Небо пополам

— Забрать тебя? — склоняется над ним Билл, крепкий парень из гимнастов. Еще один, его такой же рыжий брат, стоит рядом, опираясь ладонями о колени. Я протягиваю руки, чтобы Северус, при необходимости, оперся на мое плечо. Забываю дышать, глядя на него, и даже на миг удивляюсь, отчего стало так тесно в груди и потемнело перед глазами. — Нормально, нормально, сейчас, — Север несколько секунд лежит на манеже, не шевелясь. — Я сам. Сейчас. Прислушивается к себе, быстро и поверхностно проверяет все свое тело — понимаю я и не спешу. Главное — позвоночник, потом внутренние органы, а потом уже — руки и ноги. Аккуратно шевелится, приподнимается, садится, и тут же медленно, плавно встает, стараясь не опираться на протянутые к нему руки. — Дальше сам, все хорошо, — тихо произносит он, и я вместе с гимнастами поспешно отхожу к барьеру, оставляя его одного. Это его номер и его время на манеже. Теперь наблюдаю за ним со стороны. Север сосредоточен и собран. Он распрямляет ноги, мягко пружиня, еще миг слушает свое тело, и тут же вновь становится собой: гордо расправленные плечи, идеально ровная осанка, призывно вскинутая вверх рука. Кровавая улыбка паяца искривляет губы, в глазах загорается привычный темный блеск. Он плавно и медленно поворачивается в одну сторону, в другую, собирая овации и внимая восхищенному рокоту толпы. — С артистом все нормально, рабочий момент, — проходя по манежу, указывает на него шпрехталмейстер, — нет причин для беспокойства, друзья. Все хорошо, у нас работают профессионалы! Я смотрю на Севера, не отрываясь, вижу ореол вокруг его фигуры, как сверкают блестки на рукаве, как он стоит, — прямой, гордый, тонкий, как струна… и улыбается. По моей спине бегут мурашки, внутри все переворачивается. Живой, целый. Аплодисменты звучат, не смолкая. Ему рукоплещут уже не только за красивый номер, но и за это потрясающее везение, за эту смелость, за решимость и волю. Он делает еще несколько грациозных поклонов и, продолжая посылать воздушные поцелуи скандирующей «браво» публике, легкой пружинящей походкой выскальзывает вслед за нами из купола. — Твою мать! — рычит он сквозь зубы, едва форг разделяет его и манеж. — Твою же мать! Я останавливаюсь в пространстве между форгом и выходом, давая ему дорогу, и двигаюсь следом, готовый в любой момент подхватить его, идущего неровно, заметно прихрамывая. После полумрака и цветных рассеянных огней манежа свет уличных фонарей кажется острым, как скальпель, он режет мне глаза. Я различаю только очертания фигур, иду буквально вслепую, наощупь, но голоса слышу четко, как слышат слепые. Будто голос каждого произносящего слово погружен в отдельную стеклянную коробку. «Упал, Север упал с каната», — разносится как эхо вокруг нас, прыгая с одних губ на другие. Мне хочется поймать этот шепот, как назойливую мошку, на лету; я кривлюсь, слыша его то за спиной, то сбоку от себя, сдерживаю порыв зажать говорящим рты ладонью. — Гарри, посмотри, куда Фред дел тот кусок каната, — бросает он мне через плечо, на ходу отстегивая и передавая мне свой лонжировочный пояс. Фред — один из униформистов, братьев-близнецов, такой же рыжий, как и остальные из семейства Уизли. Их представителей у нас в труппе, человек пять, не меньше. В ответ на слова Севера тут же киваю и бегом устремляюсь к той, самой близкой к форгу, части купола, где обычно лежит выносимый после номеров реквизит. Так точно, он здесь. Висит свернутой змеей, обмотанный вокруг утки на небольшом стенде. — Что случилось? Северус, что такое? — ждущие своей очереди на выход в манеж гимнасты оттесняют его к краю тезы, окружают со всех сторон, каждый считает своим долгом коснуться плеча, заглянуть в лицо. Их так много. Все, чья очередь выступать вот-вот подойдет, оказываются рядом. Я слышу голос Люца, он поспешно оглядывает Севера и его явно травмированную при падении руку. Сообщает, что уже вызвал машину скорой, усаживает его на стул у края купола, хлопочет над ним. Собирается везти его в больницу, но Северус категорически против этого. — Нет, Люци, не сейчас, — слышу я его раздраженный хриплый голос. — Я повторю номер, потом делай со мной все, что хочешь. Он все еще глубоко дышит, ладонью касаясь своей груди. Иногда по его лицу пробегает короткая судорога. Я знаю, что это значит: где-то в своем теле он ощущает боль и напряжение, прислушивается к себе, выясняя, серьезно ли это. — Что это было?! — На меня летит нечто громогласное, орущее, хватает за грудки и встряхивает в воздухе. Я еще ничего не понял, но вижу сбоку от напавшего на меня человека растерянного бледного Мика. — Что это, черт тебя подери, было, Поттер? Я, как во сне, смотрю на раскрывающийся передо мной рот, шевелящиеся усы, и только через пару секунд понимаю — Фил. Меня держит за грудки и орет истерическим басом Фил. И он невероятно взбешен. — Что тебе говорили про реквизит? — он буквально заходится криком от ярости, я смотрю на его лицо и мне в какой-то момент кажется, что он взорвется сейчас — так надуты его щеки, так покраснело лицо. — Все под контролем, да? Ты сказал, что все под контролем! Какого черта ты лез к его реквизиту?! — Оставь его в покое, Фил, — устало, но твердо проговаривает Северус. — Я сам просил его проверить