Небо пополам

Проснулся я в очень растрепанных чувствах. Два противоположных ощущения рвали меня на части, растягивая внимание в разные стороны, не давая мне ни успокоиться, как следует, ни накрутить себя до предела. Да, Север не знаю даже сколько времени назад искусным массажем вытащил из меня пробку грязи и злобы. Да, я расслабился, я стал нормально дышать, я не ощущал сейчас того клокочущего в груди чувства ненависти, которое возникало у меня каждый раз, когда я видел Мика. Но, словно счистив по крупицам с ошметков той, домассажной жизни свои ощущения в одну единую мысль, я обомлел. Слова Севера тогда долетали до меня, как через туман, я слушал их, не в силах уразуметь сути, я фактически записывал за ним в тетрадь собственной памяти, оставляя анализ на потом, на время своего пробуждения. Все, что я прочел из этой тетради теперь, укладывалось в емкую и очень остро прочерченную фразу: «Не мешай мне, уйди с дороги, найди себе, наконец, девушку, оставь меня в покое, я избавил тебя от Мика и теперь буду близко общаться с ним так, как он хотел, а ты не смей мне мешать». Я сел на диване, огляделся. Вокруг никого не было. Потряс головой, будто стремясь освободиться от глупых, явно не соответствующих действительности мыслей. Видимо, мне все это приснилось в моем бреду полуопустошения-полупрощения. Я все это пережевал в себе, перетер вместе с Севером, разбиравшим мое тело на сотни мышц и костей, мне это все привиделось. Конечно же! Успокоенный, я подхватил полотенце, шампунь и, натянув на себя брошенные у кровати джинсы, отправился в душ. Но первый же взгляд на улицу на мелкие осколки разбил мое едва установившееся спокойствие. У шатра, прислонившись к балке, спиной ко мне стоял Северус, напротив него, поедая его голодным взглядом, замер Мик, неподвижный, будто приклеенный через этот самый восхищенный взгляд к моему напарнику. Зубы тут же жалобно скрипнули, когда я с силой сжал челюсти. Так мне все же не показалось? Мне не привиделось в моем полусонном забытьи? Север смотрел на него, медленно жестикулируя рукой и что-то негромко рассказывал. Мик внимал его словам с большим вниманием. Видимо, мой полный ненависти взгляд был способен жечь кожу, потому что Мик вдруг обернулся и посмотрел прямо на меня. Я тут же перевел взгляд на Севера, но к моему обескураживающему удивлению, тот не только не обернулся вслед за своим собеседником, но и сделал за спиной знак проходить мимо как можно быстрее и не останавливаться. Ошалев от такого отношения к себе, я скрылся за дверью душевой и тут же в бешенстве запустил флаконом шампуня в стену, сползая по стене на корточки. «Он меня отослал, он сделал мне знак убираться как можно быстрее! Чтобы даже не подходил, чтобы не слышал их разговора! Они говорили обо мне! Конечно! Или об отпуске в горах! Они обсуждали отпуск! Конечно же — отпуск!» Я даже не знаю, каких усилий мне стоило тот час же не вылететь из вагончика, не накинуться на Мика, наплевав на все предупреждения Фила, не впечатать его в землю, на этот раз уже избивая серьезно и с чувством удовлетворения. Где взялись силы стерпеть, не знаю. Знаю только, почему удалось. Слова Севера. Он просил меня не мешать. Он сам просил меня. Он сделал мне знак проходить мимо и не мешать ему. Просидев хороших минут десять под стенкой душевой, я встал под едва теплые струи, намеренно делая воду все холоднее. Пусть простыну. Это хоть какой-то выход, хоть какая-то моя реакция на то, во что я вмешаться не мог. Чего я не мог изменить. То ли помывшись, то ли окончательно замерзнув, я вышел из душа и, намеренно отвернувшись, прошел до вагончика, стараясь не дрожать на прохладном ветру. Север был внутри. Я встретился с ним взглядом через большое зеркало для гримирования и замер, будто громом пораженный. Мой Север, мой, самый дорогой для меня человек, сейчас кажущийся невыносимо прекрасным, отдалялся от меня, уплывал из моих объятий в чужие. Оставлял меня абсолютно одного, под темным, расчерченным молнией небом нашего купола. — Извини, — он повернулся на стуле, глядя на меня уже не через зеркало, медленно и устало моргая, — то был очень важный момент разговора. Любое вмешательство испортило бы все. Я кивнул, отвернулся и пошел на свою половину, но он тут же догнал меня и сжал цепкими длинными пальцами мое