Небо пополам

К утру кошмар появляется снова: я просыпаюсь от того, что не могу дышать — в своем сне я, стоявший рядом с Северусом на канате под самым куполом, в какой-то момент лечу вниз, со всего маху падая плашмя на манеж. Звуки и ощущения на время пропадают вовсе. Я вижу, как ко мне устремляются люди, как несколько мужчин в костюмах гимнастов бегут ко мне с носилками, вижу, как раскрываются их рты, но не слышу звуков, не ощущаю, как меня поднимают в воздух, не чувствую боли в теле, которое почему-то вижу со стороны искореженным и разбитым. Одновременно смотрю на себя, лежащего на манеже с неестественно вывернутой ногой, рукой, подогнутой под спину, словно вижу поломанную, брошенную, как попало куклу, и чувствую неимоверную давящую тяжесть в легких, где больше нет воздуха, нет жизни. Моя грудная клетка проваливается внутрь, ломаются ребра, меня стягивает от недостатка кислорода, как воздушный шар, я постепенно сплющиваюсь, исчезаю, превращаюсь в ничто, в пыль, летящую над манежем, я одновременно здесь и где-то высоко под куполом, смотрю на всех сверху вниз, смотрю из-под ног, на меня наступают чужие ботинки, я кричу… и просыпаюсь в холодном поту. Замечаю серьезного, нахмуренного Люциуса, стоящего в проеме двери с зажатой в руке неизменной синей чашкой — то ли он шел будить меня, то ли вновь ринулся сюда, услышав, как в своем поверхностном сне я кричу, задыхаясь и хрипя. — Приедем из больницы — постарайся дать себе возможность поспать, отдохни, как следует, — говорит он, глядя на меня с тревогой. — И все каникулы обязательно гуляй на воздухе, несмотря на погоду. Хоть в дождь, хоть в снег. Не хочется прописывать тебе успокоительные, тем более что причину этой тревожности мы оба хорошо знаем… Я киваю. Да уж, причина более чем ясна, только вот избавиться от нее теперь вряд ли получится — все зашло слишком далеко. — Сейчас завтракаем и едем к Северу, — Люц все так же не сводит с меня настороженного взгляда, а я стараюсь не выдавать того, как дико меня сейчас тошнит после почти бессонной ночи, после всех этих кошмаров. — Хорошо, — произношу хриплым со сна голосом, только чтобы не кивать беспрестанно, как китайский болванчик. Чтобы он видел, что я прекрасно его слышу, что я в адеквате, черт возьми, несмотря ни на что. — Сейчас умоюсь только. Люц уходит, помешивая в чашке какой-то напиток, я же с силой зажмуриваюсь и так же с усилием распахиваю глаза снова. Как бы ни прошел этот день, мне придется вынести гораздо более тяжелый взгляд — испытующий, пронизывающий взгляд Севера. И в нем, помимо всего прочего, будет немой укор даже не по поводу его падения и моей трассировки, а по поводу очередной драки с Миком, которой он так просил меня избежать. Мне немало приходилось переживать нелегких дней, но этому быть одним из самых тяжелых. Я прекрасно это понимаю, и потому заранее хмурюсь, поднимаясь на ноги. Мне предстоит вынести сегодня все это, пройти через обвинения, нападки, возмущение нескольких людей и, что самое невыносимое, — мне объясняться с Северусом. Люциус, полностью одетый и собранный, сидит на краю своей покрытой белым пушистым пледом кровати и медленно потягивает кофе, провожая меня взглядом сначала в ванную, потом из нее. И когда я присаживаюсь рядом с ним, молча пододвигает ко мне кофе, апельсиновый сок и легкий завтрак на тарелке. Я смотрю на это все и едва удерживаю подступающую к горлу тошноту — меня просто невозможно мутит даже от запахов, о вкусах я вообще стараюсь не думать. —Тошнит? — понимает мое замешательство Люциус. — Я могу сделать тебе крепкий чай, или выпей сок — он холодный и несладкий. От него тебе не станет хуже. Я киваю, пододвигаю к себе стакан с соком, но и над ним приходится сидеть в раздумьях не меньше, чем полминуты. Сейчас я могу думать только об одном — как бы скорее пережить этот день, скорее бы пройти через все это, оставив позади разговоры, споры, обвинения. Как бы я хотел сейчас поставить этот день на ускоренную перемотку, пролистать все события, как журнал с плотными глянцевыми страницами, поскорее добираясь до обложки. — Когда ты ел в последний раз? — Люциус заканчивает со своим завтраком, вытирает рот салфеткой, тянется за чашкой кофе. Я пытаюсь вспомнить и не могу. Кажется, перед тем, как пошел проверять наши с Севером аппараты. Лонжа, черт ее дери, долбанная лонжа, упавшая мне в руки! Я с трудом сглатываю, на миг прикрывая глаза. Все произошедшее вчера сейчас кажется нереальным сном, заметкой в газете о чьем-то неудачном выступлении, но только не реальностью, которая произошла, и с которой нам теперь разбираться и жить, как бы мы оба ни хотели обратного. — Кажется, вчера утром, — произношу я. — Уже не помню. Люциус нотации не читает, он и так прекрасно видит, каково мне. Прикусывает щеку изнутри, сопит, но молчит. Собирает в мойку посуду. — Поедем на машине Артура, — говорит он, стоя ко мне спиной и полоща в раковине тарелки и чашки, — надеюсь, сегодня удастся вызволить Севера, иначе он изведет сначала весь персонал, а потом и нас с тобой, чтобы мы поскорее забрали его оттуда. Он не оборачивается, не глядит на меня, и я благодарен ему за это — смотреть в глаза, улыбаться даже мимолетной шутке для меня сейчас — пытка. Еще через несколько минут мы выходим на площадку перед куполом. Серое низкое небо над головой грозит разразиться дождем, порывистый ветер рвет яркие флажки, прицепленные к стропам, закручивает вокруг веревки забытую кем-то футболку, края тезы треплет, как парус, в воздухе пахнет прелыми листьями, тоской, приближением зимы и почему-то сладким грушевым лимонадом. Я поднимаю взгляд вверх, как обычно пытаясь среди очертаний облаков увидеть то, что ждет меня сегодня. Ветер дышит мне сыростью в лицо, заставляет щуриться от летящей в глаза дорожной пыли, отворачиваться, прикрывая рот воротником куртки, только чтобы иметь возможность хоть как-то дышать. Ну вот и известно теперь, чем закончился вчерашний день, на который было возложено столько ожиданий — теперь я знаю все. Северус в больнице, Мик в больнице, и всему этому причиной я один. Впервые за много лет я ночевал не в своей постели, на сердце тяжестью непосильной ноши лежит вина за сорванное заключительное выступление моего партнера, и что там греха таить — любимого человека, за его едва не загубленную мной жизнь, за собственную несдержанность, а сам я в шаге от вылета из «Арлекина». Вот я все и знаю. Но легче от этого не становится ничуть. Люциус садится на водительское сиденье старенького Фордика Артура, который тут же с негромким урчанием заводится, послушный его рукам. Я же открываю дверцу и убираю лежащие на пассажирском