реквизит до номера. Вчера вечером все было хорошо. — Север забирает из моей руки кусок каната, который я еще не успел передать ему, смотрит на место излома. Сейчас, после падения с большой высоты, после того, как его смотали, волоча по манежу, он еще размахрился, запылился и выглядел жалко. — Просил? Почему ты просил его, а не инспектора манежа или любого из униформистов? Почему я об этом не знал? — Напирает на него Фил, не обращая внимания на то, что Северус полностью поглощен изучением каната в своих руках. — Здесь посмотри, — шепчу я, указывая пальцем на закрутившуюся внутрь, истершуюся изоленту, когда он заканчивает оглядывать растрепавшуюся оплетку. — Внутри стальных прутьев просто нет, они словно перетерты. Северус кривится, как от оскомины. — Какого черта? — бормочет он вполголоса. — Что за… Фил, свирепея от того, что тот не обращает на него внимания, толкает в сторону канат из руки Севера. — Я задал тебе вопрос, Снейп. Почему я не знал о том, что ты не успеешь к номеру, скажи мне, пожалуйста. Почему Гарри за тебя проверял аппараты и почему именно он, а не инспектор, я или униформист? Зря он это делает. Северус на мгновение каменеет, я буквально вижу, как двигаются желваки на его щеках, как он заметно бледнеет, как трепещут ноздри узкого длинного носа, а кровавая улыбка на его губах становится зловещей. Он медленно поднимается, не позволяя помогать себе стоящему за ним Артуру, приближается к Филу и буквально останавливается нос к носу перед ним. — Да, я просил Гарри проверить мои аппараты, потому что Гарри — мой напарник. И потому что ему меня пассировать. Потому что это прежде всего его лонжа. Моя и его. Это нужно объяснять? Потому что свою жизнь я доверяю только себе и ему, — он выдыхает Филу в лицо свою ярость и не дает ему открыть рот, продолжая, — и тебе об этом никто дополнительно не сообщал, потому что никого со стороны в номер не привлекали, ничего в нем не менялось и не требовало дополнительного одобрения. Фил упирает руки в боки и намеренно отклоняется назад, пытаясь смотреть на Северуса свысока, с подчеркнутым высокомерием. — Ха! — громко выдыхает он. — Ты доверяешь свою жизнь Поттеру, поэтому он едва не угробил тебя и сорвал тебе номер! Меня словно бьют тяжелым бревном по темени. От подобной формулировки становится тошно. Северус вскидывает подбородок, его темные глаза горят недобрым блеском. Он поднимает в руке обрывок каната и подносит его к самому лицу Фила. — А вот это, — канат опасно качается перед его лицом, — нужно еще выяснить — с какого черта реквизит, который по техпаспорту подлежит замене только в следующем тысячелетии, с которым я отработал весь этот сезон, на «зеленке» ни с того, ни с чего вдруг обрывается! И почему тем более почти под конец номера провисает канат. Ты мне это не пояснишь? Брови Фила взлетают вверх. Он буквально хватает воздух ртом от такой наглости. — Ты меня об этом спрашиваешь?! Поттера своего спроси! Он проверял твои аппараты, ты же ему это доверил! Никто не касается чужого реквизита в этом куполе, это закон! Допустил — отвечай! Сорвал номер — сам виноват! Северус буквально дышит ядом, я замечаю, как белеют его пальцы, в которых он удерживает канат. — Номер я повторю, — отрывисто произносит он. — Сейчас выйдут гимнасты, потом собаки, а после них объявишь короткий антракт. Я выйду и завершу номер, как полагается, — шипит он. Люциус тенью появляется сбоку. — Север, я бы не советовал… — произносит он. — Если все обошлось хорошо и видимых повреждений нет, это не значит… Северус рычит, коротко развернувшись в его сторону. — Я завершу номер, Люциус. Ты знаешь, что я должен, — сквозь зубы цедит он. — Тем более, это финальный выход на канат в этом году. Я должен завершить сезон, как полагается. Зритель должен увидеть этот номер таким, каким он готовился к показу. Люциус сжимает зубы. Взгляд его стальных глаз становится холодным. Но я понимаю, что он не настроен против Северуса — напротив, он оберегает его, как старого друга, где-то смягчает порывистость моего напарника, порой слишком принципиального в некоторых вопросах. — У тебя сильный ушиб руки, — будто не желая произносить это вслух, говорит он, — ты не сможешь держать балансир. Об ответный взгляд Северуса можно зажигать факелы, расставляя их по периметру вокруг шатра. Край его губ приподнимается, как в волчьем оскале. — Я смогу идти по канату и держать тебя. На руках. Или в арабеске. Хочешь? — рычит он. — Значит, пройду без балансира. Люциус умеет быть не менее холодным и резким, чем он сам, об этом все хорошо знают. Образ довольного жизнью расслабленного массажиста в халате с павлинами видят только те, кому он доверяет достаточно, остальные же обычно наблюдают высокомерного блондина с платиновыми волосами ниже плеч и презрительной аристократической ухмылкой на тонких губах. И не дай вам бог попасться под его острый язык — Люц умеет быть язвительным не хуже самого Севера. Но я так же знаю и другое — несмотря на кажущееся неразрешимым столкновение между ними Люц костьми ляжет в защиту Северуса, а мой напарник ни за что не подставит его под удар. Сейчас лицо Люциуса искажено гримасой негодования и злости, Северус с не меньшим вызовом смотрит на него. И стоящие вокруг них замирают, невольно