запястье. — Постой... Я замер, не оборачиваясь, перевел взгляд на футболку на своей кровати и тяжело сглотнул в полной тишине. — Гарри... — Север, пожалуйста. Я замерз. Мне нужно одеться. Он положил другую руку мне на плечо и притянул меня к себе, не разворачивая. Не в силах вырываться, с горькой усмешкой напомнив себе, что это, может быть, последний раз, когда я ощущаю его горячее тело так близко, я застыл в его руках, согреваясь и прикрывая глаза от знакомого, до боли знакомого запаха его кожи. — Ты перепутал время года. Или надписи на кранах, — прошептал он мне в волосы. — Или ты забыл, что идиот-техник переставил нам вентили наоборот, и горячая у нас в кране с надписью «холодная»? Он усмехнулся куда-то в мои невысохшие волосы, и я с силой зажмурился, стараясь стерпеть тянущую боль в сердце. Он улыбался, но нам обоим не было ни капельки не смешно. Меня колотило мелкой неконтролируемой дрожью от перепада температур, и я никак не мог ее унять. — Север, пожалуйста. Дай мне одеться. Голос подвел меня, сорвавшись под самый конец слова, и он обнял меня еще крепче, обвивая руками мои дрожащие плечи. — Ты самое лучшее, что у меня есть, Гарри. Самое светлое. Помни об этом всегда. Я невольно повел шеей и вздохнул. — Я не буду мешать тебе, Север. Не надо, не говори ничего. Я уже не раз сталкивался с тем, что ты лучше меня знаешь, как надо. Я не буду мешать. Он ткнулся носом мне в шею, и я выронил из рук шампунь. — Не будешь мешать в чем? Ну не смог стерпеть, не смог, когда он вот так приподнимал носом влажные волоски на моей шее! Обмяк, расслабился в его руках, закрыл глаза. — Ты сказал, чтобы я ушел с дороги. Чтобы я нашел себе девушку. А ты будешь дружить с Миком. И он больше не будет ко мне приставать, — быстро протараторил я, пока он не перебил мой сумбурный поток слов. Пока я еще мог произнести это без ущерба для собственной психики. Он мягко вздохнул мне в шею, будто поражаясь тому, какой же я, в сущности, идиот. — Я так и знал, что ты все перекрутишь с ног на голову! Но ты превзошел мои ожидания! Я попытался отвернуться, вырваться из его объятий, но он держал меня очень крепко. — Север... Я не достоин тебя, я знаю... Но... Я все же сорвался. В его руках, прижимающих меня к горячей груди, с его дыханием в мой затылок, с длиннющим носом, которым он зарывался мне в короткие волоски на шее, было просто невозможно удержать себя в руках. Я сорвался. Сцепил зубы и задышал тяжело и рвано, сжал пальцы на его предплечьях, пытаясь освободиться, оттолкнуть его от себя. — Знаешь что... — с легкой иронией в голосе произнес он, сильно сжимая меня и фиксируя на одном месте, — если бы сейчас ко мне вошел Фил и сообщил, что ты оказался маньяком-убийцей, которого объявили во всемирный розыск, который замучил и зверски убил несколько десятков невинных людей... Знаешь, что бы я сделал? Я без сил откинул голову назад, ему на грудь. Сравнения у Севера всегда были какие-то дурацкие. Но они полностью завладевали моим воображением. — Ты бы сдал меня в психушку... — задыхаясь, прохрипел я. — Неееет... — он развернул меня к себе и я только охнул, когда полотенце, которым были обернуты мои бедра, упало к его ногам. — Я бы сел за стол... Он наклонил голову, пытливо заглядывая мне в глаза, и я едва сдерживался под его пристальным, слегка лукавым взглядом, чтобы не допустить ответной улыбки, чтобы не дать себе сдаться сейчас. — И написал бы письмо королеве. О том, что в твоем лице они лишат британский цирк лучшего акробата, а меня — самого дорогого для меня человека... Я не выдержал снова. Я улыбнулся. Улыбнулся в ответ на хитрую ироничную полуулыбку, которая змеилась на его губах. Одной рукой он приподнял мой подбородок и заставил смотреть себе прямо в глаза. — Никогда. Не говори мне, что ты меня не достоин. Что ты вообще кого-то не достоин. Ты — лучшее, что я знаю в жизни. И никогда. Никогда не сомневайся в этом. Что бы тебе ни привиделось. Я маялся и крутился, сжигаемый сомнениями, стыдом от нахождения обнаженным в его объятиях, от слов, которые пронзили меня, словно брошенные разом в мое тело все его рабочие ножи. — Пойми меня. Все, что я делаю, я делаю ради тебя. Вообще все. Ты знаешь, несколько месяцев назад я по собственной глупости мог оставить тебя одного. Там, на больничной койке, я все