Небо пополам

Я вышел на аллею и бездумно пошел прямо вперед. Освещенные фонарями лавочки засыпало листьями, ветки деревьев качались, угрожая мне, злобно шепча что-то над головой, а я брел вперед, не зная, куда и зачем. За поворотом аллея почти погрузилась во тьму, и только пара первых лавок была ярко освещена фонарями. Я повернул и тут же едва успел схватиться за витой поручень лавочки – это не они, нет, конечно же. Но видение так резануло по оголенным нервам, что подкосились ноги, и я едва не упал на асфальт. Двое парней сидели на лавке, один у другого на коленях, лицом к нему. Светлый обнимал темного, и целовались. Без сил я опустился на лавку напротив. Сердце невозможно громко билось где-то в горле, причиняя боль. Нет, это девушка. Мужчина и девушка. Она сидит у него на коленях и целует его, не обращая на меня внимания. Влюбленные, часы не для них. Я свесил руки с колен и опустил голову. Что мне делать? Что мне сейчас делать? Сидеть на одном месте было невозможно. Парочка перед глазами действовала на нервы. Я встал и пошел по аллее вперед, замечая, что они удивленно оглядывают меня. Еще бы. Городской сумасшедший – едва одетый, босой, в три ночи идет неизвестно куда. Поневоле обратишь внимание. Аллея дальше была совсем темной, я дошел до какой-то площадки и остановился. Откуда я знаю, где они сейчас могут быть? Двое верхом, весь парк, а то и весь город в их распоряжении. Мне ни за что их не найти. Да и надо ли? Хочу ли я видеть то, что увижу? Смогу ли? Сил не было даже на то, чтобы просто прогуливаться по парку. На лавках сидеть тоже не хотелось. Я сошел с дороги в сторону и увидел небольшую детскую площадку с парой качелей и песочницей. Подошел ближе, не давая себе отчета в том, куда иду, провел рукой по железным поручням. Как во сне ступил на шаткий круг карусели и перебросил ногу через ближайшую фигурку какого-то животного. Очень хотелось скрутиться в клубок, согнуться, спрятаться, как улитке закрыться в своем домике и никогда оттуда не высовываться. Я положил руки на подставку и опустил на них голову, скрючившись, подняв колени к подмышкам, закрывая глаза. Так как будто было легче. Но едва темнота опустилась не только снаружи, но и внутри, перед глазами поплыли картинки. Даже не картинки – фильм. Яркий, четкий, последовательный, с хорошо видимыми деталями. И даже то, что я хорошо знал, откуда мое воображение так извращено подобным, не мешало мне относить картинки к совсем другим людям. Год назад, когда Север уехал на каникулы проведать свою мать, я остался в цирке и откровенно скучал. От той же самой скуки ввалился в гости к своему крестному, Сириусу. Именно ввалился, потому что каникулы крестный начал отмечать уж очень бурно – по моему приходу мне отдали ключи от заваленной хламом и бутылками квартиры и оставили одного почти на сутки. Решив, что не судьба мне на ближайшее время обзавестись чьим-то обществом, я включил телевизор и придвинул к себе тарелку с остатками чипсов. Но то ли канал я включил не тот, то ли dvd-шник стоял на паузе, но в тот вечер мои достаточно невинные мозги были изрядно засорены отборной гей-порнухой. Как это все относилось к крестному, и почему в приводе стоял именно этот диск, я старался не задумываться. Но фильм, а точнее разрозненные недлинные сюжеты посмотрел от начала до конца, то изумленно охая, то потрясенно морщась, а то и разглядывая картинки на остановленном видео с открытым ртом и гулом в голове от сумасшедшего возбуждения. Что я тогда понял, так это то, что любовь бывает разной. Именно любовь, потому что кроме подстегивавших юношеские гормоны сцен откровенного разврата я замечал и нежность, искусность, с которой двое мужчин могли общаться между собой на этом уровне отношений. То, что кроме банального перепиха в таких взаимодействиях мужчин бывают еще и весьма изысканные ласки, поцелуи, потрясающее ощущение растворения в другом человеке, которое светилось в глазах, стало для меня откровением. Именно один из этих сюжетов в точности прокручивался сейчас перед моими глазами, только уже с участием других, гораздо более значимых для меня лиц. Куда можно исчезнуть в холодном ночном осеннем парке двоим едва одетым