сиденье шарф и бутылку с водой, бросаю все назад, туда же ставлю сумку с одеждой для Северуса, отчего-то надолго зависая взглядом на залепленном листьями заднем стекле. Осень, промозглая и сырая, скоро уступит место зиме, впереди Рождество, праздники, отдых, и как бы я был рад им, если бы не все это, что ждало меня впереди. Как бы я радовался предстоящим каникулам в доме Северуса, совместному тихому празднованию нового года, утреннему безделью после, глинтвейнам, которые он мастерски варил на своей крошечной кухне, если бы только… Если бы только я мог в это Рождество снова поехать к нему. Но я более чем уверен, что он сошлется на крайнюю усталость после этого нелегкого сезона, на то, что ему придется много времени проводить в больнице возле матери, на то, что мне стоит обратить внимание на сверстников, провести праздники с какой-нибудь симпатичной девушкой или в компании. Да где угодно. Но не с ним. Люциус выруливает на дорогу, огибая наши самодельные яркие заграждения, которыми обнесены купол и окружившие его вагончики, оглядывается по сторонам, а я внезапно осознаю, что никого из наших мы этим утром не видели. Все уже отдыхают, позволяя себе в это время поспать немного подольше, не выходить на прохладный воздух, закрыться в своих комнатах, уделить внимание друг другу и будущим сборам. Чуть в стороне, у дальнего вагончика, привязанная к колышку, вбитому в землю, пасется Бетси. Я ощущаю, что жизнь вокруг меня продолжается, что все, в общем, осталось тем же для всех, кроме нас двоих, меня и Северуса. Это только мы с ним сейчас вращаемся внутри воронки, стремительно несущейся в никуда, как разбушевавшееся торнадо. И нет никакого способа безболезненно и просто выпасть из нее на спасительную землю, остановить это сумасшедшее вращение, прекратить его усилием воли. Мне очень хочется задать Люциусу глупый, совершенно детский вопрос о том, как, по его мнению, Северус встретит меня в больнице, как мне вести себя, услышать от него хоть какие-то слова поддержки, но я понимаю, что это действительно редкая глупость, и потому молчу, глядя в окно. Но потом все же поворачиваюсь к нему, хмурюсь, несколько секунд подбираю слова. — Тебя же не было в куполе, когда Север упал, да? — я внимательно смотрю в лицо своего собеседника. И, дождавшись его кивка, продолжаю, — все ведь началось с того, что его лонжа оборвалась у меня в руках. Она просто переломилась посредине, будто перетерлась. Люциус сводит брови, видимо, припоминая то, что слышал о вчерашнем инциденте. — Да, я знаю, — соглашается он. — Веревочная часть упала вниз, металлическая осталась на Северусе. Я киваю — он понял все правильно, мне не нужно пояснять. — Но я проверял лонжу, в этом все дело! Северус поручил мне это накануне, когда мы были в больнице. Он оставался на ночь, не успевал на общий выход и поручил мне все проверить. Я проверил, — развернувшись всем корпусом, чтобы быть к собеседнику как можно ближе, я невольно принимаюсь жестами подтверждать свои слова. — Она будто выгорела посредине, понимаешь? Я взял ее в руки, когда она упала на манеж — под оплеткой изоленты примерно на три сантиметра внутрь канат был словно обломан, а внутри не было сердцевины! Она потемнела и скукожилась, будто была опалена чем-то. Но ведь там органика, ее не переломить, да и сжечь непросто. А тем более непросто переломить стальной канат. Да, в лонже мягкая сталь, но в ней шесть прядей вокруг мягкого сердечника. Это сталь, Люциус. Ее невозможно перетереть, не заметив того, понимаешь? Тем более под изолентой, внутри. Люц прищуривает глаза. Он действительно вникает в то, что я говорю, хоть сфера эта незнакома для него. — Сталь, — повторяю я весомо. — Внутри, — я поднимаю вверх указательный палец, — сердечник, а вокруг него кольцом, — надеваю на палец неплотно сжатый кулак, — пряди из стали. Шесть штук. Это серьезная конструкция! Они тонкие, три миллиметра, но они стальные, специально рассчитанные на натяжение и изрядный вес. Люц отводит взгляд в сторону и барабанит пальцами по оплетке руля. — Ты хочешь сказать, что это не могло быть случайностью или недосмотром, так? Я отчаянно киваю. — Ты же знаешь мое отношение к Северусу, — теперь наступает моя очередь отводить шальной взгляд, — если он доверил мне подобное, я не мог его подвести. Это все же и его безопасность, и жизнь, и наше с ним общее дело. Наш номер, наша гордость и репутация. Я проверил все. Даже то, что он не проверял никогда. Канат был целым. Я намеренно перед каждым выступлением проверяю его на прочность, просматриваю места соединения. Визуально, конечно, но другого не требуется — это ведь не палка, это канат. Если перетрется или сломается хотя бы одна проволока, ей не удержаться в пряди, она тут же под весом всей конструкции отойдет в сторону. Ты же понимаешь — элементарная физика. Люц закусывает щеку, глядя на поля, мелькающие перед нашими глазами. — Но ведь и канат, и лонжа не менялись, так? Они были теми же самыми, которые Север использовал весь этот сезон, — произносит он вдумчиво. — В том и дело, что да. И доступ к той же лонже могут получить только те, кто взберется на мачту. Всего метра три вверх, но все же. В этом месте нет ни дополнительных тросов, о которые он мог бы тереться, ни конструкций. Просто тонкий стальной канат, который идет от карабина, пристегивающегося к его лонжевому поясу, перебрасывается через блочок на колосниках и спускается вниз. На определенном отрезке он оплетен бечевкой, чтобы мне внизу можно было хвататься и тянуть, не распилив ладони пополам. Место, откуда начинается оплетка, обернуто красной изолентой. Сантиметров пять. Ее наличие и целостность я тоже каждый раз проверяю зрительно. Хотя даже если бы оплетка каким-то образом раскрутилась или слетела, это никак бы не повлияло на целостность лонжи. Люц барабанит пальцами уже по колену, задумчиво глядя вдаль. — Тогда я вообще не могу понять, каким образом лонжа могла перетереться в этом месте, — произносит он. — Если канат тот же, оплетка цела, изолента на месте… и доступа к нему, по сути, почти никто не имеет… — Вот и я о том же, — киваю я, снова погружаясь в размышления. — Это одно… Второе — сам канат. Как он мог провиснуть? По какой причине? — Вот этого я тоже не пойму, — кивает Люц в ответ, — если предыдущим вечером все было хорошо, утром ты проверил аппараты. Какого черта канат мог провиснуть? Благо еще, Север был в этот раз один в программе. Я даже вздрагиваю от этой мысли. Ведь Север действительно отказался от номера «Крылья любви» именно потому, что мог не успеть вернуться из больницы к моменту своего выхода на манеж. Будь он один, номер было