время ощущал твое присутствие... Я потерял дар речи, я не знал, куда мне девать глаза, я готов был провалиться сквозь землю, ощущая, как щеки покрываются румянцем обжигающего смущения. Слышать такое от Севера было равнозначно стихийному бедствию, низвержению неба на землю, это было просто немыслимо. Но все же он произносил эти слова. И все же я их слышал. — Я ощущал тебя, понимаешь? Очень четко ощущал, что ты держишь меня за руку. Не физически, нет. Ты просто не допускал даже мысли, что я могу уйти в другую сторону. Могу оставить тебя одного. — Не надо про ту ночь... — почти всхлипнул я. Даже вспоминать те часы было невыносимо. — Я никому не говорил об этом, — продолжил он, убирая прилипшие мокрые волосинки с моего лица, — там, в «Лэндхэме», когда я смотрел в глаза человеку, который выпустил в меня пулю, я думал только о том, что ты не простишь меня. Вот так смешно, представь. — Он хмыкнул, приглаживая мои волосы. — В меня летит пуля, мне остаются доли секунды жизни, а я думаю о том, что это предательство по отношению к тебе — уйти с чужой женщиной и не вернуться. Умереть здесь, сейчас, и больше никогда не увидеть ни «Арлекина», ни тебя. Оставить тебя одного... — Предательство! — громко воскликнул я. — Ты думаешь, что если бы ты не вернулся оттуда живым, мне бы было дело до того, где именно это случилось! Я опустил голову и уперся руками ему в грудь. — Не надо о той ночи, пожалуйста. Мне тогда на долгие годы адреналина хватило... Он вздохнул. — Я хочу, чтобы ты понял, что я делаю и зачем. И чтобы, когда я вынужден буду сыграть какую-то сцену, ты не выпучил на меня изумленные глаза, а то и запустил чем-то в стену, как сегодня! Я вскинулся, прожигая его взглядом. — А ты думаешь, я не слышал? В душевой не настолько толстые стены! А крохотная комната, пока ты там плескался, скорее напоминала адский котел, чем душевую! — Это чего еще? — надулся я, отворачиваясь в сторону, когда он шутливо потерся своим носом о мой. — Да от кабинки будто пламенем веяло, через стены ощущалось! Как ты не вылетел оттуда и в драку не кинулся, ума не приложу! — Ты запретил мне подходить! — Да, — его голос внезапно стал серьезным. — Вот об этом я как раз хотел поговорить с тобой. Я сегодня прощупывал почву на предмет своих догадок. И, кажется, оказался прав. — В чем? Он приподнял согнутым пальцем мой подбородок и заглянул мне в глаза. — Гарри, ты умный парень, ты не можешь не понимать, что ты сейчас в шаге от вылета из «Арлекина». Фил настроен недружелюбно, к тому же Мик пообещал ему полсотни новых номеров, в которых он будет участвовать сам за небольшую прибавку к зарплате. Я громко хмыкнул. Кто бы сомневался! — Он предупреждал тебя, что будет еще одна ваша драка, и все кончится плохо, не так ли? — Да... — Так вот. Как я уже говорил тебе, я сейчас отвлекаю Мика на себя. Снимаю нацеленные на тебя ружья всей труппы. Мик умеет быть улыбчивым, добрым и незаменимым. Дружелюбие и поддержка из него так и хлещут, когда ему это нужно. В труппе к нему относятся хорошо. На тебя же сейчас смотрят косо из-за ваших драк, тем более что ты в них на удивление ничего не ломаешь и не... — Да он не отбивается даже! Он специально это делает! Чтобы я как можно больше отметин на нем поставил! Север положил тяжелую ладонь мне на плечо, успокаивая мой внезапный взрыв гнева. — Возможно. Но дело сейчас не в этом. Ты не потянешь выдерживать его до конца сезона, сам видишь. Ты рискуешь вылететь из цирка. — И что? Ты планируешь закрутить с ним интрижку? Только чтобы он успокоился? — Глупый! Я уже говорил — я обещал ему поддержку, протекцию во французском шоу. Насколько смогу. Взамен на это он оставит тебя в покое. Но Мик — не тот человек, который оставит свои претензии просто так, по чужому «хочу». Ему нужны зацепки. Те самые крюки, о которых я говорил. — Я так ничего в этом и не понял. О чем ты? — Понимаешь, я ощущаю внутри парня большую пустоту. Что-то здорово ест его изнутри. Именно поэтому он сам такой едкий. — Пустоту? Как это? — Ну вот представь ситуацию. Возьмем хотя бы очень близкий тебе пример с «Лэндхэмом». Если ты пережил мою смерть или пускай даже тяжелую травму... — Прекрати! — Нет, ты представь. Ты мечешься от горя, ты готов разнести к чертям весь этот спокойный мир только потому, что он не осознает твоей