Небо пополам

Меня зовут Гарри. Я опилочник. Через полгода мне будет восемнадцать. Я круглый сирота. А еще с недавних пор я официально безработный. Я умею в этой жизни, по большому счету, все, что необходимо для выживания — готовить, стирать, гладить, штопать вещи, зарабатывать не меньше взрослых, могу быть гимнастом, униформистом, могу ухаживать за цирковыми животными, ассистировать в номерах, быть лонжировщиком, метать ножи и стоять у планшета в номере с ними. Могу спать где придется, есть на ходу, ездить зазывалой с рупором на мотоцикле, могу профессионально делать макияж для выступлений себе и любому другому артисту. Могу улыбаться, когда от боли все тело стягивает в узел, могу тренироваться до седьмого пота, не обращать внимания на кровавые мозоли и сбитые костяшки. Немного вожу цирковой грузовик, знаю, как установить и собрать шатер, как правильно помыть тезу, как увлечь детей, работая на площадке вокруг купола с животными, как закрепить домашнюю утварь в вагончике, чтобы все не рассыпалось по дороге, смогу заменить колесо, зачалить стальной канат, установить коуш , умею скакать на лошади, паять металлические детали конструкций, делать сладкую вату и попкорн в аппаратах, жонглировать, пришивать пуговицы, укладывать волосы любыми подручными средствами и много чего еще. Единственное, чего я не умею — жить без цирка. Не умею, не могу и не хочу. И ни за что бы в своей жизни не пробовал, если бы не пришлось. После инцидента с падением Северуса и моей дракой с Миком на «зеленке» жизнь моя разделилась на «до» и «после». Тот момент, когда, вынырнув из купола, где мы проверяли с ним ящик с песком, искали обрывки лонжи, мы наткнулись на пришедших по мою душу полицейских, я вспоминаю сейчас, как страшный сон. Один из тех кошмаров, которые обычно снятся мне перед значимыми событиями или после них: я помню лишь отчаяние и ужас, которыми меня буквально парализовало на месте. Одно дело — знать, что Мик (Каким бы он ни был подонком, он был свой, привычный, цирковой. Такой же, как я и Север), обвиняя меня во всех смертных грехах, написал на меня заявление. Знать, что могут быть последствия, что с ним обязательно нужно как-то договориться, и мы непременно найдем способы, подыщем варианты уговорить его — так или иначе. Другое — слышать, как мне зачитывают права, предъявляют обвинения, как полицейский, глядя на меня сквозь непрозрачные темные очки, снимает с пояса пристегнутые наручники. Видеть, как Север пытается закрыть меня собой, объяснить, договориться по-хорошему, как в отчаянии грудью кидается на мою защиту, отталкивая полицейского в сторону, не подпуская ко мне. Ощутить холодную сталь на своих запястьях и испытать гораздо больший ужас, заключенный в пяти словах, прозвучавших за спиной: «Пристегни этого тоже, слишком буйный». К большому разочарованию бравых стражей закона скрутить Северусу руки за спиной и этим хоть немного утихомирить его, не выходит, и здесь я впервые благодарю небеса за то, что он вынужден еще две недели ходить с этой перевязью — на моих глазах она спасает его от применения жестких мер. Однако, защелкнуть наручник на покоящейся в перевязи левой, заставив правую фактически висеть в воздухе перед его животом, это им не мешает. На мой ответный, — теперь уже ярый, когда это коснулось Северуса, — протест, мне мягко намекают: буду продолжать истерить и сопротивляться — нам обоим будет гораздо хуже. Я испуганно стихаю. А снующие между вагончиками наши едва успевают понять, что случилось — появление полиции рядом с бродячим цирком не редкость: мы, как магнит, вечно притягиваем к себе праздных гуляк, пьяниц, скучающие компании подростков, становимся то объектом хулиганства, то свидетелями происходящего на ярмарочных площадях. Но сейчас, видя, как меня и Северуса, подбадривая толчками и окриками, пакуют в полицейскую машину, они не успевают даже толком осознать произошедшее: через несколько минут нас обоих уже везут в участок, и я замечаю появившегося на пороге вагончика Фила, недобро глядящего нам вслед Стэна, кричащую и размахивающую полотенцем Молли, совершенно озадаченного Артура и испуганных девчонок из балетных. Кошмар, начавшийся с угрозы, нависшей только надо мной, увеличивается для меня в геометрической прогрессии — я совершенно перестаю бояться за себя и думаю лишь о том, что Северусу теперь, по-видимому, достанется не меньше. Он сидит напротив меня, то и дело сдувая резким выдохом растрепанные черные волосы, злой и раздраженный, похожий скорее на потревоженного кондора, смотрит на всех таким же хищным темным взглядом и дышит тяжело, рывками. Помню, как взмолился, обращаясь к нему, умоляя его успокоиться, не лезть на рожон. Мало того, что, попавшись вместе со мной, он не сможет ничем помочь мне по ту сторону решетки, не сможет попытаться вытащить меня отсюда. Останется без должной медицинской помощи (ага, его травмами кто-то будет заниматься, когда он окажется в камере полицейского участка, держи карман шире!), потеряет возможность проведывать мать в больнице, так еще и увеличит наши «шансы» влететь на громадный штраф. Сейчас, когда мы и без того оба одной ногой на улице. Я очень надеюсь, что его все же отпустят — ведь он-то уж точно ни в чем не виноват. Но у Севера, видимо, его свободолюбие и непокорность на лбу выгравированы, а острый язык просто создан для того, чтобы доставлять ему все возможные неудобства: я слышу, как в соседней комнате он, грубо брошенный полицейским на стул, тут же принимается упражняться в своем привычном сарказме и по поводу самого блюстителя закона, и полицейского участка в целом. Требует отпустить меня и дать мне самому разобраться с заявителем, пока он побудет здесь гарантом того, что я непременно вернусь, и мы все решим. Естественно, его