бы гораздо проще переставить и заменить: с одним человеком проблем явно меньше. Некоторое время мы едем молча, потом Люциус, словно что-то вспомнив, бросает на меня короткий взгляд. — Север, безусловно, будет весьма зол, — задумчиво произносит он, — не жди, что он будет сдержан и ничем не заденет тебя. Да, он очень расстроен вчерашним, разозлен и разочарован, но это не значит, что его отношение к тебе изменилось. Дай ему позлиться — он имеет на это право. Его номер завален к чертовой бабушке, а тут еще Фил со своим запретом… — И я с Миком… — не оборачиваясь и глядя на пролетающие мимо поля, добавляю я. — Все к одному. — Согласен, — Люциус тяжело вздыхает. — Главное, помни, что он в любом случае на твоей стороне. Но у него сейчас нелегкий период в жизни и без этого всего, а тут еще такое… — Боюсь, он просто не захочет меня видеть… — я наконец проговариваю то, чего опасаюсь больше всего. Слова слетают с моих губ раньше, чем я успеваю заткнуть себе рот. — Не говори глупостей, — сердито шипит Люциус. — Ты самый близкий для него человек. Кому, как не тебе… — Особенно после того, как он прямым текстом запретил мне приближаться к Мику, вступать с ним в конфликт… — не выдерживаю я. — После серьезного разговора с ним об этом, после договоренности… — Ну а чего ты, ей-богу, правда к нему полез? — Люциус откровенно зол, и я понимаю, как это выглядело со стороны, как видел это Северус, как видели все вокруг. Я вновь не смог удержать себя в руках. Но и начинать рассказывать ему о том, что именно сказал мне Мик, я не могу. Сейчас, при свете дня, когда разум берет власть над страхами и сомнениями, когда вокруг — раннее утро, светит солнце и ничто не напоминает мне о ночных кошмарах, вчерашние слова и мне кажутся смешными. Ну правда ведь, разве Северус, мой Северус поведется на такое, разве он позволит Мику приблизиться к себе? Смешно ведь, право слово, смешно. Но вчера мне это смешным совсем не показалось… Я молчу, мне нечего сказать Люциусу в ответ. Начать перечислять все то, что я услышал от Мика вчерашним вечером? Он первый же рассмеется над нелепостью его фантазий. И то, что для меня произнесенное не было ни смешно, ни нелепо, мне еще предстоит доказать и объяснить им обоим. — Он сказал тебе что-то про Севера? — Люциус и сам не дурак, понимает, что могло бы настолько вывести меня из себя, чтобы я нарушил договоренность с Севером, сорвался, особенно после инцидента с канатом и проваленного номера. Молча киваю, глядя в окно. Люциус видит меня боковым зрением, я знаю, что мой жест не остался незамеченным. Невольно тяжело вздыхаю. И тут же ощущаю на своей руке прохладную ладонь своего собеседника. — Мик имеет виды на Севера, это ясно, — произносит он, и я тут же резко оборачиваюсь, как ужаленный. Это настолько заметно со стороны? — Север говорил тебе об этом? — спрашиваю я, понимая, что между собой в личной беседе они могли вполне затронуть эту тему. Я бы и знать не знал: Люц с Севером частенько болтают наедине. — Нет, он мне ничего не говорил, — профиль Люциуса, держащего руль обеими руками в тонких кожаных перчатках, становится как-то резче, словно ему весьма непросто говорить об этом. — Я сам вижу все это, я не слепой и не вчера родился. Парень весьма крученый, ищет для себя наставника, с которым было бы удобно и работать, и спать одновременно. Он же, кажется, метит в какой-то из больших стационаров, насколько я знаю. А туда просто с улицы точно не попасть. У Севера есть связи, есть друзья, он может быть очень полезен. Не говоря уже о том, что он и сам по себе интересен, как человек, как мастер своего дела. — Так и есть, — согласно киваю я. — Именно так. Он очень хочет заполучить Севера себе в наставники. А еще больше — в любовники, — внезапная злость заполняет меня всего до краев, я едва не рычу, ударяя плотно сжатым кулаком по ноге. — Только хрена с два у него что выйдет! Люциус коротко облизывает губы и прикусывает нижнюю. Мне этот жест откровенно не нравится — он сомневается в моих словах? — Ты считаешь, что я не прав? — с замиранием сердца спрашиваю я, до темноты перед глазами боясь увидеть, как он сейчас коротко утвердительно кивнет в ответ. Я просто перестаю дышать, глядя на него. Люциус выворачивает руль в сторону. — Приехали, — произносит он. И я не только дышать забываю, я теряю ориентиры в пространстве, падая в глубокую яму, в которой даже не видно дна. — Люц, — выбравшись из машины, я тут же хватаю его за рукав пальто, заглядываю в глаза, — скажи мне только честно, я ошибаюсь? У Мика может получиться? — Он закрывает машину и смотрит на меня как-то странно. Мне впору схватить его за лацканы пальто и заорать, но я давлю в себе этот порыв и только молча смотрю на него. — Или у него уже… получилось? — мой голос срывается едва не на хрип, но мне плевать, как именно я сейчас звучу. Люциус, наблюдающий за происходящим со стороны, как никто может видеть все непредвзято. Если он сейчас скажет, что Мик на полпути к своей цели… — Нет, — наконец веско замечает Люциус, и от этого слова я наконец выдыхаю впервые за последние две вечности, — но вчера ты сильно влип с этой дракой… Я знаю, что Север очень переживает по этому поводу, что его очень мучит все это… — Переживает из-за нашей драки? — несколько удивленно спрашиваю я, устремляясь следом за ним к зданию больницы, от вида которой мне уже становится не по себе. — Или из-за последствий? — Драка — только повод, — коротко выдыхает мой собеседник. — От того, что ты искренне считаешь вас парой и готов отстаивать это перед кем угодно. Он чувствует себя виновным в том, что дал тебе надежду, что ты счел ваши отношения с ним решенным вопросом… — После того поцелуя… — едва слышно выдыхаю я. — При всех. — И не только, — кривится Люциус, открывая передо мной больничную дверь, — вы с Северусом всегда были гораздо ближе, чем просто ученик и учитель, но раньше это не мешало ни вам самим, ни людям вокруг вас. — Я зажмуриваюсь что было сил, выдыхая воздух толчками из груди. Люц, как обычно, прав. — Ты, видимо, взрослея, пересмотрел свое к нему отношение, и твоя привязанность стала интимнее, перешла на другой уровень. И это стало проблемой. — Он подает документы медсестре приемного покоя, расписывается в чем-то, еще какие-то листы забирает с собой, а я все стою и думаю, думаю, думаю, кусая губы. Я даже могу с точностью назвать момент, когда это произошло — происшествие с Мэд. Именно тогда я увидел Северуса совершенно другими глазами, и ко всему тому, что делало его идеальным другом и наставником для меня, добавились чувственность и сексуальная, телесная привлекательность, а к моему стремлению никогда