сраженные яростью противостояния равных сильных мужчин, будто ожидая развития конфликта, нагнетания атмосферы. Я же вижу совершенно другое: для Северуса важны его принципы, честь артиста, красота и завершенность номера, который он готовит для зрителя и оттачивает порой месяцами, каждый его выход на канат — апофеоз работы долгих лет, его личный триумф и логическое завершение тяжелых изнурительных тренировок. Это правило существует столько же, сколько, вероятно, существует сам цирк: не удался номер, ты недотянул, упал, сорвался, слажал — ты обязан вернуться и повторить. Обязан. Иначе после этого ты просто не сможешь верить себе, не сможешь считать свое выступление завершенным. На этом построено обучение старшим поколением младшего, наставничество мастеров и завязана вся самодисциплина. И Люциус не хуже самого Северуса знает это. «Я беспокоюсь за тебя, это не только моя обязанность, но и потребность, — говорит холодный стальной взгляд Люциуса, которым он сверлит моего напарника, кривясь от негодования. — Если с тобой что-то случится, я не прощу себе этого. Ты слишком дорог для меня». «Я понимаю твою обеспокоенность, но ты знаешь: я должен сделать это. Иначе зачем вся моя работа, зачем тренировки до седьмого пота и ежедневные повторения по несколько часов? Зачем это все, если на незавершенный номер можно просто махнуть рукой? Мне достанет сил, не сомневайся во мне, не унижай меня сочувствием», — отвечает взгляд Северуса, темный, гневный, горячий. — Антракт уже был! — а вот с Филом все на поверхности: он ненавидит Северуса, и на то у него есть несколько причин. Северус своенравен, его не заставишь танцевать под чужую дудку, он не будет повиноваться, если считает требование неуместным, у него свой график и свое видение работы в «Арлекине». А с недавних пор он еще и главный возмутитель спокойствия и нарушитель моральных устоев в труппе: я уверен, что той выходки с поцелуем, как и ситуации, когда Фил застал нас, буквально полуобнаженных, стоявших в вагончике в обнимку, он ни Северусу, ни мне не простит ни за что. — Я не буду делать антракт для тебя лично! Твой канат не готов к работе, лонжа… — К черту лонжу! — рычит Северус. — Мне не нужна лонжа! Ты знаешь правила, Фил — номер должен быть завершен! — А я сказал — нет! — Фил по-глупому упрям, это все знают. Там, где можно добиться своего обходным путем, он полезет через болото, там, где можно обойтись добрым словом и уловкой, похвалой и комплиментом, он наломает дров и завалит все к чертям, опустившись до оскорблений и откровенного запрета. Собственно, именно подобные ему образчики и удерживаются у власти надолго и всерьез. — Я не буду сдвигать и продлять программу ради того, чтобы ты вышел еще раз! Номер ты отработал почти до конца, канат не в работе, нам еще лонжу убирать. А тебе, — он кивнул на руку Северуса, — в больницу и на каникулы. — Я отработаю канат повторно, — рычит Север, напирая на него грудью, даром, что он несколько ниже высокого Фила. — А вечером мы еще будем разбираться, какого черта произошло с реквизитом! — он коротко трясет обрывком каната в руке. — Сказал: нет! — Фил такой красный и разгоряченный, что того и гляди, начнет хрипеть. — Я запрещаю тебе выходить повторно, ты… — Хочешь остаться без двух номеров в программе? — с не меньшей злостью шипит Северус. — Так говори прямо, не увиливай. Здесь все свои! — Ты не уйдешь из цирка! — уголок губ Фила предательски дрожит. — У тебя мать на руках, тебе нужны будут деньги на больницу! — толстый палец тычет почти в лицо Северусу. — А ты кроме как плясать на своем канате и бросать ножи, ничего не умеешь! Хочешь, чтобы я пустил о тебе дурную славу, чтобы тебя ни в один цирк с твоим резюме не приняли? Я задыхаюсь от негодования: как он может так говорить с Северусом? Как может так к нему относиться?! Во мне клокочут ярость и гнев, я буквально приподнимаюсь на носочках, вытягиваясь в струну, так меня распирает. — Фил! — рычу теперь я. — Оставь Севера в покое! Ты не имеешь права так относиться к тому, на ком у тебя вся программа держится! Я виноват в том, что не проверил его аппараты, пропустил что-то — я отвечу за это. Не трогай Северуса, ему не до твоих претензий сейчас! Север гневно разворачивается ко мне. — Прекрати! — сквозь зубы цедит он. — Я разберусь сам! Не вмешивайся. Люциус пытается коротко коснуться пальцами предплечья Северуса, я смотрю на него и вижу стоящего за его спиной медика из «скорой» с небольшим чемоданчиком. Но Север, не глядя, раздраженно отмахивается от него. Фил делает шаг к форгу и выглядывает в щель между кулисами, рассматривая подвески под куполом. — Твой канат в любом случае уже сняли. Вешать его повторно никто не будет! — он издевательски ухмыляется, глядя на Северуса. — Повешу сам в таком случае. И заодно сниму лонжу. Ее все равно некому снимать без меня, — говорит он, — она сейчас болтается посреди купола над канатом. А там еще Гарри трапецию работать, — его губы вновь искривляются в подобии оскала. Я только успеваю переводить взгляд с одного на другого из четверых стоящих треугольником мужчин: Люциус, за его спиной фельдшер из скорой, напротив него — Северус, еще напротив по диагонали — Фил. Все напряжены до предела, медик только молча зыркает