язвительность вскоре выводит полицейских из себя, на него рявкают, требуя заткнуться и не вмешиваться в то, что его не касается. А еще через пару минут препирательств я слышу короткий сдавленный стон от удара дубинкой и его фирменный хриплый смех в ответ, и мне сносит крышу совершенно. Я начинаю биться в истерике и добиваться того, чтобы его отпустили — уж ему-то точно здесь не место. В итоге нас обоих, презрительно называемых полицейскими «циркачами», растаскивают по камерам в разные, видимо, уголки участка. Я перестаю слышать голос Севера и на этом теряю всякое понимание того, что случилось с ним, что будет со мной самим, чем все закончится. То, что здесь до меня никому нет и не будет дела, сколько бы я ни звал и не дергался, понимаю очень быстро, но ни звать, ни дергаться не перестаю. Севера я больше не вижу ни в первый день, ни во все последующие, которые сливаются для меня в единую смутную круговерть. В камере рядом со мной появляются и исчезают люди, я каждый раз дергаюсь, стоит полицейскому подойти ближе, а ключам на связке издевательски зазвенеть, но ко мне не обращаются, меня не зовут, обо мне не помнят. Однажды я слышу далекий разговор, к которому прислушался, различив среди уже привычных мне голосов свою фамилию. Но по обрывкам, которые могу различить, мало что понимаю. Я несовершеннолетний, у меня ни родителей, ни родственников. По документам опекуном считается крестный, но не скажу, что ему когда-то было особо дела до меня. Он хорош и упорен только в одном — старательно и методично отваживать меня от Северуса, с которым они друг друга давно и взаимно ненавидят. Слышу, что меня, если я правильно понимаю, нужно будет отправить в борстальское исправительное учреждение, слышу упоминаемый срок в полгода, но ни слова не слышу о Северусе. Порой мне кажется, что обо мне забыли все, что я вообще сижу здесь с тех пор, как появился на свет, порой начинаю требовать и добиваться хоть каких-нибудь ответов, когда кому-то из полицейских вздумается подойти ближе. Сокамерники, разного вида мужчины и девушки явно легкого поведения, пытаются заговорить со мной, пересказывают друг другу какие-то услышанные обо мне сведения, ржут на мои попытки обратить на себя внимание, звать Севера, прижавшись лицом к прутьям решетки, и старания рассмотреть тех, кого проводят через коридор на другой стороне участка. Я уже теряю всякую надежду хоть когда-нибудь выбраться отсюда, сообщаю одному из своих надзирателей, что я смирился со своим будущим наказанием, что я согласен принять его безропотно, взамен на сведения о Севере. Чем вызываю громкий смех и продолжительные издевательства у своих «коллег по несчастью». Но мне все равно. Большую часть времени я просто сижу, уставившись в крошечное окно под потолком, забранное решеткой, за которым вижу своего извечного палача и друга — яркое синее небо, или лежу, глядя в стену. Иногда, хотя бы для того, чтобы не разучиться ходить и двигаться вообще, слегка разминаю мышцы — становлюсь в мостик, на голову, сажусь на шпагат или в любую другую позу, для которой в этой момент достаточно места. Чем еще больше привлекаю к себе внимание. И в тот момент, когда я понимаю, что еще немного, и меня накроет реальной истерикой от неопределенности, безысходности и постоянно висящего надо мной наказания, появляется Фил. Гордый собой и страшно довольный тем, что его пропустили ко мне. Как он выразился — больше никого, его одного пустили. Впервые за все это время меня выводят в небольшую комнату по соседству с дежуркой для свидания. Оно же деловая встреча. Я ненавижу Фила в этот момент всеми фибрами души, я готов прилюдно плюнуть ему в лицо, небезосновательно считая его виновным в том, что произошло с Северусом на зеленке. Но сейчас он — моя единственная зацепка и возможность как узнать что-то о произошедшем, так и попытаться вырваться отсюда. Первый мой вопрос, естественно, как только я получаю возможность говорить, о Севере. Где он, что с ним, грозит ли ему наказание, когда его отпустят отсюда. Остальное мало меня интересует. Я понимаю, что Фил уж точно не переломится ради меня и моего спасения. Однако на этот раз я ошибаюсь: он становится той соломинкой, уцепившись за которую я получаю возможность выбраться на свободу. Договор. Он приносит мне договор, который я должен подписать, если хочу вырваться отсюда. Точнее, это соглашение. Заключенное между Микаэлем и мной, естественно, тайное для всех, начиная с самой полиции, и заканчивая всей труппой, и заверяемое Филом. По этому соглашению я, как только ногам моим будет позволено ступить на землю свободы, отказываюсь от работы в шапито «Арлекин» в любой должности и в любом качестве, и, собрав в тот же день свои вещи, исчезаю в одном мне известном направлении. В обмен на это Микаэль забирает свое заявление из полиции и не имеет ко мне никаких дальнейших претензий. Я читал его от силы пару секунд, после чего медленно положил на стол и откинулся на своем стуле, глядя в лицо Фила. — Зачем тебе это нужно, Фил? Так вот, между собой, — я указал пальцем на него, на себя, — мы здесь одни. Зачем тебе это? Фил сложил пальцы домиком и заерзал на своем стуле, не глядя на меня. — У нас был с тобой договор по этому поводу, — резко и сердито произнес он, оглядывая полицейский участок за стеклом. — Тебе не место в «Арлекине». — А Север? — тут же парировал я. — А что Север? На Севере половина программы. Он нуждается в деньгах и возможности работать по специальному графику: не выходить на парад-алле, сдвигать свои номера при необходимости, пару дней в неделю, если это опять же будет нужно, не появляться на манеже, репетировать, когда ему будет удобно… — И ты думаешь, он останется на этих условиях в труппе? — насмешливо фыркаю