не расставаться с ним — желание быть ему больше, чем напарником. — Север ощутил это — не мог не ощутить с тем уровнем взаимосвязи, который был между вами. И отзеркалил это отношение, ведь ты был для него не менее дорог. — Люциус подписывает несколько документов и возвращает их девушке за стойкой, обворожительно улыбаясь. — Конечно, Север на то и Север, чтобы четко ощущать границы дозволенного и не нарушать их. — Он кладет мне руку на плечо, указывает на длинный коридор, по которому нам предстоит идти, и тут же останавливается, внимательно всматриваясь в мои глаза. — И, могу сказать, он был вполне успешен в этом, пока не испугался за тебя всерьез. Та ситуация была весьма тяжелой для него, как для близкого к тебе человека, мучительной, как для партнера и наставника. Я видел, что он здорово перенервничал тогда. И, что совсем немудрено — сорвался, когда ты не мог выйти в номер с ножами. Сделал то, что могло мгновенно поставить тебя на ноги, придать непоколебимой уверенности. Но выглядело это так, что кроме всего прочего он на глазах у всех, и у того же Мика, подтвердил ваши отношения. Люциус дружески похлопывает меня по плечу и увлекает за собой по коридору. Нам навстречу идут медсестры, пациенты — кто в пижаме, кто в халате, но я смотрю сквозь них всех, никого не замечая. — Ты говоришь, что он… сорвался, — внезапно ловлю я ускользающую спасительную ниточку, — значит, он все же хотел этого изначально? Хотел, но не позволял себе? Мы идем по длинному коридору, не отвлекаясь ни на номера палат, ни на выбор правильной дороги, когда тот внезапно сворачивает в сторону — Люц прекрасно знает, куда идти. — Мы с тобой уже говорили об этом, Гарри, — произносит он, — даже если Север бы и хотел этого, он не может. Не позволит себе, по многим причинам. Я с силой распрямляю вниз руки со сжатыми кулаками, издавая комканый, но полный негодования рык, останавливаюсь посреди коридора, как вкопанный. — Черт подери, ну почему? Я же ни на чем не настаиваю, я ничего не прошу! Люциус, сделавший было шаг вперед, тут же оборачивается и едва не шипит в мою сторону, не замечая косящихся на нас проходящих мимо людей. — И ты подрался вчера с Микаэлем, сломал ему нос именно потому, что ничего не просишь и не считаешь Севера своим? Ты отправил его на скорой, потому что тебе абсолютно все равно, будет Северус с тобой или с ним? Я правильно понимаю? Делаю шаг назад и опускаю голову, прижимая ладони ко лбу. Черт, он прав, он безусловно прав! Я не смогу жить спокойно, зная, что любой из живущих на земле людей, кто бы это ни был — Микаэль, Мэд, да хоть женщины, пришедшие к куполу с маленькими детьми и во все глаза глядящие на стройного канатоходца в черном костюме с серебром, — хотя бы подумает о том, чтобы положить на него глаз. От мысли, что кто-то посмеет коснуться его, кровь приливает к моей голове, я просто теряю всякую способность здраво рассуждать, видеть в словах людей намерение разозлить меня, вывести на эмоции. Я не думаю, я набрасываюсь, как разъяренный коршун, ломаю нос, затеваю драку. Я просто не смогу жить, не обращая внимания на внимание, обращенное на него. И с каждым днем все это только усиливается. В палату мы входим вдвоем, и я сразу же вижу Севера — он кажется сейчас необыкновенно бледным и осунувшимся, и этот его нездоровый вид острой иглой колет меня в самое сердце. Я мгновенно ловлю его взгляд, направленный на нас с Люциусом, стремясь поймать самое первое, самое правдивое выражение его лица. Самую первую эмоцию, которую он не сможет скрыть. Но лицо его, как обычно, совершенно бесстрастно. Он стоит у окна, спиной прислонившись к подоконнику, и здоровой правой рукой опираясь на него позади себя. На нем простой темный халат — ничего из своей одежды он просто не успел взять, волосы приглажены назад и собраны в хвост, левая рука покоится на перевязи, переброшенной через грудь. Мне так хочется броситься к нему, обнять, ощутить запах его кожи, услышать стук сердца, выдохнуть из себя весь воздух, словно отраву, и вдохнуть его самого — всего, без остатка, с его болью и усталостью, с его страхами и надеждами. Расцеловать быстро-быстро, крепко держа в ладонях, это бледное лицо, как делают или совсем маленькие дети, или очень-очень тосковавшие взрослые. Закрыть губами его глаза, ткнуться носом в щеку, ощутить, как его острый клюв тычется в мою, шептать ему, что я готов ради него на все что угодно, только бы не видеть этой грусти на его лице. — Привет, дорогой, как ты? — Люциус, как заведено между ними двумя, подходит ближе, обнимает его, коротко целуя в щеку. Я же на какой-то миг медлю — мне кажется, что он просто не ждет моих объятий сейчас, что они ему тягостны и излишни. Но все же встречаю его взгляд и, как только отходит Люциус, подхожу, неловко обнимаю его через грудь, боясь прижать своим телом травмированную руку. Снова делаю шаг назад. — Нормально, — кивает он, отвечая Люцу, но глядя почему-то на меня. — Мне ведь сегодня можно будет выйти отсюда? Я здесь с ума сойду! И ты мне ночью пообещал! Люциус окидывает его чуть насмешливым взглядом. — Хах! Какой же ты скорый, Север! Ты хоть понимаешь, как тебе повезло, счастливец? Отделался ведь одними ушибами, стервец! Ни переломов, ни сотрясений. С какой величины серебряной ложкой во рту ты родился? Север снисходительно хмыкает в ответ, порывисто отталкивается от своей опоры и быстрыми шагами пересекает палату. Смотрит на вещи, которые мы принесли с собой, достает их из сумки, выкладывая на кровать. Рывком распахивает пояс халата, сбрасывает его на постель и тянет к себе джинсы. Я с болью смотрю на его иссиня-черный бок, внутреннюю часть руки, на спускающийся по бедру кровоподтек от каната — не раз виденное зрелище отдается неприятной дрожью вниз, в ноги. — Черт, мне с этой повязкой еще две недели сказали ходить. Как, по их мнению, я должен одеваться, как я с этим спать буду? — он раздраженно разворачивает джинсы на своей ноге, и Люц тут же устремляется к нему, забирая их у него и помогая натянуть на себя тертые темно-синие брючины. Север недовольно фыркает, застегивая здоровой рукой пуговицу и молнию, садится на кровати. — Я планирую тебя выкрасть, — согласно кивает Люциус. — Все, что можно будет забрать позже из твоих снимков и анализов, я заберу — в первый раз, что ли. То, что можно сделать из процедур по месту, тоже сделаем. Люц действительно каждый раз спасает Севера с больничных коек, вырывает из лап врачей, договаривается, чтобы того отпускали раньше срока под его личную ответственность, иначе Север просто устроит им небольшой ад в отдельно взятой палате — больницы он ненавидит так люто, что