мужчинам? Сколько займет круг на лошади по парку? Ну десять, пятнадцать минут. Их не было уже гораздо дольше. Дорога к цирку была одна, если бы они вернулись, я бы увидел их, услышал цокот копыт в ночной тиши. Но их не было. Логика моя находила только один ответ. А перед внутренним взглядом рисовалось подтверждение: мирно пасущаяся лошадь, лужайка в глубине парка, освещаемая только светом звезд и отблесками фонарей с аллеи, алая рабочая попона Бетси, брошенная на все еще достаточно зеленую траву и двое разгоряченных, полуодетых мужчин, предающихся ласкам под сенью раскидистых деревьев. Я старательно отгонял от себя продолжение, но фильм было не остановить. Все подробности фильма рисовались с другими телами, другими лицами. Все прокручивалось перед глазами в деталях: лежащий на алом покрывале Север, полуобнаженный, продрогший, открытый, и склонившийся над ним Мик, ласкающий губами его шею, касающийся языком краешка холодного, чуть покрасневшего уха, вбирающий в рот мочку, заставляющий Севера дышать глубоко и жадно… Я приподнял голову и опустил ее на руки. Снова поднял и ткнулся лбом в холодную имитацию руля, туда, где нужно было ребенку держаться руками. Цокота копыт по-прежнему не было слышно. По спине гулял сквозняк из щели между стойкой карусели и каким-то пультом управления, стоящим прямо на площадке. Меня колотило, руки тряслись, зубы выбивали дробь, и я как заведенный бился лбом в холодный затылок игрушечного животного. Все происходящее казалось глупым, нелепым сном. Ну где они? Куда можно деться в ночном городе? Куда можно было отправиться посреди ночи? Мозг работал на удивление четко, память подкидывала детали и мелочи: Север не станет кататься раздетым долго, тем более не разрешит это делать Мику. Сегодня нам выступать, а невыспавшимся Север на площадку не выйдет. Значит, что-то случилось. Либо что-то здорово нарушило его планы. Какое-то происшествие? Или просто банальная похоть?.. Вспоминая картинку у купола, руки Мика на щиколотке Севера, голодный взгляд, которым он буквально облизывал моего напарника, я склонялся ко второму. «А вдруг действительно что-то случилось?! Что я, как идиот, думаю только об одном? Хуже Мика, ей-богу!» Я вскочил так резко, что едва не вывихнул колено, зацепившись за широкие выступающие кольца зверя – подставки для ног. «Что я тут сижу? Быть может, они все же вернулись? Идиот, Поттер! Сидишь здесь, мерзнешь и рисуешь себе картинки!» Я выскочил на аллею, оглянулся вперед, назад, и опрометью бросился в сторону цирка. Как далеко я, однако, зашел! Пока добежал обратно, вспотел весь! Несся пулей по гравиевой дорожке, по асфальту, срезая углы. Добежал до того места, откуда вышел, нырнул между кустами. Вот он купол. Все так же тихо качается фонарь, спящая собака тявкнула на меня для порядка, но удостоверившись в том, что это свой, улеглась спать снова. Судя по всему, их не было. Они не возвращались. Черт! Я тенью скользнул к нашему вагончику, успокаивая дыхание. Если они все же внутри, объяснять, какого черта я так дышу и где я был, придется очень долго. Поднялся по ступенькам, открыл дверь. То, что никто не вернулся, чувствовалось даже в самом воздухе. Никого. Вагончик пуст и тих. Их не было здесь. Склонившись и упершись ладонями в колени, я дышал глубоко и часто, раздумывая о том, стоит ли кому-то сообщить о произошедшем? Вдруг действительно случилось что-то, и я буду до конца жизни считать себя виновным только потому, что никого не поставил в известность? Я опустился на край кровати, взял футболку и с наслаждением натянул ее на себя, согреваясь, кутаясь в тонкую, но теплую ткань. Что с ними могло произойти? Или все же… Или все же я наивный идиот, обманутый своим врагом и самым любимым человеком? Что мне делать? Как мне смотреть им обоим в глаза, если утром выяснится, что ничего страшного не произошло? Страшного для всех. Мое самое страшное будет выглядеть совсем по-другому. Сколько их уже нет? Полчаса? Сорок минут? Да, не меньше. Когда я выходил, было в районе трех. Сейчас без пятнадцати четыре. Сорок пять минут! Сорок пять долбанных минут в холодном ночном парке почти незнакомого города! Что можно делать? Я со стоном упал на