потери. Ты жаждешь причинить этому миру зло, и это происходит невольно, это осаживается внутри. Наслаивается одно, другое. Твоя боль может притупиться со временем, а вот ощущение предательства этого мира, несправедливости его именно к тебе останется и будет в тебе жить, покрываясь все новыми и новыми слоями. Так ведут себя брошенные любимыми, так ведут себя старики, завидующие наивности и красоте окружающей их молодежи. Это своего рода неосознанный вампиризм, и это может быть очень страшно. — Ты хочешь сказать, что его кто-то жестоко бросил? Предал? Север тяжело вздохнул. — Это я и пытался выяснить сегодня там, у тента. Он немного рассказал о себе, раскрылся, поэтому я сделал тебе знак не спугнуть. Иначе все опять затянулось бы на долгое время. Он очень закрыт. Несмотря на свою показную дружелюбность. — И что? Зачем тебе его проблемы? — негодующе воскликнул я. — Зачем тебе все это выяснять? — Затем, — медленно произнес Север, отводя задумчивый взгляд в сторону, — что пока это не прекратится, пока я не узнаю, в чем причина, мы не сможем нормально ни жить, ни работать. В нем эта самая пустота закипает, тянет из него силы, заставляет его мстить всем, кто спокоен и счастлив. Ты зажат, не можешь нормально дышать, я сегодня не смог сконцентрироваться на ножах. Я не могу закрывать на это глаза и делать вид, что ничего нет. Это рушит мое спокойствие, а без него мне нельзя на канат, ты знаешь. Не говоря уже о тебе. Ты еще более открыт чужому воздействию. — Ну ты поможешь ему с французским шоу и пусть валит в свою Францию! Чего ты за него переживаешь? Исчезнет отсюда, и вздохнем спокойно! Оставь его! Какое тебе дело? — Не будь таким жестоким, Гарри. — Я жестокий? Это еще я жестокий? Он выводит меня из себя планомерно и тщательно, но оказывается, что это я жестокий! Я попытался вырваться из его объятий, но он ни на шаг не отпустил меня от себя. — Человек, который болен, пытаясь встать, больно сожмет твою руку. Ты будешь негодовать и злиться, но это всего лишь слабость болезни. — Я тебе уже говорил и скажу еще раз. Ты сумасшедший, Север! И ты вечно рвешься спасать первого встречного вместо того, чтобы оградить свой мир от чужаков и жить спокойно. Север невесело улыбнулся краем губ. — Разве может быть счастливым мир, в котором рядом с тобой стоит молящий о помощи, а ты, отвернувшись, обнимаешь дорогого для тебя человека? Я возвел глаза к небу. Эти разглагольствования Севера о морали и должном иногда просто выводили меня из себя. Может, я был более эгоистичен, может, более молод, но для меня имело значение только то, что непосредственно составляло мою собственную жизнь. Все остальное могло благополучно идти лесом. — Ты зануда, Север. — Хорошо, пусть так. Мальчишке нужна помощь. Иначе до конца сезона он сбросит тебя в пропасть. А я последую за тобой. Тут что-то связано с его семьей, и я сегодня... Дверь в вагончик резко открылась, и на пороге появился Фил. _________________________________ Несколько долгих секунд, в течение которых он смотрел на нас, отмечая нашу позу — я в объятиях Севера, отсутствие на мне какой-либо одежды, лихорадочный румянец на моих щеках, показались мне вечностью. Рванувшись из рук Северуса, я не смог сделать и шага назад — он крепко держал меня, не смотря ни на что. И самое странное — абсолютно не был ошарашен приходом директора. — Мать твою, Снейп, это что еще такое? Это что вообще... Север преспокойно указал мне на мои вещи на диване и, наконец, отпустил меня. Я тут же метнулся за джинсами, натягивая их прямо на голое тело. Северус же равнодушно повел бровью и заметил как можно более отстраненно: — Да что? Абсолютно ничего. Гарри недоволен своими трюками на трапеции, зол на свою неловкость. Я пытаюсь подбодрить его как наставник. То-то и всего. Фил с размаху швырнул на кровать Мика какие-то блестящие, завернутые в фольгу вещицы. — А он при этом стоит абсолютно голый! И ты его обнимаешь, да? Я сглотнул так громко, что, казалось, было слышно на весь вагончик, и нервно почесал руку. Что будет! Что сейчас будет! Я могу только представить, какая сцена предстала перед вошедшим директором! Он же нас обоих сейчас просто растерзает! Причем Северу достанется, как старшему. — Фил, — перейдя по вагончику к тумбочке, Север включил чайник и достал свою любимую