готов каждый раз сбегать из них хоть посреди ночи. — Тогда не будем терять времени, — Север тянет на себя рубашку с длинным рукавом и вновь с тоской смотрит на Люциуса. — Ты не мог еще водолазку захватить? Как я должен это надевать, по твоему мнению? Люц ничего не говорит о том, что вещи для него выбирал я, только молча выразительно закатывает глаза и выхватывает вещь из его рук. — Молча, Север. Ты не на необитаемом острове, здесь нас двое рядом, как-то уж наденем, — бурчит Люциус, аккуратно снимая его руку с перевязи и облачая ее в рукав рубашки. Я делаю шаг к ним, показывая, что я тоже здесь, но, против своего обыкновения, Север не косится на меня, не бурчит, призывая меня в свидетели столь жестокого обращения с ним Люциуса. Я моментально ощущаю себя невидимкой рядом с ними двумя. Они общаются друг с другом, Люц помогает ему одеться, я же стою истуканом рядом — и не свой, и не чужой. В детстве, частенько доводя Северуса до ярости своими выходками и своенравием, я сталкивался с подобным: он просто делает вид, что меня не существует. Говорит с любым человеком рядом, только не со мной. Обращается к кому угодно, игнорируя мое присутствие напрочь. «Рассержен, — про себя констатирую я. И отхожу в сторону, удерживая в себе тяжелый вздох. — И разочарован». Север же медленно застегивает пуговицы на рубашке одной правой и задумчиво смотрит в сторону. После аккуратно сворачивает принесенные нами носки в два темных бублика и раскатывает их на ступнях, даже не пытаясь обратиться ко мне за помощью. — Что с Микаэлем? — произносит он спокойно, но меня от этих слов бросает в жар. Вот уж с кем, а с ним мне придется объясняться, причем делать это нужно будет в самое ближайшее время. — Ночью ты сказал — нос сломан, подробности будут завтра. Позже ведь ты еще заходил к нему? Что-то новое узнал? Люциус машет рукой, складывая халат Севера на краю кровати. — Хорошего мало. Да, от тебя пошел к нему, уже ночью. Перелом со смещением, так и есть. Но там проблема уже не с его носом, а с ним самим, — Люциус хмурится и сжимает зубы. — Он написал заявление на Гарри. Побои, нанесение увечий, неоднократное нападение. По крайней мере, сказали мне так, — он развел руками. — Думаю, тебе стоит поговорить с ним, Север. Он твоего внимания добивается. Мне вмиг становится тошно: вот он, звездный час Мика. Такое впечатление, что этого он и хотел — может, не в такой мере, чтобы оказаться на больничной койке со сломанным носом, но чего-то сходного — точно. Сейчас ему все карты в руки: я виновен, и это неоспоримо. К тому же виновен не единожды: вопрос с аппаратами Севера еще не закрыт, а тут еще и это. И Северус — явный камень преткновения между нами. Единственный человек, — сверкающий кубок, золотая медаль, долгожданный трофей в этой схватке, — который мог бы иметь влияние на решение Мика — топить ли меня по полной или так, испугать маленько. И от того, будет ли убедителен Северус, насколько он будет сговорчив, зависит сейчас мое будущее. Своей несдержанностью, боязнью потерять его, клюнув на стремление Мика уесть меня, заставить ревновать и нервничать, я повернул медаль другой стороной — теперь, прикрывая мне спину, Север должен будет идти на уступки, прогибаться и кивать, только бы не дать проехаться по мне десятитонной машине британского правосудия. Северус недовольно качает головой, будто заранее предчувствуя все это, а мне хочется схватить его лежащую на колене здоровую правую руку и, глядя ему в глаза, воскликнуть со всей страстью, на которую я сейчас только буду способен: вали все на меня, Северус! Ты не обязан прогибаться перед ним, не прикрывай меня, я не хочу, чтобы ты это делал! Пусть я понесу заслуженное наказание, но ты не должен страдать из-за моей глупости! Однако сейчас не время и не место для этого разговора. Сейчас мне важно пережить этот первый, самый простой и самый поверхностный разговор о том, что произошло. Позже я, без сомнения, обращусь к Северусу с этими словами. Когда мы вернемся в цирк, когда останемся в своем вагончике одни. Но не сейчас, когда он в задумчивости блуждает взглядом по стенам, даже не глядя на меня, прикидывает последствия всего, что случилось со всеми нами вчера, всего, что нам еще предстоит. — Да уж, веселого пока что мало, — кивает Люциус, глядя на него, прохаживается по палате, берет в руки пульт от небольшого телевизора, стоящего на тумбе в углу палаты, включает его и щелкает кнопками. — Тогда перед нашим отъездом я поговорю с ним, — произносит Северус, и я понимаю, что обращаться мне с этими словами к нему придется прямо сейчас, пока не стало поздно. Люц переключает несколько каналов, когда какой-то из них внезапно привлекает внимание Севера: подавшись вперед и прищурившись, он щелчком пальцев просит его не листать дальше. — Оставь, оставь, — произносит он, во все глаза глядя на экран. Люц прибавляет громкость. Я едва удерживаю в себе стон: в новостях уже появился снятый кем-то репортаж о нашем вчерашнем выступлении. И когда только успели?! Узнаю знакомый до боли шатер, кажущийся на экране телевизора чужим и непривычным, а потом и самого себя, попавшего в объектив чужой камеры. Мой взгляд, направленный вверх, под купол, прикованный, без сомнения, к Северусу, полон такого восторга и обожания, что мне становится до чертиков неловко, когда камера берет мое лицо крупным планом. Но уже следующий кадр заставляет буквально взвыть: с беспощадностью чужого взгляда я смотрю, как обрывается лонжа, летящая вниз, мне в руки, как провисает под ногами Северуса канат, как он пытается до последнего удержать от неконтролируемого падения балансир, как тот все же выскакивает из его рук, падая на манежные ковры, и как сам Северус, скользнув по канату рукой, боком, летит на манеж. К нему бегут парни из гимнастов, бегу я сам. Протягиваю руки, чтобы он смог опереться на меня и встать, а после иду вместе с гимнастами за форг, пошатываясь, как пьяный. Увиденное до того впечатляет меня, что я ощущаю себя бабочкой, сбитой на полном ходу тяжелым грузовиком — распластанным по стеклу, разбитым, расплющенным, мертвым. Диктор что-то вещает о том, что случилось вчера во время представления, расписывает в красках, как «были напуганы зрители», что «артист был доставлен в больницу», но слова доносятся до меня, словно через слой ваты — я во все глаза смотрю на Северуса, глядящего на экран. Он внимательно изучает несколько раз показанное видео, явно пытаясь считать причины своего падения, что именно подвело его первым, где находился в этот момент я, как отлетела перетертая лонжа, как он сам сошел на манеж, съехав по канату боком, рукой. Его взгляд скользит