я. — Думаешь, ты купишь его этим? — Я не думаю, — Фил кривится, глядя на меня, словно я вызываю у него сейчас явное отвращение, — я знаю. Я уже говорил с ним. — Говорил?! — едва не подпрыгиваю я на месте. — Так какого черта ты не отвечаешь, когда я спрашиваю о нем?! Где он, что с ним? — Все с ним нормально, — машет рукой он, глядя куда-то в сторону, — посидит немного, успокоится, подумает о своем поведении. Глядишь, немного вожжи придержит. Будет работать, как шелковый! Я едва не рычу, невольно кидаясь к нему через стол. Наблюдающий за нами полицейский хватается за дубинку, но я быстро понимаю, что стоит держать себя в руках — лучше мне от эмоций точно не будет. — Где он? — скрипнув зубами и решив оставить свои обвинения до лучших времен, повторяю я. — Говори, или никакого соглашения не будет! Фил тут же едва не падает на своем стуле, покатываясь от смеха. Долго вытирает слезы с глаз, машет головой, намеренно дразня меня. Но я уже понял правила игры — я смотрю на него спокойно и без эмоций, сложив руки на груди. Жду. — Ох, насмешил, Поттер! Ей-богу! — продолжает хихикать он. — Да если ты это соглашение не подпишешь, кому от этого хуже будет? Неужели ты еще не понял? Тебе полгода в исправительной школе грозит. Как раз свое восемнадцатилетие там отпразднуешь с такими же, как сам! — он смотрит на меня и откровенно ржет. — Напугал! Нет, ну ты слышал? Он меня на слабо взять пытается! Не подпишет он! Да эта бумажка, — Фил поднимает и бросает на стол соглашение, — твоя единственная возможность вообще выйти отсюда! Ты еще не понял? Если бы и я, и драгоценный ваш Микаэль не дорожили Севером, думаешь я бы с тобой вообще встречался? Только из-за того, что он, безусловно, ни на что не пойдет и не согласится, если тебя отправят на полгода за решетку, тебе вообще дают это право, Поттер! — теперь он наклоняется над столом, глядя на меня. Только в его глазах сейчас нет ни тени смеха. Он буквально испепеляет меня взглядом, презрительно поджав губы. — Мне нужен Север в программу, на его номера идет зритель. Микаэлю твоему нужен Север для себя, — он насмешливо машет рукой. — А мне нужна программа и нужны аншлаги. С тобой или без тебя, Поттер! Ты еще не понял, что цирк — место не менее грязное, чем Палата лордов? Такая же борьба за место под солнцем и деньги! — он тычет в меня пальцем. — Только клоуны рангом пониже! Я с отвращением смотрю, как он заходится смехом после своей же идиотской шутки, и понимаю, что мне даже крыть нечем — в этом он прав. Мы с Севером всегда старались держаться подальше от склок и дрязг, дележа номеров и денег, и в Арлекине с этим дела обстояли на порядок проще и спокойнее, чем во многих знакомых нам шапито. То, что происходило под крышами стационаров, какие сплетни, подсиживание в номерах, заглядывание в чужой карман и склочничество происходило там, я даже описывать бы не взялся. Да, для посвященных правда жизни была весьма грязной — такое красивое и яркое искусство, как цирк, на поверку оказывалось еще той ямой с отбросами. Вот только нас — меня, Северуса, и самых близких к нам людей это никак не касалось. Потому, видимо, мы и проработали достаточно мирно и дружно все эти годы. И появлявшиеся у нас то и дело новые люди, никакого отношения к нам с Севером не имевшие, мало нас заботили. О том, что кто-то что-то не поделил, мы узнавали скорее из сплетен, когда не успевали вовремя заткнуть уши. Сейчас же, с появлением Мика, все это коснулось нас напрямую. Я понимал, что когда-то, скорее всего, придется столкнуться с этой неприглядной правдой, то и дело выхватывая то упоминание, то сплетню из чужого случайного разговора, но чтобы вот так резко оказаться в самом эпицентре событий… И с его же появлением еще одно, не менее неприятное понимание обрушилось мне на плечи. Нет, я не питал особых иллюзий по поводу своей необычайной ценности в глазах Фила, своей исключительной нужности для «Арлекина». Но все же, отдав цирку все семнадцать лет своей жизни, привыкнув к тому, что был важен и значим хотя бы для Северуса, Джинни, Молли, Артура, я сейчас оказывался не нужен вообще никому. Мне было прискорбно сознавать, что Север будет вынужден работать после всего этого с такими людьми, как Мик и Фил, но с другой стороны я не мог не чувствовать благодарности судьбе за то, что он не лишится работы, не останется на улице сейчас, когда его положение и без того необычайно непрочное и тяжелое. — Незаменимых нет, Поттер, — подняв вверх указательный палец, нравоучительно произносит он. — Я всегда говорил и буду говорить: пока вы можете предложить мне максимум номеров и заинтересовать зрителя, я буду каждый год продлять с вами контракт. Не можете — найдутся те, кто сможет. Довольный собой, он развалился на своем стуле, окинул меня победным взглядом и поднял брови, ожидая моего ответа. — Тогда зачем ты испортил Северу номер на зеленке? — стараясь сохранять спокойствие, я смотрел на его физиономию и прокручивал в голове все возможные варианты моего благополучного устройства в негостеприимном Лондоне без работы и жилья. — Я?! — Фил едва не подпрыгнул на своем стуле. — Ты смеешь задавать такой вопрос мне? Ты совсем рехнулся, Поттер? Это твоих рук дело, и не нужно мне тут спихивать свою вину на другого! — палец теперь обвиняюще нацелился мне в грудь. — Ты был на трассировке, ты проверял его аппараты! И теперь хочешь на меня это все свалить?! Нет, ну это уже ни в какие ворота не лезет! Он отвернулся, глядя в сторону и продолжая потрясенно фыркать и возмущаться. Я же мысленно прикидывал в голове следующий вопрос. — Ты приказал Стэну спрятать обрывки лонжи, снять их с утки и сложить в ящик с песком, — спокойно произнес я. — Будешь это отрицать? Стул под ним жалобно скрипнул, когда он в бешенстве