватаю ртом воздух. Ничего я не забыл, сделал все положенные повороты на автомате, не задумываясь. «Северус, ты гений!» Он берет из рук Флер ножи и становится напротив, принимая свою обычную стойку. Наши взгляды встречаются, он подмигивает мне. Я едва успеваю спрятать улыбку. «В сторону, в сторону, в сторону, в сторону, вперед». Падаю на колени, раскидывая вокруг себя полы плаща. Беззвучно смеюсь — если я сейчас обниму его ногу, как на репетиции, прижмусь лбом, поймет ли меня зритель? Мне правда смешно. Я вскакиваю, и Северус тут же подхватывает меня, кружа по манежу. Яркие полосы шатра, чьи-то лица, блики света вертятся перед глазами, но я не вижу ничего вокруг. Я смотрю на Северуса, я вижу только глубину его темных, подведенных сурьмой глаз, я не могу оторваться от них. Кажется, вот тут мы делаем лишний круг. Но это уже никого не волнует. Теперь веду я, наступаю, заставляя его отходить к планшету. Он идет назад, ступая длинными широкими шагами, становится на место и замирает. Теперь все зависит от меня. Приготавливаюсь, беру ножи из рук Флер. Теперь внимание всего зрительного зала обращено на меня. Только бы не слажать! Поднимаю взгляд и едва удерживаю дрожь по телу. Север смотрит на меня столь призывно, не таясь, не скрывая почти нарочитой, открытой заинтересованности во взгляде, что мне становится не по себе. «Зачем? Северус, вот так открыто — зачем? Ведь я могу тебе поверить! Не играй со мной!» И тут же, словно эхо, вспомнилось самое начало наших репетиций: «Не играй женщину, Гарри, не изображай её. Ты — мужчина. Ты никогда не станешь женщиной, не сможешь смотреть её глазами, чувствовать её сердцем. Тебе и не надо! У тебя есть собственное сердце и свой взгляд». Северус, как ты вёл меня тогда, в первый раз помогая управлять непривычной, длинной одеждой и веером из стальных ножей. Вел словами, взглядами, прикосновениями! Как увлекал меня твой голос! «Те, кто изображают женщин на сцене ли, в жизни, получают только кривое отражение. В лучшем случае — забавную пародию. Комический эффект не для нашей истории, Гарри. А фальшивка и вовсе лишняя везде. Не играй женщину — играй своё отношение к ней. Ты понимаешь, о чём эта история?» Моё отношение, моё отношение к этой Цыганке. Оно казалось предельно ясным — тогда я её не любил, не понимал и не хотел понимать. А вот сегодня я, кажется, хорошо понимаю. Как можно стремиться только к одной любви! Без сомнений, без сожалений отдать всё что потребуют, чтоб только быть с таким Цыганом. С тобой, Северус! Лучи света и твой взгляд превращают меня в пылающий костёр, а может быть, это горит моё сердце. Я помню, как ты говорил: «Нож и взгляд — это одно…» Я ловлю твои взгляды и бросаю в тебя пылающие ножи! Раз! Ты не станешь уклоняться, и они окружат твоё тело сиянием. Два! Но эти ножи — взгляды не коснутся тебя. Три! Я хотел бы прикоснуться к тебе, но не могу! Четыре! Я не могу ранить тебя, причинить тебе боль. Пять! А ты Северус? А ты? Шесть! Зал взрывается аплодисментами. Заглушая мелодию. Ты стремительно идёшь ко мне, я отступаю к центру арены, в самый пылающий жаром круг света. Сейчас мы будем танцевать, и ты сорвёшь с меня этот ставший таким невыносимо жарким плащ, и я смогу несколько секунд лежать в твоих объятиях. На виду у всего цирка — да хоть бы и всего мира! — словно в лунной лодочке, качаться на волнах: «Луна, зачем тебе этот мальчик земной?» А пока мы танцуем, и весь цирк смотрит на нас, Флёр и Ханна вынут ножи из планшета и подготовятся к новому трюку. Меня учили этому, с самого начала учили — смотреть только на партнера, видеть только партнера. Ощущать весь зал, весь дышащий вечерним воздухом шатер от кулис до дальней завесы, ведущей на улицу. Чувствовать зал, как огромное животное, которое всегда изменчиво, которое в любой момент может напасть или сбить с толку. Ощущать каждое движение над рядами зрителей, замечать каждый поднявшийся в воздух шарик и смотреть только на партнера, видеть только его глаза. Меня учили, но именно сейчас я ощутил это кожей. Смотреть в глаза Северусу, не отрываясь, замечая малейшее движение на первых рядах, руку, протянутую ребенком к барьеру, вскинутую на уровень глаз камеру мужчины у края зрительских лавок, поблескивающую повязку на голове девушки, высматривающей на полу какой-то упавший предмет. И Северус, он тоже это все видит и ощущает, я знаю. Ни он, ни я не вздрагиваем, когда на дальнем ряду оглушительно лопается воздушный шарик. Мы этого ждали. Оба. Северус сбрасывает с меня плащ, и на несколько секунд я ощущаю себя