по экрану, я же не могу оторваться от изучения его заострившегося профиля. А после, когда репортаж завершается, и диктор рассказывает о новостях в другом городе, наши с ним взгляды встречаются, и я ощущаю себя тем же мотыльком снова, раздавленным пяткой чьего-то подкованного металлом ботинка, только теперь уже под серьезным и задумчивым взглядом своего напарника. — По вчерашнему вечеру ничего не известно? — Север обращается к Люциусу, и мне становится не по себе — он продолжает игнорировать меня? Не доверяет? Считает мое суждение о произошедшем предвзятым? Винит меня в том, что случилось? Люциус молча качает головой. Посмотри на меня, Северус. В следующий момент он смотрит, но мне ничуть от этого не легче — взгляд его, тяжелый и холодный, тон, с которым он обращается ко мне, никто со стороны не отличил бы от обычного, но я-то отличу. — Ты не забирал вчера в вагончик обрывок лонжи? Я удивленно смотрю на него: зачем бы мне это делать? Но в ответ только качаю головой. Отчего-то мне кажется, что, промолчав сейчас, я буду выглядеть весомее, серьезнее в его глазах, что стоит мне только открыть рот, как я начну запинаться, искать слова, ловить его взгляд, либо напротив — выглядеть неоправданно дерзким и уверенным. — Фил не даст сложить шатер, пока мы не разберемся, — обращаясь уже к Люциусу, произносит он, — пока я не вернусь и мы сами не проверим все, как следует, не выясним причину. Значит, вся труппа будет ждать меня. Никто не уйдет в отпуск. Ты же понимаешь, — он раздраженно хмурится и вздыхает. — Насчет снятого каната что-то выяснили? — Насколько я понял, проблема была в одном из креплений, — произносит Люц, переключая очередной канал. — Креплений? — хмурится Север. — Крепления я затягивал лично, проверял все талрепы и шаклы, а рапиды с начала сезона у нас намертво закручены. Гарри тоже все это проверял перед «зеленкой», — он бросает на меня вопросительный взгляд. Я киваю и, все же, не удержавшись, добавляю: — Я все проверил несколько раз. Канат был натянут идеально. — Нужно было забрать обрывок лонжи, — он закусывает щеку изнутри, я хмурюсь. — Но зачем? — все же не удерживаюсь я от вопроса, и тут же сталкиваюсь с его темным серьезным взглядом в ответ. — Потому что только по этому обрывку можно хоть как-то понять, был ли лонжевой канат поврежден к началу номера или нет, — глядя на меня тяжело, исподлобья, произносит он. — Без него доказать что-либо будет практически невозможно. — Но ведь есть второй конец лонжи! — восклицаю я. — Тот, что идет от твоего пояса к колосникам! Север наклоняется вперед, округляя спину, словно что-то давит на него сверху, зажимает ладонь здоровой правой руки между колен, медленно выдыхает весь воздух из легких. — Его снимали перед следующим номером, когда мы с Филом ругались за форгом. Он должен был остаться в куполе, — произносит он. — Если остался… Люциус оборачивается и смотрит на него с недоверием. — Ты подозреваешь, что это все было намеренно? — вскинув одну бровь, он фирменным жестом склоняет голову, рассматривая сидящего на кровати нахмурившегося Северуса. — Гарри тоже не может понять, как могло подобное произойти при исправных аппаратах. — Я этого не исключаю, — произносит он, и мне становится еще более не по себе. Он хочет сказать, что все, произошедшее вчера в куполе, было подстроено? Северус внезапно встает и поправляет на себе рубашку. — Я должен поговорить с ним, — глядя перед собой с заметной решимостью, произносит он. Я понимаю, что должен сказать ему то, что хотел — сейчас или никогда. Не получится ждать до нашего возвращения, не получится готовить эту речь заранее. То, что сейчас слетит с моих губ, и будет лучшим вариантом нашего разговора. Уже потому только, что другого шанса не будет. — Север, — делаю шаг вперед, останавливаясь перед ним, — прежде чем ты пойдешь к нему, позволь мне сказать тебе несколько слов… Он смотрит на меня, и в его взгляде сейчас нет ни тепла, ни понимания. Сейчас он не со мной, он там, в другой палате, где от него будут ждать снисхождения и сочувствия, которых он дать не сможет. На мгновение мне кажется, что сейчас он просто отодвинет меня в сторону, окинув недовольным взглядом, и пойдет дальше. Но Север, словно отринув этот порыв, произносит негромко и четко: — Говори. Дьявол. Это в моей голове все должно было быть так легко, так складно и просто. Сейчас же, стоя перед ним, ощущая его направленный на меня внимательный взгляд, я теряюсь, мне тяжело. В точности как и тогда, перед форгом, когда я пытался предупредить его о своем сне, найти слова, быть красноречивым, убедительным, серьезным. Сейчас мне точно так же не хватает дыхания, то, что хочется сказать, застревает в горле комком из непонятных слов и междометий, и я на миг испытываю такую неимоверную тревогу и отчаяние, что едва не рычу вслух от невозможности передать все те чувства, что обуревают меня. Люциус четко считывает паузу и проходит мимо нас, глядя на Северуса и коротко касаясь рукой его плеча. — Я пойду пока узнаю у его лечащего врача, что там и как, — говорит он, выходя из палаты. Мы остаемся вдвоем. Я понимаю, что если я сейчас не буду достаточно убедителен, Северусу грозит прогибаться под чужое мнение, делать шаги назад, которых он делать совсем не хочет, идти на уступки, быть мягче там, где хотелось бы сжать горло и свернуть шею. И все из-за моей несдержанности и ревности. Все ради меня. — Северус, — начинаю я. — За вчерашний вечер я много чего умудрился наворотить, — отвожу взгляд, давая ему возможность со стороны изучать мое лицо, мимику, жесты. — Я прекрасно понимаю, что подвел тебя… — я не хочу этого, но руки начинают жить своей жизнью, подтверждая мои слова. — Снова затеял эту драку… Что случилось с аппаратами — я не знаю, могу сказать только, что исполнил твою просьбу в точности, проверил все, что только мог. Лучше и тщательнее, чем сделал бы для себя… Он молчит. Смотрит на меня и молчит. Я же не могу отвести взгляда от его здоровой правой руки, свисающей вдоль тела, от рельефных, объемных вен, расчеркивающих его кисть. И думаю о том, как нелепо, наверное, звучат для него сейчас мои слова. Он все это знает, он знает все лучше меня. Но все же он должен это от меня услышать. Обязательно. — И Мик… — я тяжело медленно моргаю, стараясь передать свои эмоции. — Да, у нас был уговор, мы уже обсуждали это. Я… — почему так тяжело дышать, господи? Почему так неимоверно давит в груди? Перед глазами темнеет, я едва удерживаю себя на месте, стараясь поменьше размахивать руками, быть сдержанным и стоящим того, чтобы мне верили. — Я сорвался. Он… В общем, ты знаешь, он умеет воздействовать на