вскочил, толкая стол в сторону. — Тебе что, мозги здесь отбили за эти дни?! — буквально заревел он, размахивая руками. — Какой, к черту, Стэн? Какие обрывки? Что ты несешь?! — Ты пригрозил ему, что он вылетит из цирка! — не выдержав, я в сердцах хлопнул ладонью по столу. — Кто еще может выгнать его из цирка, как не ты?! Фил поправил воротничок рубашки, и я всерьез испугался его вида: красный, как рак, с горящими безумными глазами, он задыхался и явно не мог найти слов в ответ. — Ты… Ты… Поттер! — в итоге едва выдавил он из себя. — Ты что, хочешь сейчас со мной местами поменяться, гаденыш? Ты что, обвинить меня хочешь в том, что сам сотворил с аппаратами? Ну, вернешься ты в «Арлекин»! — он потряс перед моим лицом жирным пальцем. — Точнее, ты в него уже точно не вернешься, независимо от того, будешь ты подписывать эту чертову бумагу или нет! В пару шагов он обогнул стол и приблизился, нависнув надо мной и почти рыча мне в лицо. — Будешь ты подписывать это, или нет — у меня ты больше не работаешь, понял? Контракт твой на следующий год я разорвал сегодня утром, вещи свои заберешь на ближайшей помойке возле шатра. И чтобы я больше не видел тебя в «Арлекине», даже зрителем! Понял?! Я невольно сглотнул, отведя взгляд. Ну вот и свершилось, Поттер. Ты официально безработный, поздравляю. И что случилось на самом деле с аппаратами Северуса, ты уж точно не узнаешь. И с самим Северусом, как видно, тоже… — Скажи спасибо, что я не добавляю к заявлению Микаэля испорченные тобой лонжу и канат! — палец Фила с размаху ткнулся в лежащее на столе соглашение. — Еще одно твое слово, и клянусь богом, ты пожалеешь, Поттер! Я привлеку тебя к ответственности и за сорванный номер, и за травмы Снейпа, и за попытку оклеветать меня! Я смотрел в сторону, всеми силами стараясь сохранять спокойствие. Внутри оглушительной сиреной выла тревога: с каждым шагом, с каждым словом я словно все глубже увязал в болоте, все больше погружался в зловонную жадную трясину, из которой не было выхода. Каждое движение и взгляд добавляли лишний сантиметр к бурой стоячей воде в яме вокруг меня. И что мне оставалось делать, я уже совершенно не понимал. То, что работу в «Арлекине», а значит, и любое общение с Севером, я потерял отныне и навеки, я уже понял. Оставалась малость — мое теперешнее положение. — Северуса выпустят отсюда? — не глядя на ходящего по камере взад-вперед Фила, бесцветным голосом произнес я. — Когда? — Как только выпустят тебя, — рявкнул в ответ мой уже бывший директор. — Его загребли из-за длинного языка и того, что руки с полицейскими распускал. — Фил злорадно хмыкнул. — О себе бы ты так печалился! Я коротко кивнул, медленно потянулся к лежавшей на столе простой шариковой ручке, подвинул к себе соглашение и размашистым росчерком подписал его, не читая.

***

Несмотря на мое вынужденное согласие со сложившейся ситуацией, выпустили нас только через три дня — боже, храни королеву и бюрократию британской полицейской системы! Решетки передо мной наконец исчезли, и мои руки даже не украсили в очередной раз стальными браслетами, но радости мне это совершенно не прибавило. Стоя в комнате с большими окнами в половину стены и подписывая документы, я не думал ни о том, как Мик объяснял то, что причиненный ему мной ущерб как-то сам собой исчез и растворился в небытие, ни о том, что мне сейчас идти собирать вещи — черт подери, я даже сказать не могу, сколько всего моего в нашем вагончике, и много ли его вообще! Ни о том, как я буду смотреть на всех наших, прощаться с ними, как буду искать любое самое дешевое жилье и хоть какую-то работу. Я думал только о том, как мне жить, как мне, господи помоги, выжить без Северуса двадцать четыре на семь рядом со мной. Как вообще люди живут, как они дышат, спят, запихивают в себя какую-то еду, когда у них из груди вырывают живое бьющееся сердце? Они ведь как-то живут, да? Я не смотрел на документы, которые подписывал, не слушал то, что мне говорили — в соседнюю, такую же просматриваемую со всех сторон комнату привели Северуса. Я не мог оторвать от него взгляда. Каким же родным, каким же красивым и совершенным мне он казался, особенно сейчас, когда я понимал, что эти минуты, этот день, скорее всего, будут последними, когда я смогу видеть его, говорить с ним. Он выглядел сонным и подавленным, бледным и задумчивым, но как же я наслаждался каждым взглядом, который мог остановить на нем! Родной, такой родной и такой для меня драгоценный, что сердце замирало и сжималось в груди. Я четко ощущал, как оно трепетало во мне, когда я мог рассмотреть своего напарника в очередной раз. Север не сразу увидел меня — фактически, его поставили у рабочего стола одного из полицейских спиной ко мне. Но он почувствовал мой взгляд, почувствовал меня за своей спиной. Обернулся, нашел меня среди чужих людей и тепло улыбнулся глазами, краешками губ, будто согрел меня посреди арктического холода этим живым темным внимательным взглядом. А потом, спустя вечность или две, нас, наконец, выпустили, вывели в длинный коридор, куда выходило множество разных дверей, и оставили теперь уже вдвоем посреди всего остального мира, посреди всей этой пропахшей безысходностью, страхом и отчаянием конторы. И я рванул к нему с такой прытью, которой сам от себя не ожидал. Рванул в полуобъятия одной свободной и другой, все так же покоившейся на перевязи руки, подлетел к нему, задыхаясь и обхватывая его так, как будто от этого зависела не только моя, но и его чертова жизнь. Влип всем собой, вплавился, врезался носом, губами, ключицами, запавшим животом и торчащими тазовыми косточками, каждым своим дрожащим пальцем, которым, сжав в судорожном захвате его рубашку, скомкав ее на его плечах, вцепился в него, как воробей своими тонкими лапками