кровать. Закрыл глаза, прижал ладони к лицу, издавая сдавленный до предела, задушенный то ли крик, то ли вой. Картинки пошли снова, стоило мне погрузиться в свою собственную темноту. Голова Севера откинута в сторону, шея беззащитно открыта, напряжена, волосы взмокли, прилипли к ключицам. Грудь вздымается тяжело и медленно, короткие темные волоски в центре в капельках пота, запавший живот дышит, подрагивая под легкими касаниями пальцев. Взлетают и опускаются руки, покрытые упругими рельефными венами, будто стекавшими как попало потоками меда по краю банки – каждый в свою сторону, переплетаясь и расходясь снова – обнимая и прижимая к себе. Жар тела в ночном прохладном воздухе кажется обжигающим, дыхание паром вырывается изо рта, дрожат ресницы и пальцы, приоткрываются губы, горячий язык обводит каждый дюйм сладкой от выступившего пота плоти, слизывая чужое возбуждение… Я размахнулся, ударил кулаком в стену и коротко рвано вскрикнул. Сил больше не было ни на что. Ничего с ними не случилось! Я знаю, я чувствую! С ними все наоборот слишком хорошо! Замахнувшись снова, я вдруг замер и прислушался. Цокот копыт, тихий разговор. Это они! Боже милостивый, это они! Они вернулись! С ними все нормально! Никто не ищет помощи, не врывается в вагончик, никто никого не зовет! Они просто вернулись. Ровно через час. Они вернулись обратно… Бетси нетерпеливо цокала по площадке, разговор то затухал, то слышался более отчетливо, но слов я разобрать не мог. Вскинувшись, я сбросил футболку и дернул штору, загораживая свою кровать от остального мира. Что можно делать на площадке? Прощальный жаркий поцелуй? Почему они не идут сюда? Почему не возвращаются в постели? Я прислушивался с таким тщанием, что в ушах звенело. Наконец цокот копыт стал глуше. Трава. Тихий звон защелки. Стойло. Смех. Чей? Шаги. Вибрация легкой приставной металлической лестницы, тихий разговор на ступеньках. Они что, не могут оторваться друг от друга, я не пойму?! Открылась дверь. Я лежу с широко распахнутыми глазами, внимая каждому звуку, до дрожи боясь, что кому-то из них хватит духу заглянуть ко мне, удостовериться, что я сплю. – Только тихо. Гарри спит. Заходи, закрывай дверь тихонько. Уже четыре утра. – Северус. – Хорошо. – Мик. – Черт, придется ложиться так. Душевая закрыта ночью, не помоешься до утра. – Хреново. – Да. Ну уж в тазике плескаться я точно не буду. – Я тоже. Утром вымоемся. Давай спать. Я с ног валюсь. – Еще бы! Тихий смех. До меня долетают запахи ночи, смятой травы, лошади, легкого пота, осенней прохлады и чужой тайны. Я вдыхаю их, едва сдерживаясь, чтобы не взвыть. – Мы где-то с час назад выехали! Я и не заметил! – Еще бы ты заметил! Согрелся хоть? – Смеешься? Ты меня так разогрел, что на неделю хватит! – Гляди не простынь. Холодно. Сегодня программа вечером. – Ну мне-то не работать. Это ты ложись. Не выспишься. – Постараюсь днем прилечь. Ты меня вымотал. – Извини за руку. Так вышло. Я не хотел. – Пустяки. Заживет. Главное, сегодня отработать нормально. А ты на массаж к Люцу сходи. Обязательно. Кажется, я тебе здорово спину потянул. – Да уж, потянул – так потянул. Твой Люц этот не поймет откуда у меня столько синяков. Да еще и свежих. – Ну у меня не меньше. Нужно ж тебе было так отбиваться! Смешок. Легкий стук и шорох чего-то маленького по полу. «Кто-то в кого-то кинул орехом», – быстро сообразил я. – А ты хотел, чтобы я сразу сдался? Не тут-то было! – Ну ты сам предложил! – Не предложил, а не сдержался! Ладно, хорош. Давай спать. – Я уже сплю. Пару секунд тишина. Скрип кровати Мика. – Север? – М? –Спасибо тебе! Ты лучший! – Спи давай! Шорох затихает, проходит минут двадцать. Я все также лежу, как кукла, с ровными вытянутыми ногами и руками вдоль тела. Глаза, широко распахнуты, остановившийся взгляд устремлен в потолок. Я не могу прийти в себя, я не могу поверить. И я не знаю, абсолютно не знаю, как мне жить дальше. Как утром я посмотрю им обоим в глаза. Они спят. В вагончике слышно только сопение Мика и ровное глубокое дыхание Северуса. Я вздрагиваю, когда часовая стрелка, словно зацепившись о секундную, щелкает оглушительно громко. Встаю, отодвигаю занавеску. Мик свернулся в своей кровати