меня так, чтобы я реагировал. И после номера… Видимо, я был слишком взволнован… Я не выдержал, позволил ему снова вывести меня из себя, потерять контроль… Север мягко поднимает вверх подбородок. Плохой для меня знак. Я вижу это боковым зрением, и мне становится еще хуже. Я едва не спотыкаюсь, неловко переступая ногами по паркетному полу. — Сейчас я действительно виновен перед ним, он знает это и будет пытаться… — руки, чертовы руки снова в деле. Мне порой хочется убрать их за спину, чтобы не выглядеть так глупо в собственных глазах, в глазах Северуса. Мне убедить его нужно, достучаться, а я… — Я очень не хочу, я не могу этого позволить, чтобы он пытался давить на тебя сейчас, чтобы ты шел на уступки из-за меня, понимаешь? Потому что наказание за все это, безусловно, для меня последует. Но — для меня. Ты не должен, понимаешь… Я один за все отвечу, я виноват, и мне нужно это расхлебывать одному. Не втягивая тебя, Люца, кого угодно, — я раскидываю руки в стороны, я не могу удержаться, эмоции хлещут через край, я готов взвыть от того, как убоги и просты мои слова по сравнению с тем, что творится в моей душе. По сравнению с тем, что я ощущаю на самом деле. Наконец, на секунду зажмурившись, я решаюсь и произношу то, ради чего все это вообще затевалось: — Ты самый главный, самый важный человек в моей жизни, Северус. Меньше всего я хочу, чтобы из-за моей глупости тебе пришлось идти на уступки, уговаривать его, вот это все, — я теряю надежду обуздать свои руки и даю им свободу. Пусть хотя бы мои жесты скажут ему больше, чем могу сказать я сам. — Прости меня… Он молчит, он все так же молчит. Но теперь переводит взгляд в сторону, скользит им по стенам, по брошенному на постели халату. Я же ощущаю себя приговоренным к смерти, с петлей, наброшенной на шею. До удара ногой по табуретке остается от силы пара секунд. — Об этом я и говорил, когда пытался предостеречь тебя. — Северус вздыхает, очень тяжело и вымученно. На меня не смотрит, смотрит в сторону, и я сейчас согласен был бы отдать полжизни за то, чтобы хоть приблизительно знать, о чем он думает, как он изменился ко мне. Но этого я не знаю и не пойму, пока он не скажет мне сам. — Не дай ему козырь, не дай почувствовать, что я настолько важен тебе. Он сыграет им, будь уверен, сделает такую ставку, что нам придется поневоле ответить. Ты прекрасно знаешь, чего он хочет — подвинуть тебя в сторону и занять твое место рядом со мной. И видишь теперь, что на этом пути он не остановится. А тут такой приятный подарок! — Северус с сарказмом разводит руками. — Бери — не хочу. Стоит припугнуть Гарри заявлением, и Северус сделает все, что угодно… Я опускаю голову, мне дико стыдно и больно сознавать, что он, как всегда, прав. Он предупреждал меня, он объяснял и растолковывал, почему мне не стоит показывать Мику, что Северус для меня — вся жизнь. Что это чревато последствиями, что наши столкновения мешают работе. Я уже ощущал эти последствия на себе, это все уже коснулось и меня, и Севера, когда я не смог выйти в номер. Но моя ревность, моя чертова ревность, моя боязнь лишиться самого дорогого для меня человека в итоге сыграла со мной злую шутку: в отчаянной попытке не потерять его я сейчас буквально отталкиваю его сам своей несдержанностью, заставляю решать проблемы, которые возникли из-за нее, делать то, что он ни за что бы не делал по своей воле. — Больше всего я боюсь, что мои руки окажутся сейчас связаны, — негромко произносит он. — Я знаю, что Микаэль может потребовать взамен за то, чтобы забрать это заявление… И вариантов у меня немного… Я ощущаю, как под ногами внезапно начинает шататься пол, меня дергает от ужаса и ярости, я едва могу держать себя в руках. — Нет, Северус! — не удержавшись, я обхватываю пальцами его предплечье, заглядываю в глаза. Он на меня не смотрит, его брови сейчас в том особом изломе домиком, который ничего хорошего не предвещает. — Он тебя не получит! Я на что угодно пойду, даже не сомневайся в этом! Ты не должен… — Да при чем тут я… — устало и как-то обреченно говорит он. — У него будет одно желание: чтобы ты ушел из «Арлекина»… Я открываю рот, захлебываясь эмоциями: в этом все дело? Было бы печали! И тут же сникаю, придавленный пониманием: да, в этом все дело. Чтобы я ушел и освободил дорогу, своим исчезновением постелил ковровую дорожку в объятия Севера, позволил стать ему напарником, жить с ним вдвоем в нашем вагончике. Ноги все же не удерживают меня, и я без сил прислоняюсь спиной к стене. — Ушел и разрешил ему приблизиться к тебе… — негромко выдыхаю я в ответ. — За это я и ударил его вчера: он мне очень красочно описал, как именно это будет… Северус сидит в шаге от меня, но мы как будто в разных вселенных. Я отчетливо ощущаю, как он сейчас от меня далек. — Гарри! — внезапно вспыхивает он, здоровой правой рукой хватает меня за плечо, глядя в глаза. — Как ты не поймешь, что кроме ваших с ним распрей существует другой мир? Что эти ваши разногласия, эта глупая борьба будут иметь слишком серьезные последствия для нас всех! Знаешь, что тебе может грозить по этому заявлению? Если он приведет свидетелем кого угодно из наших, уговорит, склонит на свою сторону, факт неоднократных преследований и побоев с твоей стороны у него в кармане. Плюс сломанный нос, возможные последствия, лечение, временная нетрудоспособность… Мой знакомый получил за подобное срок, понимаешь меня?! — его пальцы сжимаются сильнее. — Ты говоришь, что не позволишь мне прогнуться под него, уступить, согласиться там, где согласиться я не могу. Потерять себя. А ты подумал, каково мне будет, если по этому заявлению тебе предъявят два варианта расплаты: сумасшедший штраф или срок? Ты подумал, что я не смогу остаться в «Арлекине», если ты уйдешь оттуда? Сейчас, когда вся моя зарплата за последний сезон, все мои накопления уйдут на оплату счетов за лечение матери, за услуги сиделки, за то, что мне придется мотаться между городами. И что ты прикажешь мне делать?! Он теперь всерьез возбужден и взвинчен, вскакивает и мечется по комнате, размахивая свободной рукой. Я, считавший, что он спокоен и невозмутим, несмотря ни на что, боюсь рот раскрыть, понимая, что он видит ситуацию совсем иначе. И там, где она для меня кончается нашим противостоянием с Миком, для него она начинается последствиями для нас всех. Черт, черт, черт! Сейчас мне точно захотелось провалиться сквозь землю от стыда и угрызений совести. О чем я только думал! Все мое внимание было направлено на то, чтобы не дать Мику подойти к нему достаточно близко, тогда когда его мысли были заняты гораздо более важными проблемами: деньгами на лечение, работой, моей