в первую весеннюю, пахнущую смолой и свободой ветку. Ни дыхания, ни слов, ни радости, разделенной на двоих — ничего этого было не нужно. Оно все расплющилось где-то между нашими плотно прижатыми друг к другу телами, смялось в полувздохе, в застывших в уголках глаз слезах, в сдавленном крике, который так и замер в свернутой до предела грудной клетке. Я наплевал на всех и все, обхватывая ладонями его лицо, покрывая его поцелуями и слыша его тихий, только для меня одного, радостный смех, ощущая его крепкие объятия, в которых было столько тоски и радости одновременно, что уже только этим всем можно было навек задохнуться, наполниться до краев и, насытившись по самое не могу, выплеснуть на него обратно. И когда в волосы, в шею, в ухо мне посыпались тихие, полные нежности, слова, я всерьез испугался, что не выдержу ведь, что так же не бывает, что сердце ведь тоже не железное, и … ну нельзя же так, нельзя! — Родной мой, как ты? Так долго, черт подери, так долго! Как я эту долбанную камеру не разнес, сам не знаю! — и смех, его тихий смех в мою шею, в мои волосы. В мою душу, в самое мое то единственное ценное, в самое дорогое, в самую суть меня. И еще немного глубже, насквозь. — Зачем ты, ну зачем ты? — я сжимал и тянул к себе в кулаках его рубашку, я прижимал его к себе так, что было больно — пальцам, сердцу, екало где-то внутри, в животе, и дрожью разносилось по телу. — Не надо было, Север, ну зачем ты вместе со мной… Ну зачем ты… — и вдруг, словно внезапно испугавшись до одури, отстранил его от себя и рассмотрел всего, быстро, голодно, испуганно. — Тебя били там, да? Я слышал, что били дубинкой, когда ты сидел в соседней комнате… Он засмеялся, и в этом смехе было что-то такое теплое, тихое, как летний вечер, как чашка черного чая с молоком. Как утренний рассвет и самое понятное на свете признание. — Все хорошо, не бери в голову. Я им тоже немного нервы попортил! — Он снова прижал меня к себе и увлек к выходу. — Идем. Не могу уже в этих стенах, тут просто невыносимо! Я закивал — отчаянно, быстро, соглашаясь с ним, идя за ним, глядя на него во все глаза. Все улетело куда-то прочь, потеряло смысл и суть — и соглашение, и визит Фила, и то, что теперь я не имел к «Арлекину» и к самому Северусу никакого отношения. Все это было где-то там, далеко, где не было тепла его тела рядом, не было его прекрасных, темно-карих, как крепкая заварка, глаз, не было его слов этих, от которых за спиной распахивались крылья, как у ангелов — на полнеба, не было ни боли, ни злости, ни зависти, ни ревности. Только чистая радость, только тепло и уверенность в том, что все обязательно будет хорошо. Мы вышли из участка в обнимку, и Север вдохнул воздух свободы во всю грудь, прикрывая глаза и чуть слышно постанывая от наслаждения расправить плечи, подставить лицо лучам солнца, ощутить себя частью этого необычайно для осени светлого дня. — Ну наконец-то! — донесся сбоку притворно ворчливый голос, и нас с Севером сгребли в кучу крепкие мужские руки. Люциус. Как же я был рад его видеть! — Люци, черт хитрый! Высчитал время? — Север размашисто обхватывает его правой рукой, чуть присоединяя левую. — Заберешь нас отсюда? Люц улыбается и весь словно светится от удовольствия. Мы на пару мгновений сплетаемся в дружеском крепком объятии, я вдыхаю запах лечебных мазей от его волос, и сердце сжимается снова — такие родные, такие привычные, они для меня как запах дома, наравне с запахами сладкой ваты, манежа, конюшни, магнезии и крема для рук Северуса. С лимоном. — А зачем же я сюда приехал, по-твоему? — удивленно вскидывает бровь Люц. — Вас же и забрать. Прыгайте в машину, не хочу ни минуты задерживаться возле этого… — он кривится в сторону полицейского участка. Мы с Северусом, не сговариваясь, занимаем заднее сиденье, и я едва успеваю вздохнуть перед тем, как воздух в легких заканчивается окончательно: Север, не глядя на меня, находит мою руку на сиденье и сжимает ее в своей. Я смотрю на него с нескрываемым блеском и счастьем в глазах, едва сдерживаю широкую, до самых ушей улыбку, и опускаю смущенный взгляд вниз. Люц поправляет зеркало заднего вида. — Если что, я вас не вижу, — смеется он. — Можете заниматься чем угодно там, на галерке. От этого намека кровь мгновенно приливает к моим щекам, и остаток пути я сижу красный, как рак. Да я бы и не стеснялся Люца точно, будь у меня только хоть малейшая возможность — обхватил бы шею Севера обеими руками и жадно впился поцелуем в губы. Но нельзя, я понимаю, что нельзя, и Север не пойдет на это даже при Люце, и вообще… Понимание гранитной плитой падает мне на грудь. Я больше не работаю в «Арлекине». Я больше не партнер Северуса в наших номерах. Я больше не живу в нашем стареньком арендованном вагончике на двоих. И сегодня, скорее всего, последний день, когда я могу смотреть на Северуса вот так… *** Мы проезжаем уже примерно половину дороги до нашей последней стоянки перед финальным возвращением шатра в Лондон, когда я внезапно понимаю: по-другому не получится, я должен наступить себе на горло сейчас, сам, пока этого не сделали позже и другие. — Люц, — я ловлю взгляд Малфоя в зеркале заднего вида, — можешь остановить где-нибудь в не очень шумном месте? Север смотрит на меня внимательно и серьезно, не отпуская моей руки и не задавая вопросов. Мне кажется, он сейчас согласен был бы на любой расклад, на все, что я бы ни предложил. И мне приходится с трудом глотать сухой комок, застрявший поперек горла, когда я на миг представляю нас, сбегающих без вещей, денег, просто в белый свет, подальше от всех, начинающих жизнь с нуля… Люц кивает мне и через пару миль находит уединенное плато в сени деревьев. Останавливается и открывает дверь со своей стороны. — Я наедине с собой от скуки