по разношерстной толпе в этой части купола: девочки в ярком макияже с блестками на гладко прилизанных волосах занимают его внимание гораздо больше, но он пытается проявить профессионализм и возвращается взглядом к Северусу перед собой, зная, что именно ему необходимо будет оказывать помощь. Фил взмахивает руками в воздухе, восклицая что-то невразумительное. — Я все сказал, Снейп! Ты сейчас же отправляешься в больницу, или вылетаешь из «Арлекина» завтра же! Понял меня? — он находит взглядом меня, и палец упирается уже мне в грудь. — Тебя тоже касается, Поттер! — он разворачивается и уходит на улицу, бросая через плечо, как само собой разумеющееся: — Лонжу мы снимем с лестниц, пока отработают гимнасты, это не твоя забота! Северус скользит к краю форга и тоже выглядывает в щель между бархатными шторами, отмечая положение подвесок и растяжек под куполом. Выцепляет взглядом отсутствие каната и громко скрипит зубами. — Фил, твою мать! — рычит он. Резко разворачивается и тут же наталкивается на стоящего перед ним Люца. Тот едва не летит в сторону, но все же успевает обхватить моего напарника обеими руками и что-то жарко прошептать ему на ухо. Северус, словно принимая отрезвляющую реальность его слов, на мгновение зажмуривается, сникает. Дает усадить себя снова на табурет у дальней стены форга, Люциус тем временем делает знак медику. Я смотрю, как тот приближается, достает из чемоданчика какие-то пузырьки и инструменты, набирает в шприц прозрачную жидкость и готовит место для будущего укола, протирая кожу смоченной в спирте ватой. — Вот кто просил тебя лезть к его аппаратам, — внезапно звучит шепот за моей спиной. Я буквально подпрыгиваю от неожиданности, в полуобороте замечаю за собой Мика. — Ведь предупреждал же, что не стоит этого делать! Сжимаю челюсти до скрипа, стискиваю кулаки. Он не стоит того, чтобы тратить на него нервы и время. Особенно сейчас, когда я нужен Северусу и у меня впереди мой собственный номер. — Вот и все, Поттер, — продолжает он шептать мне уже в другое ухо. — Вот так просто ты его и потерял. Я невольно дергаюсь, совершаю непростительную ошибку — резко оборачиваюсь и коротко скольжу по нему ненавидящим взглядом. Он гротескно разводит руками. — А что, ты думаешь — он тебе простит заваленный номер? Думаешь, он будет доверять тебе после этого? Он с Филом поссорился из-за тебя, а у тебя последнее предупреждение было. Скажи спасибо, что Север живой остался. Угробил бы его своей беспечностью, сказал бы сам себе спасибо. Я держусь. Держусь, не сводя взгляда с Северуса, как со спасительной соломинки в этом море общего сумасшествия. — Спасибо, милый Гарри, — Мик пользуется тем, что я не сдвинусь с места, пока прибывший врач скорой помощи вводит Северу обезболивающее. — Мне теперь будет гораздо легче уговорить его на рождественский отдых в горах. — Он изображает поцелуй едва ли не в мою шею, я дергаюсь, толкаю его боком, не оборачиваясь. И это становится моей второй ошибкой. Он намеренно отлетает в сторону, делая вид, что потерял равновесие. Взгляд Северуса, немного рассредоточенный, скользит по нам обоим. Он молчит, никак не подает вида, что замечает это, но я вижу, как тонко трепещут крылья его носа. — Я бы сам никогда не смог подобраться к нему так близко. А теперь, благодаря тебе, у меня все получится… — вновь звучит за спиной ненавистный шепот. — Смотри, смотри на него, дорогой. Больше он твоим никогда не будет. В эту зиму я сделаю все, чтобы он остался со мной. В лепешку разобьюсь, но прыгну к нему в постель. Он будет весьма-а-а-а податлив после того, как ты едва не отправил его на тот свет… — Заткнись! — рычу я, коротко оборачиваясь в сторону, не глядя на него. Северус перед моими глазами смотрит на место укола на своей руке, медик заставляет его согнуть ее в локте и держать так, пока остановится кровь. Я буквально ощущаю запах железа в воздухе, на губах, чувствую его вкус на языке. Видимо, пытаясь сдержаться рядом с Миком, я прокусил и без того обветренную истончившуюся губу — она и вчера чуть кровоточила. Сейчас же лопнувшая кожа хлопьями ощущается вокруг трещинки, а мой рот будто наполнился кровью. И сам я явственно ощущаю ее бурление в своих венах, как она кипит во мне после всего произошедшего сегодня. — Закрой свой поганый рот! Мик смеется — довольно, тихо. Буквально прислоняется грудью к моей спине, я ощущаю жар его тела, его горячее дыхание на своей шее. — Спасибо, Гарри, — произносит он, заставляя волоски на моей коже приподниматься, а спину покрыться мурашками. — Не переживай, он будет доволен. Я умею делать хорошо. А уж с Северусом я точно постараюсь… Не выдерживая его такого близкого присутствия, всего этого напряжения, я резко разворачиваюсь и толкаю его ладонями в грудь. — Пошел вон! — вполголоса цежу я сквозь зубы. Мик смеется, глядя откровенно нагло и с вызовом. Он явно провоцирует меня сейчас, мне до чертиков хочется влепить кулаком ему в лицо, стереть эту нахальную ухмылку с его губ. Вкус крови во рту пьянит, застилает глаза алой пеленой. Я сжимаю кулаки так, что короткие ногти впиваются в ладони, трезвею, но тут же снова зажмуриваюсь, из последних сил удерживая себя на грани, когда он произносит, глядя мне прямо в глаза. — Он — мой, смирись… Зубы