чашку. — Я не пойму, что за намеки? Когда ты наблюдал, как я помогал купать его, годовалого, кормил из бутылки, ты не возмущался тем, что при этом он был голый! Что за глупости ты сейчас спрашиваешь? Или мне нужно дождаться, пока мой ученик напялит трусы, чтобы обсудить вопрос, который нас волновал? Или я не имею права обнять его, если он расстроен? Фил едва не задохнулся от негодования, тыча в него пальцем. — Не вешай мне лапши на уши! Я не потерплю извращенцев в своей труппе! Так и знай! Вылетите отсюда оба к чертовой матери! Спокойствие Севера меня просто потрясало. Глядя на его медленные плавные движения, я недоумевал — как? Ну как человек, захваченный врасплох в такой ситуации, может быть таким спокойным? С выражением абсолютной благодати на лице он поднял на Фила взгляд, помешивая в чашке только что заваренный чай. — Тебе сейчас ключи отдать? Ты сегодня сам три номера отработаешь? Фил сцепил зубы. Зыркнул на меня, на Севера, снова на меня, и вылетел на улицу, едва не сбив поднимающегося по лестнице Мика. — Что у вас тут случилось? Кому тут трусы напяливать стоило? — Мик откровенно смеялся. Мне же, подавленному произошедшим, было явно не до смеха. — Фил вылетел, будто его оса в задницу ужалила! Что вы тут творили-то? — он опустился на свою кровать, заметил валяющиеся на ней блестящие вещицы и стал разворачивать фольгу. — Распивали RedLabel на брудершафт, — невозмутимо заметил Север, прихлебывая чай и косясь на руки Мика, быстро разворачивавшие фольгу. — О, Север! Это наши венцы! — довольно воскликнул Мик, показывая Северу тонкую золотистую корону с небольшими листочками лавра. — Что за хрень? — недовольно нахмурился Северус. Мик вскочил и подошел к нему, надевая ему на голову тонкий золотистый обруч. — Ну корона твоя! Ты ведь короля треф играешь! Забыл? Склонившись в почтительном реверансе, он заливисто рассмеялся. — Как позволите обращаться к вам? Ваше высочество? Север снял с головы корону и придирчиво осмотрел ее в приглушенном свете из окна. — Ну и зачем мне эти побрякушки? На канат я все равно в ней не стану. Мик, уцепившись за край футболки Севера на его спине, прошествовал за ним по вагончику к тумбочке. — Позвольте мне нести вашу мантию, мой король! Север бросил корону на диван и уселся рядом, поджав ноги. — Ты давай лучше проверь — свободен ли купол? Нам репетировать надо, сегодня выходить на манеж, а мы сидим дурью маемся! Мик, продолжая играть, схватил со столика для гримирования салфетку и склонился перед диваном в глубоком поклоне, расшаркиваясь в лучших традициях исторических костюмированных фильмов. — Спешу исполнить вашу волю, мой король! К моему удивлению, Север выдавил из себя ухмылку, бросил на него взгляд, выражавший: «Мик-ты-идиот-хорош-фигней-страдать» и указал ему на дверь. Тот живо отправился на улицу, а Север развернулся ко мне. — Все это хорошо, Гарри, но вот этого Фил точно не простит. Так что до конца сезона никаких объятий и нежничанья. Иначе плохо будет уже всем. Его конкретно накрыло, я вижу. Я кивнул, чувствуя, как по спине бежит холодок. Бывают такие моменты, когда понимаешь, что любой твой шаг ведет к пропасти, куда бы ты не шагнул. Ты в испуге залезаешь с ногами на кровать, чтобы уже ни шагу, никуда, пресечь всякое свое движение, всякую свою инициативу. Но и этого оказывается недостаточно... ______________________________________ Испуич нас принял в этот раз на удивление тепло. Аплодировали так, что сердце радостно замирало каждый раз, как рука сама взлетала вверх заученным движением, едва кто-то из нас становился в комплимент. Шатаясь по площадке в ожидании выхода на манеж, я наблюдал за горожанами, подмигивал детям и старался всеми силами настроить себя на благодушный лад. Днем пришлось много бегать по площадке, и я, недолго думая, разулся, хотя был уже далеко не май. Запылил ноги в траве и потом долго мылся прямо в тазике с теплой водой у вагончика, пока душевая была занята. – Видели бы зрители… – послышался сбоку голос с заметной издевкой, когда я нагнулся, старательно вычищая ногти. – На манеж выходит такой красавец, гордый своей ролью артиста! А здесь просто мальчишка с грязными ногами. Смешно. Я вскинул на него взгляд, полный раздражения и злобы. – Ага, а ты на карете между вагончиками разъезжаешь, да? На манеж тебя