точно не сдохну, времени у вас вагон, — говорит он с улыбкой, глядя через зеркало на меня, и я ощущаю одновременно два странных, совершенно противоречивых чувства: смущения и почти возбуждения (нервы, все чертовы нервы, но горячей волне, рухнувшей в самый низ моего живота, не объяснишь) и невероятного волнения, которое бывает только в самые тяжелые моменты моей жизни. От этого невозможного коктейля меня начинает мутить со страшной силой: мозг, который уже нарисовал мне нас с Северусом на заднем сиденье фордика Англия, целующимися взахлеб, жадно изучающими тела друг друга так, словно мы никогда не видели другого ни нагим, ни полураздетым, и сердце, которое сжало ледяной рукой от того, что всему этому (да что там этому, даже элементарному прошлому взаимодействию нашему) теперь не будет в моей жизни места. Я на миг теряю дар речи, но успеваю коснуться пальцами плеча Люциуса, качая головой. — Нет, останься. Мне нужно поговорить с вами обоими. Пока мы не вернулись домой. Пока мы здесь одни, без Фила, Мика, без всех наших… Люц смотрит на меня с подозрением: видимо, в его вселенной не укладывается, что я сейчас не стискиваю Северуса в объятиях уже пару минут как, что я не для того попросил его остановиться, и что мной сейчас руководил мозг, а не нечто совсем другое после такой встречи, которая написана была у нас с Севером на лбу буквами в метр. Мне невыносимо тяжело это делать, но я аккуратно опускаю руку Северуса на сиденье. Все внутри меня орет дурниной: нет, плевать на то, что вас еще до наступления ночи разлучат навсегда, плевать на все! Не бросай его руки, не бросай! Быть может, это последний раз, когда ты ощущаешь в своих его пальцы. Но я стискиваю зубы и решаю идти до конца. Промедление подобно смерти, я знаю это очень хорошо. Я опускаю голову, подбирая слова. Сейчас мне уже нечего бояться — худшее уже позади. Мик уже добился моего ухода, Северус вместе с «Арлекином» и делом, которому я посвятил семнадцать лет своей жизни, для меня потеряны. Чего мне еще страшиться? Сейчас я хочу лишь расставить точки над и. — Ко мне приходил Фил. На свидание, пока я в камере сидел, — говорю я, стараясь не смотреть в глаза ни Люцу, ни Северу. Подбирать слова необычайно трудно, я едва дышу, идя по тонкому льду, но коснувшиеся моего колена пальцы Северуса заставляют меня вздрогнуть. Он смотрит на меня с пониманием и теплотой. — Я все знаю, — говорит он, и его эти невозможные глаза цвета темного шоколада (Когда они успели стать такими? Я всегда видел их почти угольно-черными!) ловят мой взгляд. — Мы оба все знаем. Видя мое совершенно вытянувшееся лицо, он улыбается будто еще мягче, берет в свои мою руку и мягко сжимает в своих. — За два дня до того, как пойти к тебе, Фил явился ко мне, — рассказывает он, — показал свое это соглашение, — Север выражает свое мнение об этом, коротко ругнувшись в сторону, — требования Мика взамен на то, что он заберет свое заявление и откажется от всех претензий в твой адрес. Я дал добро на этот вариант, — он переводит дыхание, слова явно даются ему с трудом. — Если верить словам полицейского, которого мне немного удалось разговорить, срок за подобное правонарушение мог бы достигнуть полугода, а штраф, по имеющемуся в графстве прецеденту, — примерно тысяч пяти фунтов… Я совершенно потрясенно распахиваю и глаза, и рот. Да нам вовек не собрать таких денег! Весь «Арлекин» с довольно хорошо выглядящей французской тезой Ferrari , аппараты, реквизит и все внутренности пусть и не маленького, но все же шапито, наверное, вместе едва покроют такую сумму! А теза из всего, что у нас есть — самое дорогое и ценное. Мой вздох, который будто выбивает из моей груди весь воздух, заставляет Севера чуть сильнее сжать мою руку. — К тому же, все то время, пока мы собирали бы эту сумму, тебе пришлось бы прозябать в тех чертовых камерах… — он сжимает зубы и с силой втягивает в себя воздух, видимо, вспоминая, как вольготно и радостно было провести там весь этот срок. — Потому я на такой вариант согласился и отправил Фила разговаривать с тобой. Но… — он поднял указательный палец вверх, привлекая мое внимание, — с условием, что взамен на это соглашение он предоставит мне еще одно: между мной и Микаэлем. Горячая ладонь накрыла мои пальцы, Север задумчиво смотрел прямо перед собой, будто припоминая события того разговора. — По этому соглашению Микаэль дает мне свое слово, заверенное Филом, как директором учреждения, в котором мы оба работаем, что он не будет повторно писать заявления на тебя с любыми возможными претензиями, не будет преследовать тебя после того, как ты покинешь «Арлекин», что он вообще забудет о твоем существовании навсегда. — Но ведь это то же самое! — удивленно восклицаю я. — То да не то, — уклончиво улыбается Север, — второе защищает тебя уже не как работника «Арлекина» и моего напарника, а как Гарри, свободного парня с улицы, которому он не сможет теперь ничего предъявить, как бы ни изменились обстоятельства вокруг нас всех. — Обстоятельства? — эхом выдыхаю я. Север кивает. — Ты все узнаешь обязательно, как только все будет кончено, — кивает он. — Прости, что сейчас я не говорю всего, — Север обменивается многозначительным взглядом с Люцем, и я начинаю подозревать, что тот как раз в курсе всего. — Но поверь — второй договор будет не менее важен, когда придет время. Когда ты покинешь «Арлекин» и… — он словно хочет еще что-то добавить, но не позволяет себе. Я же не решаюсь спрашивать. Особенно после того, как он сам пообещал мне все позже объяснить. — Значит, ты согласился, — киваю я, стараясь не выдать себя, не взвыть в голос от того, что все то теплое и дорогое, что я держал в своем сердце еще так недавно, то самое ценное, что я видел в его глазах, ощущал в его объятиях