скрежещут так громко, что я сам пугаюсь этого звука. Набираю в грудь воздуха и медленно, как бездушная машина, глядя перед собой, разворачиваюсь обратно. — Это не заменит поездки в больницу, Северус, — веско произносит Люц, указывая на моего напарника пальцем, — это лишь временная мера, понял? Пока мы все здесь не уладим. Северус недовольно сопит, возвращая на место рукав своего костюма для выступлений. Я вижу, как он зол, как его выводит из себя вся эта ситуация, как он лихорадочно ищет возможность все же завершить начатое, закончить номер так, как полагается. — Ты облажался, Поттер, признай это, — Мик появляется сбоку, шепчет мне прямо в ухо, широко и радостно улыбаясь. Со стороны мы, наверное, выглядим, как два закадычных друга, которые оживленно обсуждают что-то. У одного, правда, свело скулы от едва сдерживаемой ярости. Но это мелочи. — Фил, безусловно, выгонит тебя из «Арлекина» не сегодня, так завтра. И мы с Севером останемся в вагончике вдвоем… Вдыхаю так глубоко, что от набранного в грудь воздуха болит где-то внутри, напрягаю руки, плечи, смотрю на Северуса и стоящего рядом с ним Люца исподлобья, тяжело, как загнанный за флажки волк. Я едва держу себя в руках, и Мик, чертов Мик прекрасно чувствует это кожей. Делаю шаг в сторону, стараясь отойти от него подальше. Мне некуда особо отодвинуться, но я все же пытаюсь. Изо всех сил пытаюсь избежать его настойчивого внимания. Но он тут же настигает меня снова, становится буквально за моей спиной и продолжает шептать тем же низким, едва различимым шепотом, который так выводит меня из себя: — А вот когда ты исчезнешь из вагончика, я возьму все в свои руки. Северу просто некуда будет деться от меня. Ты когда-нибудь просыпался от того, что горячие влажные губы насаживаются на твой член, Поттер? Думаю, со сна он даже не поймет, в чем дело… А потом будет уже поздно… Планка падает. Я не понимаю, как я умудряюсь так с одного удара сломать ему нос, так толкнуть его, чтобы он, взмахнув в воздухе руками, буквально отлетел на несколько шагов в сторону, рухнув спиной на стоящие позади него металлические конструкции для номера с голубями. Не ощущаю даже боли в той руке, которой нанес удар, только в ушах надолго остается влажный хруст, с которым мой кулак впечатывается в его лицо. А после, словно завороженный, смотрю, как к нему, лежащему неподвижно среди разбросанных жердочек и подставок, устремляются люди: и врач скорой, и гимнасты, и невесть откуда появившийся Фил. Мик лежит неподвижно, раскинув руки, его голова откинута в сторону, белая костюмная рубашка залита кровью, и он никак не реагирует на попытки привести его в сознание… Я не обращаю внимания ни на что: ни на то, как Фил буквально хватает меня за грудки, трясет и орет мне что-то в лицо, ни на то, как кричит медик, машет рукой и требует принести ему что-то, ни на то, как нас всех выталкивают из шатра на улицу. Все это не имеет значения, кроме одного — я вижу, как смотрит на меня Северус, и от этого взгляда мне физически больно и почти невозможно дышать. — Что-то холодное, срочно! — звуки возвращаются ко мне с опозданием, я ловлю их уже позже, будто волна, пролетевшая над моей головой, снесла все, и только сейчас вернулась, донося до меня чужие крики, шум поднявшейся вокруг суматохи и ругань Фила. Все это разом обрушивается на меня, как цунами, сносит, заставляет пошатнуться и без сил опуститься на стоящую у края купола лавку для номера коверного Арчи. Тот смотрит на меня с презрением и ужасом, что-то высказывает мне, тычет в меня пальцем, но я не различаю слов. Я вижу, как Мика выносят на носилках «скорой», как бегущий рядом с ним медик прижимает полотенце к его лицу, и не могу понять даже, жив ли он. Следом из купола выходят Фил, Артур, Северус, Люциус, отработавшие свой номер гимнасты, и в полутьме вечера на траве за куполом людей собирается больше, чем когда-либо было во время выступления. Я склоняюсь к коленям, обхватываю руками голову и скрючиваюсь, как моллюск в раковину. — Все будет хорошо, — произносит человек над моей головой, и я наконец поднимаю глаза, различая лицо. Артур. Смотрит на меня немного растерянно, испуганно. Пытается меня поддержать — понимаю я. Он пытается меня успокоить. Вылетевший из купола Фил набрасывается на меня, хватает и трясет снова, Артур мягко оттирает его в сторону, пытаясь оторвать его пальцы, намертво вцепившиеся в мой костюм, а Север и Люциус что-то возбужденно доказывают ему, размахивая руками в воздухе. — Фил, парень и так в шоке, посмотри на него. Ему еще выступать сегодня. Потом, все потом, — Артур мягко берет за плечи орущего Фила и пытается развернуть его в сторону. Но в того словно бес вселился. — Я не собираюсь из-за твоего ненормального поведения ломать программу заключительного выступления! Отработаешь свою трапецию, — шипит он мне прямо в лицо, — и чтобы я тебя в «Арлекине» больше не видел, понял? — жирный палец едва не тычет мне прямо в глаз. — Ты понял меня, Поттер?! С меня довольно! Вечером соберешь свои вещи, и чтобы завтра же духу твоего не было здесь! Мика на носилках грузят в машину скорой, а Люциус что-то быстро говорит Северусу и машет водителю, чтобы тот подождал их. Я вижу все это, но что и почему происходит перед моими