на руках заносят? – Да нет, не на руках. – Мик отлепился от стенки и подошел ближе. – Просто забавно смотреть на это. Зрители видят в образе, в костюме, а здесь вот так просто – тазик, щетка. – Мик, что тебе надо? – не утерпел я. – Да ничего мне не надо! – с насмешкой, будто я сам не знал, с какой ерундой к нему прицепиться, заявил он. – Кстати, где Север? Не знаешь? – Медитирует. Не трогай его. Он настраивается. – Чего-чего? Что он делает? Я поднялся, вытирая ноги полотенцем, и вылил воду, стряхивая таз. – Медитирует. Что ты на меня смотришь? Ему настроиться нужно. Он до конца сезона в номере вместе с акробатами работает. – И что из того? – А то, что в этом варианте программы у него пара сложных трюков. Он не один на канате. – И кто же с ним еще? Кто-то еще становится на канат вместе с ним? – Нет, никто не становится. Но параллельно с ним еще девушки работают. Северу в один из моментов нужно с одной из них взаимодействовать. А мне его в этот момент подстраховать. – Девушки? Зачем? – Ну номер такой. Несколько девушек одеты в костюмы бабочек, танцуют на манеже, вроде как взлететь не могут. Замечают человека в небе, он зовет их к себе. Одну поднимает якобы ветром вверх, и она опускается на канат. Север доходит до этого места, дарит ей розу и у нее крылья распрямляются. Она спускается на манеж, касается своих подруг, и они все вместе взлетают. Номер такой. Называется «Крылья любви». У них там с костюмами вечная проблема. То не так крылья сложат, то подсветку не ту сделают. Мы этот номер под закрытие сезона всегда исполняем. Северу он нравится. – Ну это все ясно. А что сложного-то в номере? – Да для Севера – ничего. Но там у него прыжок через сидящую на канате девушку. Страховать нужно. – Аааа… Ясно. Я сегодняшнюю репетицию Севера не видел. Фил меня по хозяйству припахал. Я сощурился, глядя против солнца на лужайку парка. Ну вот можно же разговаривать с ним, когда он не ерничает! По моему личному ощущению, после разговора с Севером у тента его как-то немного попустило. Словно он понял, что не совсем безразличен этому миру, в который его так упорно не пускали. – А вон и Север! – улыбнулся я, прикладывая ладонь козырьком к глазам. – Мой король возвращается! – радостно воскликнул Мик, размахивая рукой в воздухе и приветствуя идущего к нам Северуса. – Что ты его дразнишь? Ему не нравится это, – не выдержал я. Постоянное упоминание Северуса с приставкой «мой» в устах Мика действовало на меня, как красная тряпка на быка. – Кто дразнит? Я? Побойся бога, Поттер! Ему бы настоящую корону, а не эту железку! – Мик рванул к приближающемуся к вагончикам Северу и тут же занял его каким-то разговором. Я сцепил зубы и с трудом отогнал от себя мысль, что с хорошим мнением о Мике я явно поторопился. _____________________________ Отработали мы прекрасно, да и вечер после выступления был на удивление хорош. Север поймал волну, такое бывало редко, и до самой ночи мы слушали его рассказы о курьезных случаях в цирке. Иногда бывало такое, что его было просто не заткнуть. Мог часами молоть всякую чушь, рассказывать о прошлых выступлениях, о забавных случаях, которые происходили во время репетиций. Мы с Миком слушали, открыв рты и частенько покатываясь со смеху, ибо рассказчик из Севера был еще тот. Спать не хотелось, но завтра должно было быть много народу – какая-то детская организация выкупила половину билетов – и нужно было отдыхать. Я смотрел на Севера, не отрываясь, поражаясь тому, как он преображался, когда вот так болтал о прошлом, вспоминал что-то смешное. Глаза загорались, лицо будто светилось, даже на щеках выступал легкий, совсем не присущий его бледной коже румянец. Я просто обожал его таким, и вечно задавал кучу вопросов, только бы он говорил и говорил. Мик тоже явно был восхищен, ибо его заинтересованный взгляд был просто прикован к Северусу. Подперев ладонями щеки и лежа на животе на своей кровати, он болтал ногами и то и дело смеялся. Впервые за долгое время мы действительно отдыхали втроем. Ночью, на удивление душной, я проснулся от какого-то странного ощущения непричастности – нечто значимое происходило без меня, пока я, заснувший поздно и трудно, спал за своей перегородкой. Приподнявшись на кровати, я оглядел комнату. Залитая лунным светом постель Севера была пуста. Пустой