еще каких-то полчаса назад, разрушилось теперь бесповоротно. Он согласился на то, чтобы я ушел из «Арлекина», он согласился работать и жить дальше без меня. Я прекрасно понимаю, почему. Главная причина этого сейчас — в палате номер семь в больнице города Колчестер графства Эссекс, до которого от Лондона добираться около сотни километров на машине. Понимаю и ни в чем не могу его винить. Он поступил правильно, он спас нас от громадного штрафа и моего срока, он прикрыл мне спину вторым договором с Микаэлем. Но черт подери, как же больно сознавать то, что он сможет, сумеет жить и работать без меня, тогда как я дышать без него не смогу… — Хорошо, — кивнул я в ответ, попытавшись слабо улыбнуться. — Спасибо, что позаботился обо мне с этим договором. Надеюсь, Мик теперь действительно исчезнет из моей жизни. «Как исчезнешь и ты сам, и «Арлекин», и наши ночные вылазки на старом мотоцикле», — невольно добавил я в своей голове. На мотоцикле, который после той прогулки Север отчего-то не хотел доставать вообще, словно с ним плотно связалось что-то очень интимное, очень дорогое между нами, что обязательно нужно было спрятать подальше от посторонних глаз. Мне показалось, будто что-то тяжелое упало с плеч Северуса с этим моим тихим «хорошо», словно он внезапно получил подтверждение тому, что сделал все правильно, что везде все поймал и учел — обхватив меня рукой вокруг плеч, он толкнул меня к себе под бок, и я с удивлением ощутил легкий поцелуй в своих волосах. Его ничто не смущало во всем этом, ничто не мешало ему продолжать выражать ко мне искреннюю — я ощущал это кожей — дружескую, партнерскую любовь. Наверное, я где-то ошибся. Свернул не в том месте. Я должен быть благодарен ему: черт побери, он сидел все это время со мной в камере полицейского участка, он отправился туда, отбивая меня от полицейских, он как минимум однажды получил дубинкой по спине за свое свободолюбие и требование отпустить меня на волю. Он не дал нам обоим и всем, на кого я мог рассчитывать, влезть в сумасшедшие долги, чтобы покрыть этот штраф. В конце концов, он обезопасил мою дальнейшую жизнь вне «Арлекина». Я ведь должен быть благодарен. Я реально должен быть ему очень благодарен. Что еще я хотел услышать? Что он бросает цирк? Сейчас, когда меня и до этого инцидента с Миком Фил выставил на улицу? Когда ему так нужны деньги, возможность беспрепятственно брать выходные и мотаться в Колчестер, заменять свои номера другими? Видимо, я все же считал себя более благодарным, чем был на самом деле. Потому что все это я понимал умом. Понимал, соглашался, кивал. И хоть сердцем не ощущал ни радости, ни свободы, принимал этот вариант развития событий, как единственно правильный. — Надеюсь, Филу хватит ума не переиграть все по-своему, — резко произнес он, все так же тычась носом в мои волосы. — И когда мы приедем, второй договор будет ждать меня в «Арлекине». — Если он придумает еще что-то, клянусь, я припомню ему все попустительства по санитарной части за все это время, — фыркнул Люциус. — Все взятки, которые он оправлял меня вручать проверяющим. Там, поверь мне, будет, что вспомнить, — Люц криво ухмыльнулся сам себе, оперся руками на жалобно скрипнувший руль Фордика и проговорил с легкой иронией в голосе: — Ну что, господа, если вы не собираетесь уединиться здесь на заднем сиденье в ближайшие часа два, то, пожалуй, продолжим наш путь домой? От этого, уже второй раз прозвучавшего предложения у меня в животе все свернулось в один тугой тяжелый комок. Видимо, я все же правильно назвал себя неблагодарным — даже Люц не видит ничего предосудительного в том, что Север теперь останется работать без меня. — Давай уж, сводник, заводи, — невесело усмехнулся Северус, крепче прижимая меня к себе. Я закрыл глаза и попытался не думать о том, займет ли кто-то теперь мою кровать в нашем вагончике, или Северус с Миком так и останутся жить в нем вдвоем. *** Безусловно, я не жду найти шатер шапито в том же состоянии, как до нашего с Севером такого внезапного отъезда. Его, конечно, давно сложили, а вся труппа разъехалась по домам ждать Рождество. И потому когда на подъезде Люц роняет внезапное «Вас там все уже заждались», только охаю от изумления. Шатер действительно собран, мачты и штурмбалки сложены в грузовики, площадка убрана, места под кольями, где из земли обычно торчат комья земли, притоптаны, нет вагончика кассы, афиш, а наши цветные заборчики окружают, словно сбившиеся в маленькое овечье стадо, стоящие полукругом кемпинги и вагончики оставшихся здесь артистов. Замечаю, что нет уже загонов для животных, и сами животные, видимо, были определены на места будущей зимовки. И вся картина, состоящая из нескольких жмущихся друг к другу белых домиков на колесах, напоминает мне застывшие посреди неба облачка, готовые вот-вот сорваться в путь с первым порывом ветра. Люц останавливает Фордик около края заборчиков, и я сразу же вижу открывающиеся двери комнат, из которых к нам летят заждавшиеся нашего приезда Артур, Молли, близнецы, Джинни, балетные, несколько гимнастов, радостно лающий Чаппи, недовольный Фил. Не вижу только Арчи, Софи и Стэна. — Ну все, теперь Рождество будет нормальным, если вы вернулись! — обнимая по очереди то меня, то Севера, радостно улыбается Молли. — А то уж думали, придется разъезжаться без вас. Я обнимаюсь со всеми по очереди, не различая лиц, воспринимая звучащие голоса как один общий нестройный гул, наблюдаю за тем, как обнимают и приветствуют Севера, и не могу отделаться от мысли, что все это я вижу в последний раз. Больше никогда мне не возвращаться в «Арлекин», не встречать Рождество с Севером, не вглядываться в эти лица, не слышать этих голосов. Отчаяние все больше скручивает внутри тугой клубок, давит на