глазами, понять не могу — просто смотрю картинки, как немое кино, в котором у каждого своя определенная роль. Артуру все же удается забрать Фила, и дальнейшие крики его слышатся уже в стороне. Он долго и упорно доказывает кому-то, что я сошел с ума, что для меня нет ни границ, ни норм, что я нарочно подставил Северуса, завалил ему финальное представление, а теперь еще и избил человека, и теперь меня точно посадят. — Перестань, Фил, — уже вслед отходящему директору шипит Молли, продираясь через стоящих рядом мужчин и парней ко мне и обнимая горячей рукой вокруг плеч, — как не стыдно так с сиротой-то? Он еще ребенок! Вокруг еще долго не утихают разговоры и обсуждения, а я ощущаю себя, как роза в стеклянной банке — такая стоит у Артура на полке, уже полузасохшая, но все еще живая. Вокруг меня снуют люди, кто-то склоняется и что-то говорит мне, ожидая ответа. Но я за стеклом, я отдельно, и у меня здесь свой воздух. Точнее, его уже практически нет. Мне выходить через пятнадцать минут, мне работать трапецию, подниматься высоко к куполу, мне делать кувырки и летать, держась ногами за перекладину вниз головой. От мыслей об этом сейчас меня буквально выворачивает наизнанку, я едва дышу, обхватываю себя руками вокруг груди и крепко зажмуриваюсь. — Тихо, тихо, тихо, — чьи-то горячие руки обнимают меня со спины. Человек — мужчина, — не пытается поднять меня рывком, он обнимает, прижимая к себе, он шепчет только несколько слов, повторяя их тихим вкрадчивым баритоном. — Тихо, тихо, все хорошо. Дыши, на раз-два, дыши. Все будет хорошо. Я медленно оборачиваюсь и замечаю на своем предплечье светлые, почти белые волосы. Люциус. Почему он здесь? Он разве не поехал с Северусом и Миком в больницу? — Я убил его? — смотрю в его стальные, полные тревоги, глаза, и жду ответа. Любого. — Ну что ты, дорогой? — он даже немного смеется, как будто я сморозил несусветную глупость. — Нос сломал, бывает. Ничего, сейчас подправят его, будет как новенький! Киваю, опуская голову. Я хотя бы не убийца. Второй раз за этот день. Определенно, кто-то там наверху любит меня. — Я за пальто. Поеду с ними обоими в больницу, — говорит он. — Северу нужен рентген, да и Мику… — он машет рукой. Дескать, что с ним станется — выживет. — Ты как? Тебе же работать еще. Справишься? Я киваю, даже не очень понимая сути вопроса. Справлюсь, о чем бы там он меня ни спрашивал. Не все ли уже равно? Люц смотрит на меня будто виновато. Ему совсем не нравится мое состояние, я понимаю. Но там он действительно нужнее. Я нахожу в себе силы изобразить на лице улыбку. — Едь с ними, конечно. Со мной все хорошо будет. Я же не ребенок, в конце концов. Люциус кивает, еще мгновение не сводит с меня взгляда и быстро пересекает лужайку за шатром, исчезая в своем вагончике. Я остаюсь один, наедине с самим собой. — Гарри, через пять минут твой выход, — опасливо косясь на меня, подходит ближе Артур. Я киваю, встаю и иду в шатер. Ловлю на себе внимательные и испуганные взгляды, но сам ни на кого не смотрю. Стараюсь отвлечь себя, хоть как-то настроиться на номер. — Ну давай, с богом, — кивает мне стоящий у форга Уилл, и я выхожу на манеж, толкая в сторону тяжелую бархатную штору. На моем лице улыбка, я легкий-пружинистый, как кукла на веревочке, замираю в центре манежа с высоко поднятой головой, и моя рука, призывая сотни глаз смотреть только на меня, резко взмывает вверх. «Воздушный гимнаст на трапеции». Вот я кто. Я винтик в огромной системе, я часть программы. Я улыбка на лице, перекошенном от страха. Я тонкая фигура с гордой осанкой человека, скорчившегося от боли. Я цирковой. Я артист. Опустившаяся почти к самому манежу трапеция касается моего бедра, как ласковая собака носом тычется в руку хозяина, и я, не глядя, обхватываю канат рукой, опускаясь на нее, взмывая вверх, к куполу. Все остается позади, внизу, здесь даже воздух будто разряжен. Здесь другой космос, здесь нет никого, кроме одного меня. И я внезапно очень четко понимаю, почему весь тот вечер, когда я застал Северуса с обрывком газеты в конюшне, когда он узнал о смерти моей матери, он работал божественно, без страховки, почему на его узком лице с хищным носом-клювом появилась после этого зловещая кровавая ухмылка паяца. Нет, он отстегнул лонжу не потому, что жизнь потеряла для него смысл. Не потому, что вслед за ней он мог бы позволить себе разбиться, так же, как погибла она. Нет. Это было сильнее боли, разрывающей грудь. Это было крепче сжатого кулака, в котором осталась скомканной газета с ее изображением, это было важнее крика, застрявшего в глотке. Это нужно было прожить, вытерпеть, пройти по краю, без опаски глядя вниз, по другую сторону. Сломать себя, убрать страховку, отодвинуть любые руки, протянутые с помощью, отвернуться от взглядов, стремящихся выразить участие. Возможно, в последний раз. Но пройти по лезвию бритвы, выше, чем когда-либо над манежем, смотря в себя самого, как в зеркало. И с этого времени повторять все это, как тяжелую тренировку: до изнеможения и еще раз, до не могу, через не могу и снова. И еще раз. А потом еще. И снова. Пока сможешь выходить на манеж. Пока будешь дышать. Я ощущаю это так четко, что улыбка против воли появляется на моих губах сама. Я ощущаю свои губы