обнаженным, будто лишенным кожи. Дыхание шатра согревает и холодит одновременно. Блестки на моих щеках мерцают, я вижу радужные искры, опуская ресницы. Свет направлен мне прямо в лицо, я ослеплен и почти не вижу ничего вокруг себя. Только контуры фигуры Северуса. Его руки в сиянии. Знакомый с самого детства голос поет о Лунном мальчике, которого так желала заполучить Луна, о цыганке, которую возненавидел муж, о любви и отчаянии. Я прислоняюсь к планшету и позволяю всему залу рассматривать себя в ярком прожекторе снопосвета. Северус кладет первый нож, заставляя меня слегка вздрогнуть. Второй, третий. И я бросаю ему навстречу своё сердце: «Давай, Северус, помоги мне родиться заново, помоги мне стать другим, новым, счастливым и нужным». Я вновь вспоминаю его губы так близко к моим, и прикрываю глаза. Музыка качает меня, словно на волнах. Я немного покачиваюсь ей в такт, ловя блики света на ресницах, отблески камней, которыми украшен мой костюм. Я качаюсь медленно, чуть увеличивая темп, и Северус кладет ножи туда, где только что был я сам. Четвертый, пятый нож. Я раскачиваюсь, отрываюсь от планшета и скольжу по манежу, делая круг в танце. Круг по ярко-красному ковру, матово отражающему блики света, играющему с моей тенью, то справа, то слева. Северус отступает на шаг назад, позволяя мне занять центр манежа, воздеть руки к куполу, призывая к себе Луну, принимая спускающиеся вниз, прямо в мои руки, декорированные серебряной мишурой качели. Луна зовет меня к себе, Луна готова забрать меня на небо, окружить своим сиянием. Я обхватываю канат одной рукой, и послушно опускаюсь на манеж вместе с отбрасывающей слепящие блики мишурой. Ленты и звёзды вокруг меня. Я ложусь, продолжая исполнять уже гораздо более медленные танцевальные движения, и в одном из них перебрасываю ноги через тонкую перекладину трапеции, пропуская ее точно под коленями. Музыка становится громче, словно певец стремится донести до каждого зрителя тоску и боль, которыми пронизано мое прощание с землей и одновременно триумф, которым наполнено ожидание встречи с Луной. Качели начинают медленно подниматься. Я, повисший в воздухе вниз головой, раскидываю руки, и начинаю медленно раскачиваться, пока не оказываюсь под самым куполом. Переворачиваюсь легко и плавно. Весь цирк, весь мир — внизу. Песня затихает, и под ее финальные аккорды лучом света на тезе купола высвечивается огромная Луна, окружающая меня, уже взобравшегося на качели. Улыбаясь, я шлю воздушные поцелуи публике и исчезаю в темноте. В куполе гасят свет. Я смотрю сверху, на едва различимые в полутьме фигуры Северуса, Флер и Ханны, исчезающие за кулисами, и снующих по манежу униформистов, убирающих реквизит, и жду положенные полминуты. После съезжаю по канату вниз и ныряю за кулисы, успев подмигнуть девочке лет семи, сидящей на крайнем месте возле бархатных штор — ей одной приоткрывается маленькая тайна моего исчезновения, когда на манеж из-за форга падает отсвет уличного фонаря. Выхожу, размышляя про себя о том, уедет ли Северус сразу после выступления, или успеет хотя бы принять душ. Сегодняшнее наше выступление вдвое дольше по времени, чем обычные выходы с ножами, и больше у нас номеров в этот день нет. На канат Север при этом раскладе не выходит. Мне почему-то очень не хочется отпускать его сразу после шоу, и я мысленно перебираю причины, которые могли бы заставить его остаться в цирке еще на несколько минут. Вдыхаю полной грудью вкусный холодный воздух. Смотрю в тёмное небо. Звёзды сияют, по-осеннему крупные и по-зимнему уже острые, искристые. И луна. Светит, как прожектор! Вдыхаю лунный свет. Наверное, я счастлив… Вдруг мои неспешные размышления прерывает отвратительно яркая ухмылка клоуна Арчи, появившегося словно из темноты, будто вспышка света на смятой афише: «Напрыгался, бесстыдник! Устроили тут разврат и содомию! Ну, ничего-ничего, скоро твоему Снейпу не поздоровится, заметут за грубую непристойность в общественном месте и в тюрьму, в тюрьму!» Гнусавое сипение Арчи тонет во вспышке чьего-то трёхэтажного мата. Я ошарашено кручу головой, пытаясь понять, откуда доносится пьяный голос — резанувший по глазам свет фонаря на мгновение ослепил меня. Конечно, наши артисты иной раз ругаются, и ругаются крепко! Но чтоб вот так, во время представления, когда в нескольких шагах зрители, дети… Двое стоят у края тезы, между двумя вбитыми кольями, и мне приходится всмотреться в полумрак, чтобы понять: один рычащий сейчас «в три загиба» — мой крестный Сириус, другой — только что вышедший из купола Север.