плечи, лишает воздуха и жизненных сил. — Ну что, сиделец, в душ? Мне кажется, от нас несет, как от лошадей после забега, — Север приобнимает меня правой рукой и подталкивает вперед, — давай, ты первый. Я киваю, молча бреду к нашему вагончику за сменной одеждой и слышу, как позади меня Северус холодно обращается к Филу. — Надеюсь, ты не забыл то, о чем мы говорили, — произносит он. — После душа жди нас с Гарри у себя. Не знаю, отвечает ли что-то Фил, но больше Север к нему не обращается. Наш вагончик, наш родной дом. Открываю дверь и едва удерживаю в себе короткий всхлип. Какофония знакомых до боли запахов окутывает меня, словно кокон: легкий отголосок пыли и канифоли, аромат красок и гелей для грима, окислившегося железа, легкий флер пены для бритья и шампуней, терпкость и свежесть одеколона, чая из приоткрывшейся коробки с высунувшимися ярлычками пакетиков, сладость лака для волос, легкий отголосок лошадиной шерсти, магнезии и сырых листьев, набившихся в уголок между рамой окна и сеткой. Я вдыхаю его во всю грудь и без сил опускаюсь на край постели. Я весь здесь, в каждом предмете, запахе и малейшем отголоске, в тихом поскрипывании полов, пощелкивании ламп вокруг зеркала для гримирования, в складках покрывал на кроватях, в полувыцветших линиях схемы шпагоглотания на стене, в стершихся красках старых афиш, в отражении зеркала, в оставшихся на расческе темных волосках. Я весь здесь, размазан, растерт, рассован по углам, рассыпан пылью по тюбикам с тушью и белилами, укутан в смятый плед, расфасован в пакеты с чаем и утрамбован в банку с кофе. Весь Гарри — в каждом предмете этой маленькой комнаты, этого крошечного огромного мира, к которому меня прилепили, пришили, приплавили навсегда. Я буду здесь, даже будучи за тысячу километров отсюда, я буду здесь спустя дни, месяцы и годы. Я буду здесь наяву и в своих сумбурных снах, о которых я даже боюсь сейчас думать, в своих кошмарах и видениях. Что бы ни случилось, я всегда буду здесь. Мне до боли не хочется покидать это место сейчас, даже просто для того, чтобы принять душ и переодеться. Мне не хочется выходить отсюда, позволять всему остальному миру распинать меня среди чужих лиц, голосов, рук, запахов и звуков. Я хочу навсегда остаться здесь, быть запертым по эту сторону мира, как Алиса по ту сторону зеркала, никогда не уходить из этой комнаты никуда. Дверь открывается и на пороге появляется Северус. Я поднимаю голову, чтобы он не видел меня таким, но ни желания прятать то, что ест, грызет и глодает меня изнутри, ни сил на это просто нет. Я не смотрю на него, продолжая так же задумчиво сидеть на краю постели. Он не говорит ничего, делает три своих обычных шага до кровати и присаживается передо мной на корточки. Я бросаю короткий взгляд на его лицо. На нем нет ни радости, ни спокойствия. В этих темных глазах, уже словно вернувших себе цвет горького шоколада, скорее боль и понимание. Я осознаю, чего мне хочется сейчас, убеждаю себя не делать этого, и все равно срываюсь — обвиваю его шею руками и прижимаюсь к нему всем собой, зарываясь в волосы, приникая к нему, зажмуриваясь от выбивающих дух ощущений, становлюсь с ним единым целым. Он молчит, не пытается меня успокоить и отстранить. Правая рука обвивает меня через всю спину, вокруг талии, левая в перевязи лежит на моем бедре. Он просто молчит и слушает меня так, как мы всегда говорили с ним под куполом — без слов и даже без взглядов. Так, как мы всегда ощущали друг друга через расстояние, через стены и толпы снующих вокруг людей. Мне так много хочется ему сказать, но все это так просто и глупо, так недостойно того, что я ощущаю, что я просто молчу, дышу ему в шею и крепко обвиваю обеими руками его тело. Чувствую, как под моими пальцами он дышит — ровно и спокойно, как сбито и часто бьется сердце, как он иногда вздыхает — рвано и прерывисто. Наконец, понимая, что ему тяжело и неудобно, я отстраняюсь, ловлю его взгляд, отзеркаливаю легкую, едва заметную улыбку в уголках рта, опускаю ресницы и выдыхаю из груди весь воздух. Он берет мою руку в свою и легко сжимает пальцы. — Все будет хорошо, — наши взгляды встречаются, я смотрю в глубину его глаз, в самую их тьму, и пытаюсь поверить в это, ощутить это, — я обещаю. Коротко киваю в ответ, но он повторяет снова: — Ты веришь мне? Все непременно будет хорошо. Киваю снова, как заведенная игрушка, но он не верит — поднимает согнутым пальцем мое лицо и вглядывается в глаза. — Даже если кажется, что все рушится к чертям, не верь. Все обязательно будет хорошо, слышишь? Я киваю снова, он чуть склоняется вниз, заглядывая мне в глаза под свесившейся челкой, и произносит еще раз, пытаясь донести до меня это, достучаться до моего сознания. — Что бы ни произошло, верь мне, — взгляд его, темный, тяжелый, пронзает меня насквозь, накалывает, как бабочку, на булавку, заставляет замереть и забыть о дыхании, — я обещаю тебе, что все будет хорошо. Стараюсь, я изо всех сил стараюсь влиться в эти слова, пропустить их через мозг, через сердце, удержать в дрожащих руках. Стараюсь, изо всех сил. Он кивает, видя, что наконец достучался, что я его услышал, кладет ладонь мне на макушку и, склоняя мою голову чуть вперед, надолго прижимается губами к моему лбу. — Ты самое дорогое, что у меня есть, — тихо выдыхает он, — не забывай об этом. Никогда об этом не забывай. Встает и отходит в сторону, скидывая с себя куртку и шарф, бросает все на кресло. — Ну что, идешь в душ? Только обязательно вытирайся насухо — на улице сегодня холодина, — я слышу легкую улыбку в его голосе, пытаюсь улыбнуться в ответ, киваю. Достаю из шкафа шампунь, гель и свежее полотенце, дергаю с полок рубашку, джинсы и белье. И, не глядя на него, выхожу на улицу, под внезапно потемневшее грозовое небо.