ярко-алыми, как кровь, растянутыми до самых висков, я смеюсь, летая на головокружительной высоте, я отстегиваю лонжу и соскальзываю по канатам, держась только ступнями ног, повисаю вниз головой под куполом и раскидываю руки, закрываю глаза. Я позволяю себе лететь, не ощущая пространства, я смеюсь и вою одновременно, я люблю в этот момент весь мир и ненавижу его за то, что между мной и Северусом никогда уже ничего не будет, как раньше. За то, что я сейчас преодолеваю себя, но теряю его. За то, что я не смогу смотреть ему в глаза, не посмею коснуться его более. За то, что я подставил его в тот единственный раз, когда он попросил помощи, подвел его, когда он нуждался во мне, как в напарнике. Когда я должен был быть спокоен и уверен за нас двоих. Я не сдержался там, где ему нужна была моя стойкость. Я облажался, и он едва не погиб из-за меня. Ненависть к этому миру перекрывает все. Любовь к Северусу — безусловная, платоническая, слепая, заполняет мое тело до краев. Я понимаю, что не сорвусь сейчас, даже если повисну на канате, держась хоть одним пальцем. Могу исполнить любой трюк, могу сделать все то, что боялся сделать даже со страховкой. Я не боюсь. Я больше не боюсь. Там, внизу, поймав этот его взгляд, я сейчас испугался так, что все остальное будет теперь ощущаться детской забавой. И все еще не могу поверить в то, что родился таким удачливым, что слова «Его больше нет» остались только во сне. Что видение, которое пришло ко мне ночью, осталось видением. Что ситуация из моего сна почти в точности повторилась, но он остался жив. Что мне так несказанно повезло. Я сделаю это, исполню самые головокружительные трюки, мне будет рукоплескать зал, свистеть толпа. Я сделаю все безупречно, исполню мастерски каждый кульбит и разворот. Спущусь вниз, отбрасывая прочь канаты, встану в комплимент, срывая овации, захлебываясь счастьем, вскину вверх руку, принимая чужое восхищение… Ощущая, как что-то ломается во мне навсегда, трещит сорванными клепками и рушится на алый манежный ковер. — Да что с тобой, Поттер?! Ты совсем ополоумел?! — Фил провожает меня таким взглядом, что, кажется, от него вянут пластмассовые цветы, сунутые гимнастами в трубу лесенки для голубей. — Какого черта ты отстегнул лонжу? Жить надоело?! Я с тобой разговариваю! Что с вами всеми сегодня?! Он орет еще и еще, но я не слушаю. Кажется, Артур, стоящий у форга, что-то резко и коротко шикает, машет рукой, требуя, чтобы он заткнулся. Но я не вижу ничего этого. В нашем вагончике я наскоро смываю с себя грим, больше ни на что не остается сил. И, надеясь, что меня никто не сможет достать здесь, в полутьме, нарушаемой только отсветом фонаря на подъездной дороге, усаживаюсь в дальний угол своей кровати, сворачиваюсь в клубок, закутываюсь в плед, пропахший мазью для растирок и Северусом, и смотрю перед собой невидящим взглядом. Меня колотит мелкой дрожью в старой футболке, хотя мне совершенно не холодно, скорее наоборот. Я буквально слышу, как стучат мои зубы, порой мне кажется — моя дрожь так ощутима, что от нее дребезжит схема шпагоглотания на деревянных рейках, прибитая к легкой стене трейлера за моей спиной. Вечер кажется бесконечным. Я смотрю в полосу света от фонаря и пытаюсь уверить себя, что это разные картинки — Северус, лежащий на манеже, головой на чьих-то руках, с кровавой струйкой в углу губ, с закрытыми глазами, неподвижный, мертвый; Мик, раскинувший руки посреди разбросанных стоек, в залитой кровью рубашке, и тот Северус, к которому я бежал еще несколько часов назад, падая и не двигаясь с места ни на шаг; тот Мик, которого при мне уносили в машину скорой. Что это разные видения, разные сны, и первый сон, первое видение ушли вместе с прошлой ночью и пролетевшим вечером, а с другими мне теперь как-то жить дальше. Через несколько часов дверь в наш вагончик мягко открывается и в комнату входит человек. Я сразу же узнаю в нем Люциуса. — Гарри, ты здесь? — зовет он. — Не спишь? — Нет, — мой хриплый, будто сорванный голос удивляет меня самого. — Включай свет, Люц. Он щелкает выключателем и находит меня взглядом — я спускаю ноги с кровати и пытаюсь нащупать рядом с собой спортивные брюки. — Я только из больницы, — он кажется вымотанным и усталым. Опустившись в кресло недалеко от гримировального столика, Люц откидывается затылком о спинку и выдыхает. — Севера пришлось оставить там. Он, конечно, сопротивлялся и шипел, как настоящий змей, но это реально нужно. Он еще прихрамывает, как я заметил — видимо, потянул связки. Я быстро натягиваю брюки и усаживаюсь на край кровати, внимательно смотря на его лицо. И даже сам не осознаю, как из груди внезапно доносится резкий сухой всхлип. Люц хмурится, окидывает меня быстрым взглядом, поднимается и садится рядом со мной. — Ты перенервничал, понимаю, — он мягко приобнимает меня за плечи. — С Севером правда все хорошо. Бочина, как обычно, будет черная от каната, — он дает улыбке появиться на губах, убирая прядь моих волос от лица, отвлекая меня простыми движениями, — внутренняя часть руки — тоже. Ну, ты знаешь, такое уже не раз с ним было. Он умница, успел скользнуть по проволоке боком, рукой — замедлил себя очень хорошо, правильно на манеж пришел — мягкими ногами, в кувырок. — Люц заботливо