безопасностью и свободой, в конце концов. — И что мне сейчас нужно выбрать? — он останавливается, глядя на меня тяжелым серьезным взглядом, — уйти вместе с тобой из «Арлекина», влезть в долги, искать в срочном порядке новую работу в сезон простоя. Метаться между чужим цирком и больницей, потому что на новом месте мои проблемы никому не будут нужны, и пропуски репетиций никто не потерпит. А после уехать на гастроли с началом нового года и узнавать о состоянии матери по телефону, — Север изображает, как снимает трубку, прижимает ее к уху, — жива? Ну хорошо, а мы уезжаем в тур с новой программой! Он делает несколько быстрых шагов по палате, останавливается, прижимая пальцы к виску. — Или смотреть, как тебя выкидывают из «Арлекина» по требованию Микаэля и с радостного согласия Фила, работать дальше без тебя, в паре с тем же Микаэлем на трассировке? Учить его в номер с ножами? Доверять ему как партнеру, который предал твоего бывшего напарника, твоего ученика и самого дорогого тебе человека? Наблюдать за тем, как ты остаешься без работы вне родного для тебя цирка, ищешь что-нибудь, чтобы заработать на жизнь? Живешь в общаге, скитаешься по друзьям? Теперь он не может дать покоя рукам, то размахивая ими, несмотря на перевязь, то с силой потирая кончиками пальцев лоб и виски. Я знаю, что такие его движения — верный признак того, что у него снова начинаются головные боли, которые и без того измучивали его, стоило ему понервничать, недоспать, перенапрячься в куполе. Но ничего не могу с этим сделать. — Или — что? — он останавливается, глядя на меня, край его губ подрагивает от эмоций, мне становится даже страшно смотреть на это. — Прогнуться под того же Микаэля, уговорить его своим согласием на что угодно, только бы он соизволил забрать это заявление? Принять его в номер, в постель, в жизнь, только чтобы не дать тебе остаться на улице? Не вынуждать себя искать новую работу в конце сезона? Оставить все, как есть? Этого я и боялся, это предвидел Северус, прося меня оставить Мика в покое. Он знал, что в большей или меньшей мере нечто подобное произойдет, если мы не прекратим эту вражду, если все не закончится, если я не откажусь от него… Я не выдерживаю, закрывая лицо ладонями. А он вдруг резко затихает, словно у него перехватывает дыхание, зажмуривается и бьет плотно сжатым кулаком по стене перед собой. — О чем я вообще, господи?! Что я говорю! Я сам поцеловал тебя у всех на глазах, в его присутствии, я сам сорвался, когда испугался за тебя… Нарушил собственные правила. То, о чем просил тебя… Какое право я имею осуждать тебя, когда я сам… В тех двух поцелуях, что были между нами, именно я был инициатором, я сам это сделал! Как я могу вообще что-то говорить тебе о несдержанности, о наших договоренностях... Словно раздавленный этим пониманием, он опускается на край кровати. Я касаюсь его руки кончиками пальцев, чувствуя, что он напряжен, как струна. К себе Север еще более требователен, чем к другим. Мне больно видеть, как осознание собственной ошибки сейчас мучает его. — Но даже не это самое тяжелое… — произносит он севшим голосом. — Мы здесь одни, и я могу говорить открыто, — его взгляд направлен в сторону, я же не могу смотреть ему в лицо, и тоже сижу, сгорбившись на его кровати, слушая произносимые им слова и понимая, какой ад ждет меня впереди, что бы мы ни выбрали вместе с ним, какой бы путь ни лежал перед нами. — Я сделал ошибку, когда позволил нам обоим поверить, что между нами что-то возможно… Разрешил себе заиграться, увлечь тебя за собой, дать тебе так обмануться всем этим… — Северус, не говори так… — не выдерживаю я. — В этом нет твоей вины. — Я низко опускаю повинную голову. — Мы оба виноваты… Он зажмуривается и сжимает лежащую на колене руку в кулак. — Я должен был предвидеть, что это случится, — пальцы на колене дрожат от того, как сильно он сжимает руку. — И я ведь предвидел, я ведь знал, что так будет. И все равно пошел на это, не смог иначе. А сейчас… Мы зашли слишком далеко. Эта игра перестала быть игрой уже очень давно. Тогда, в Бирмингеме, на берегу… — Самое счастливое воспоминание в моей жизни… — выдыхаю я. — Этого не должно было случиться. Я обязан был остановиться, остановить тебя. Все слишком вышло за рамки дозволенного, и сейчас у нас с тобой один выход — мы должны прекратить это сами. Пока наши жизни не разрушены окончательно, пока не пострадали люди вокруг нас… — он закрывает глаза и качает головой. — О чем я говорю? Это уже произошло… — Нет, Северус, пожалуйста! — я не выдерживаю, обнимая его со спины, тычась носом куда-то под лопатку, всхлипывая без слез и зажмуриваясь до черноты перед глазами. — Только не это, прошу тебя. Я согласен на что угодно, только не отталкивай меня, прошу. Ты же знаешь… Он сжимает пальцами мое колено, упершееся ему в бедро, и сидит молча, будто мои слова причиняют ему невыносимую боль, будто он сейчас пытается перемолоть ее, пережить, выстоять. — Ты же знаешь, я не смогу без тебя. Позволь мне быть рядом… — Гарри, мы не сможем быть рядом и не испытывать чувств друг к другу. Мы попытались держаться на расстоянии, и что из этого вышло? Этот баланс мы не выдерживаем, пойми. Я сорвался, когда тебе было плохо, когда ты не смог выйти в номер с ножами… — он качает головой и пальцы на моем колене сжимаются сильнее. — Ты не сдержался, когда Мик намеренно выводил тебя на ревность. Дальше будет хуже, будет все тяжелее и серьезнее. Я едва не угробил тебя на ножах, ты едва не отправил Мика на тот свет. Что дальше, Гарри? Еще неизвестно, чем закончится это все, смогу ли я убедить его забрать заявление, обойдется ли все это без тюрьмы и штрафа. — Нет, Север, пожалуйста! Нет! — я еложу горящей щекой по его спине, трусь исступленно, мотая головой, чтобы все это наконец исчезло — и эти слова, и дрожь, с которой его пальцы вцепляются в мою ногу, и этот день, и вся эта чертова больница вместе с Миком, запахом бинтов и моим отчаянным воем, который я сам сейчас заталкиваю себе в глотку. — Не говори так, пожалуйста! Это была случайность, мы будем осторожны. Я не буду драться с Миком, я не посмотрю на него больше, клянусь тебе! Никаких поцелуев, никаких потасовок на площадке. Вот увидишь, все будет хорошо! Я наконец выныриваю из этого ада, отрываюсь от него, чтобы вновь взглянуть на его лицо, чтобы увериться, что такого быть не может, что так не бывает, и вот сейчас я посмотрю ему в глаза, и все пройдет. Все обязательно пройдет. Он прикрывает ладонью мои губы, глядя на меня с мольбой и тоской в потухшем взгляде. — Нам нужно будет расстаться, Гарри. Разойтись в разные стороны. Мы не сможем иначе…