оказалась и кровать Мика. Что за черт? Ну Север-то часто вставал ночью. А вот где Мик? Чего ему-то не спится? Решив выглянуть на улицу, я натянул джинсы и подошел к двери. Ночь, тихая и спокойная, была в самой глубине своей послеполуночной темноты. Я осторожно приоткрыл дверь и выглянул. Вагончик тут же наполнился запахом травы, ночной свежестью и прохладным воздухом. Я поежился. На площадке у вагончиков никого не было, свет в шатре не горел, дальняя стойка Севера для ножей тоже не освещалась. Где они оба, черт их дери? Я обнял себя руками за плечи и бросил взгляд на кресло, раздумывая – вернуться ли за футболкой? Тишина вокруг не успокаивала, наоборот – приводила в замешательство. Я спустился на пару ступенек вниз, прикрывая за собой дверь и огляделся. Холодный ветер тут же донес до меня сладкий запах выпечки – видимо, где-то к рассвету пекли хлеб, и я невольно потянул носом воздух. Вагончик Фила с качающимся над ним фонарем был закрыт, если Север и был там, то увидеть этого я никак не мог. Вокруг на площадке было пусто. Я спустился вниз, ежась от прикосновения к прохладной траве, и подошел к куполу. Тент явно не трогали. Освещаемый сверху парковым фонарем, он был погружен во тьму, как большое разлегшееся в траве животное. Я прислушался. Ни звука. Обошел его сбоку, осмотрел площадки возле других вагончиков. Спящая возле брошенных на землю досок собака подняла голову и уставилась на меня, подняв уши. Я приложил к губам палец и махнул ей рукой. Вдруг с дальней стороны парка послышался отчетливый стук копыт. Я тут же метнулся в другую сторону, обходя купол, и выглянул на аллею. В неверном свете фонарей в самом конце парковой аллеи показался человек на лошади. «Север. Бетси», – тут же вычислил я. Ну это ладно, Север иногда катался верхом. А уж делать что-то подобное ночью и вовсе было для него свойственно. Но где Мик? Всадник приближался, и я с удивлением отметил, что Север был без рубашки, в одних темных брюках в обтяжку, а его волосы развевались за спиной на прохладном ветру. «Опять потерял свою резинку для волос», – с улыбкой подумал я, собираясь выйти ему навстречу, когда от дальнего вагончика неожиданно отделилась темная фигура, и кто-то вышел на аллею, явно стремясь преградить всаднику путь к цирку. Мик. Чертов Мик. Я сжал зубы и выругался про себя всеми цветистыми выражениями, которые только знал. – Привет! – появившись в полосе света от фонаря, Мик протянул руку к поводьям, поглаживая косящуюся на него Бетси. – Ты-то чего не спишь? – недовольно произнес Северус, глядя на него сверху вниз и забрасывая назад волосы, то и дело стремившиеся закрыть ему лицо. Я заметил, что его ноги в стременах тоже были босы. – Не спалось. И часто ты так катаешься? – Когда хочу поразмышлять о своем. Я подкрался ближе, остановившись за тентом и рассматривая картинку, кажущуюся в искусственном свете нарисованной – Север верхом, с развевающимися волосами, Мик, держащий поводья, глядящий на него снизу вверх. – Тебе не холодно? Чего ты не оделся? – Нормально. Мик вдруг шагнул в сторону, подходя к Северу ближе, и положил пальцы на его босую ногу, глядя ему в лицо снизу вверх. – Мой король, ты рожден для седла. Ты сидишь на лошади, как влитой! Север хмыкнул, глядя на него с легкой насмешкой. – Если начал заниматься лошадьми раньше, чем выучился ходить, то наверно же. Поприбираешь за ними годик-другой, попасешь еще года три, глядишь – и верхом ездить научишься. Мик не убирал руки со ступни Севера, напротив – обхватил пальцами его щиколотку, будто пытаясь согреть его, приподнимал край брючины, неотрывно глядя на него снизу вверх. – Я хочу провести отпуск с тобой… Север устало потер переносицу и выдохнул, словно раздражаясь тому, что они снова поднимали старую тему. – Мы уже говорили о том, как проведем отпуск, и все решили, Микаэль. Кажется, ты был более, чем доволен. Или я ошибаюсь? Мик выдавил из себя кривую улыбку. – Я очень доволен, мой король! Спасибо! Не думай, я умею быть благодарным… Я смотрел, как пальцы Мика скользили по лодыжке Севера, поднимаясь вверх, к колену, как снисходительно Север наблюдал за ним, но слов уже не слышал. В голове так гудело, что перед глазами плыли темные круги. Картинка то таяла, будто оптическая иллюзия в свете фонаря, то приобретала необыкновенно четкие