привлекает меня к себе, я киваю в ответ. — Не переживай за него, все правда хорошо. Север же как кошка по канату бегает, что с ним будет! — он смеется для меня, таким раскатистым низким смехом, и мне становится тепло от этого, словно смех вибрацией отдается где-то внутри. — Ты так испугался за него? Ну что ты, ей-богу. Доверяй ему, он молодец, он профи. Я здесь по его просьбе. У него сейчас там все эти проверки медицинские, анализы, рентгены, — Люц машет рукой, будто все, что он говорит, для нас — ежедневная рутина, — мне там делать нечего пока. А за тобой он просил присмотреть. Привет тебе передал. Я смотрю в его глаза, недоверчиво шарю взглядом по его лицу. Правда? Или он только пытается успокоить меня? Люциус взгляд выдерживает, не спрыгивает в приторно-ласковую маску, он серьезен и внимателен. И я верю. — Да. С Миком тоже все нормально, — Люциус кривится. — Ничего особенного с его носом не случится, подумаешь! — он машет рукой в воздухе. — Но там нарисовывается другая проблема… Я замираю, ощущая напряжение в его голосе. Мне оно совсем не нравится. Люц мнется, не зная, как преподнести. — В общем, он написал на тебя заявление, — он сдвигает брови, что-то бормочет себе под нос. — Побои, нанесение увечий, все вот это… Я вздыхаю. Тебе, конечно, везет, Поттер, это бесспорно, но где же ты так нагрешил-то за свою короткую жизнь? — Могут быть проблемы, если не удастся его успокоить, — Люциус вздыхает и закусывает щеку изнутри. — Северус поговорит с ним, как только сможет. Но настроен он очень решительно. Я уже даже смеяться не могу. Если попытаюсь сейчас, ей-богу, боюсь тупо скатиться в истерику. Мик накатал на меня заяву. Я его избил. Что за день сегодня такой, а? Отметить в календаре, что ли. Такой лавины самого отборного дерьма на меня еще не лилось. Люциус крепче обнимает меня за плечи. — Не переживай, — уверенно говорит он. — Думаю, мы все это разрешим в ближайшее время. Ну не совсем же он придурок. Мне хочется сказать, что Люц даже не представляет, насколько он ошибается, но я все же молчу. — Я утром поеду забирать Севера из больницы, — Люциус давит отчаянный зевок, и я бросаю взгляд на часы. И действительно — уже полночь. — Поедешь со мной? Я коротко киваю. Совсем не уверен в том, что Северус захочет меня видеть, но отказаться я точно не смогу. Люциус трясет головой, отгоняя зевоту. — Ночуй у меня, что ли, — он поднимается, смотрит на меня сонно. — Тебе тяжело здесь будет ночью заснуть. Я тебе постелю в кабинете на диване. Все же не один. Качаю головой, чтобы отказаться — я лучше останусь здесь, в привычном месте, но внезапная мысль предательски бьет под дых: если ночью мне приснится очередной кошмар, я ведь с ума сойду в одиночестве. Пустой вагончик, в котором нет сейчас даже суки Мика, кажется мне мертвым. Только тихое щелканье стрелок на часах нарушает полнейшую, звенящую тишину. — Хорошо, — говорю я, — сейчас возьму одежду. Люц кивает, ждет меня на пороге, пока я сгребаю из шкафа джинсы, фланелевую рубашку, куртку. Люциус заглядывает, зевая в кулак. — Да, возьми и для Севера что-то. А то я его в костюме утащил в скорую, ему там переодеться не во что. Я беру спортивную сумку и вытаскиваю из шкафа вещи Северуса: джинсы, рубашка, куртка, теплый шарф. Вещи пахнут им, и от этого в животе все скручивается в комок, стягивается в ноющий узел. Не удерживаюсь, и на мгновение прижимаюсь лицом к его рубашке, жадно вдыхаю родной запах. Люциус спускается по ступенькам, ожидает меня в темноте под ярко горящими звездами. Я выхожу следом, запираю вагончик и вскидываю голову, разглядывая светящиеся гвóздики над своей головой, до боли в груди втягивая ноздрями ночной, пахнущий засыпающим городом воздух. Ощущение безысходности и обреченности давит на плечи. Кажется, будто я сейчас иду по знакомой тропинке между куполом и вагончиками, запоминая все, откладывая в памяти, понимая, что скоро лишусь всего этого, лишусь цирка и Северуса, себя самого и своего спокойствия тоже. В вагончике Люциуса темно и тихо, пахнет чаем с жасмином и кремом для массажа. Я буквально впитываю кожей прохладу и спокойствие, которыми дышат на меня стены. Наскоро укладываю свои вещи на кресло, ставлю рядом сумку с одеждой Северуса и валюсь на диван под пушистый вязаный плед. Только сейчас понимая, как непомерно я устал, как мне тошно и тяжело на душе. Посреди ночи я внезапно просыпаюсь от того, что меня кто-то сильно трясет за плечо, зовет по имени, пытается слабо хлестать ладонью по щеке. — Гарри, Гарри, очнись! Очнись, ну что с тобой, дорогой мой? Ну что такое? Тихо, тихо… Все хорошо, слышишь? Все хорошо… Ты просто заснул. Это все сон. Я не понимаю еще, кто передо мной и что случилось, но тут же впиваюсь дрожащими пальцами в чужие плечи, отчего-то понимая, что человек не обидит меня такого, не причинит мне зла. Тепло чужого тела успокаивает, я постепенно перестаю дрожать, затихаю, глаза закрываются. И хоть я бесконечно боюсь засыпать, как боятся люди, получившие этот короткий сон между перерывами разрывающей физической боли, веки тяжелеют. Я киваю с закрытыми глазами на предложение поспать еще, с благодарностью что-то бормочу на попытку укрыть меня пледом, и вскоре погружаюсь в сон, как в стоячую мутную воду — с головой.