очертания. «Мик не блефовал. Он не блефовал. Он говорил правду про отпуск. Север согласился, они уже все решили… И Мик ему настолько благодарен, что готов сделать для него что угодно прямо здесь». – Разреши мне проехать вместе с тобой… – внезапно услышал я тихий вкрадчивый голос Мика. – Микаэль, я ставлю Бетси в стойло и иду спать. Сейчас хорошо если есть часа три ночи. Тебе тоже стоит отправляться спать. – Но… Пожалуйста… – Мик ласкал ногу Севера в стремени, оглаживал его колено, легонько процарапывал ногтями по икре. – Прошу тебя… Север огляделся по сторонам и недовольно повел шеей. Волосы свесились ему на плечо, прикрывая лицо. – Я могу оставить ее тебе. Прокатишься раз-другой и поставишь в стойло. Идет? Мик вцепился в ногу Севера, как клещ. – С тобой. Пожалуйста. Прокати меня. Я хочу с тобой… – Микаэль… – Прошу тебя… Я же не многого прошу. Я ведь исполняю все, что ты скажешь. Пожалуйста… Север вздохнул, отбросил назад волосы и снова огляделся по сторонам. Я держался за стропу, ожидая, когда его взгляд встретится с моим в темноте, когда я наконец потеряю последние силы. Но он смотрел в сторону нашего вагончика. Несколько секунд он крутил в руках поводья, раздумывал, потом молча наклонился и подал Мику руку, освобождая стремя с его стороны. Мик легко взлетел в седло, устраиваясь за спиной Севера, обнимая его руками, прижимаясь щекой к спине. Резко развернув Бетси, Север направил ее вглубь парка, то появляясь, то исчезая в свете фонарей. Я опустился на колени, удерживаясь рукой за стропу, как будто она одна держала меня на этом свете, и прислонился виском к железному крюку, вбитому в землю. Ложь. Темная, кромешная, как эта предрассветная тьма, тягучая, холодная, сырая, как земля, на которую я опустился без сил. Все ложь. Холодно, очень холодно. Зубы стучали друг о друга, всего колотило. Я не мог разжать пальцев на стропе, будто примерз, приклеился. «Ты говорил мне, что ближе меня у тебя никого нет. Ты так обнимал меня. Север…» Стук копыт затих, а я все сидел у края тента и смотрел на желтую полосу света в паре футов от себя. «Ты лгал мне, Северус. Но почему? Почему? Зачем ты так старательно отталкиваешь меня прочь? Для чего? Разве я смогу быть без тебя?» Пальцы съехали по стропе, и я опустился локтями на землю, тычась лбом себе в ладони. «Они договорились о поездке. Еще тогда, давно. Иначе откуда бы такие мысли у Мика? Он тогда знал. Север, ты знал, что поедешь с ним, что оставишь меня одного. Ты ведь знал. И тогда, в вагончике, еще вчера днем – так неизмеримо давно – ты успокаивал меня, говорил мне, что я перевернул твои слова с ног на голову. Ты ведь все знал. Тогда зачем, скажи? Зачем ты убеждал меня, что я не так тебя понял? Зачем ты лгал мне, Северус?» «Это ведь было ложью, все было ложью. Ты успокаивал меня, чтобы я не нервничал, чтобы не лез в драку. Чтобы я не вылетел из цирка, черт возьми! Ты успокаивал меня, зная, что все будет по-другому. Ты всегда меня успокаивал. С самого детства. Когда я падал, когда не было сил, ты смотрел мне в глаза и шептал над моими синяками. Ты говорил, что знаешь специальные заклинания, ты держал меня за руку и шептал. И боль уходила. Ты на своих руках поднимал меня над турником, ты держал меня, когда я пробовал первые трюки, ты вытирал мои злые слезы. Зачем? Зачем ты сейчас лжешь мне? Я ведь понимал тебя, всегда понимал. Что бы ты ни делал. Всегда. Я и сейчас бы понял. Тебе нужно было просто сказать мне правду. Я бы понял, Северус. Правда, понял бы. Зачем ты мне солгал?» Я с трудом поднялся на ноги и прошел несколько шагов вокруг тента, шатаясь, как пьяный. «Ты всегда меня защищал, всегда делал так, как было лучше для меня. Не давал мне сказать ни слова. Просто двигал меня в сторону и делал как надо. А потом указывал мне на свободную дорогу. Дорогу, которую ты для меня приготовил. Ты всегда лучше меня знал, что для меня хорошо. Ты бился над этим «хорошо» даже там, где я не просил. Просто потому, что ты знал как. Ты и сейчас расчищаешь мне дорогу. Я знаю. Чтобы меня не выгнали. Чтобы я не испортил себе жизнь. Ты и сейчас защищаешь меня. Но ты всегда открыто говорил мне, что ты делаешь. Ты никогда не лгал. Никогда не делал ничего за моей спиной. Я всегда знал, что могу доверять твоим словам. Зачем ты солгал мне, Северус?»