калачиком, натянув одеяло почти до подбородка. Север же напротив разлегся на спине, закинув руку за голову, вольготно, будто после массажа, сбросив одеяло на пол. Я подошел и замер над ним, разглядывая до боли знакомое тело, кажущееся в предрассветном неверном свете голубоватым. Влажные у шеи волосы запутались и сбились, словно от ветра, грудь блестела от проступившего пота, на коже чуть выше соска темнел кровоподтек, на предплечье и бедре – еще два. Я жадно вдохнул запах, окружавший его, задыхаясь от ставшего поперек горла комка. Наклонился, поднимая одеяло, и мягко накрыл его им, укутывая ступни, пыльные от хождения босиком. «Спи. Тебе было хорошо, и я рад за тебя. Кто я тебе, чтобы осуждать? Какое право я имею лезть в твою жизнь? Спи, сегодня будет новый день. Не бойся, я никуда не денусь. Спи… родной…» _________________________________ Усталость все же дала о себе знать, и под утро я заснул беспокойным глубоким сном. Проснулся уже, когда ожил город, зашумели автомобили. Приподнялся на кровати на локтях и выглянул из-за шторы. Севера и Мика не было. Я снова был один. Упал назад на кровать и закрыл глаза. Вставать не хотелось. Жить не хотелось. Смотреть на всех, видеть их двоих не хотелось. В груди словно что-то заледенело, застыло. Я не смогу показать им, что я все знаю. Не смогу увидеть виноватое лицо Севера и триумф в глазах Мика. Просто не смогу вытерпеть, пока Север, подозревая, будет забрасывать меня вопросами, вытягивая из меня подробности, а Мик будет слушать все это и откровенно насмехаться. А значит… Значит, мне нужно надеть на лицо вечную беззаботную улыбку. Просто глупо и радостно встречать наступивший день. «Работаем, Поттер. Улыбаемся. Зрителю чихать, что ты чувствуешь. Зритель не должен знать о том, что ты едва стоишь на ногах. Зритель должен видеть только одно – твою широкую счастливую улыбку. Работаем, Поттер, работаем!» Я натянул на лицо улыбку и поклонился, будто перед залом. Против воли, привычно, как на манеже, когда от усталости хотелось просто упасть и не подниматься. Встал и прошел к зеркалу. «Улыбайся, улыбайся. Что бы ни было на душе. Ты клоун, ты паяц, ты цирковой, а значит – засунь свои амбиции себе в одно место и работай до конца сезона!» Я вытащил из шкафа темные рабочие лосины и узкую футболку. Будем работать. У нас еще две недели до каникул. Будем работать. «То, что ты имел до сегодняшней ночи, ты потерял. У тебя есть еще что-то важное в жизни? Есть еще что-то, что имеет для тебя значение? Нет? Так будь добр, выкладывайся так, чтобы ни одна цирковая собака не заподозрила, что ты внутри уже пуст и высосан как сырое яйцо». – Проснулся? Ну даешь! Продрых все утро! Я оборачиваюсь и коротко кошусь на вошедшего Севера. Натягиваю на лицо улыбку, киваю. – Сегодня же праздник. День рождения Артура. Вечером накроем стол, посидим все вместе. «Не хочу. Не могу. Оставьте меня одного. Ну пожа-а-а-алуйста!» – Ага. Он садится на край кровати, мажет руку мазью из тюбика. А я не представляю, как сейчас обернусь и посмотрю на него. Я не смогу. Он сразу ощутит, что что-то изменилось. Нельзя, нельзя. «Улыбка, Поттер. Руку в сторону, пальцы вместе, изящный жест, проведи рукой перед залом, встань в комплимент. Тебе овации нужны? Или ты просто отработал и ушел? Улыбайся!» Я растягиваю губы в улыбке и оборачиваюсь. – Хорошо. Я пойду поработаю в купол. Север косится на меня удивленно. Я сжимаю руки в кулаки и смотрю ему в лицо. Ни тени смущения, ни сомнения во взгляде. Выдержан и спокоен, как всегда. «Как я раньше не замечал, насколько он владеет собой? Он же прекрасно скрывает все свои эмоции. По его лицу невозможно ничего прочесть. Что ты хотел увидеть? Раскаяние? Вину? Не смеши меня! Он прекрасно держит лицо! Ты ничего на нем не прочтешь!» – Пойдешь работать утром? – Ну да. А что? – Да нет, ничего. Сегодня суббота, там ко многим родня прикатила. Не дождутся каникул. – Ясно. Я киваю и двигаю ко входу. – Гарри? Замираю в дверях, не оборачиваюсь. Жду. – Ты не простыл? Ты бледный. – Да нет, с чего ты взял? – Все нормально? Пальцы на ручке двери белые, как мел. «Держаться, держаться. Если ты сорвешься сейчас, лучше никому не будет. Бросишься или к нему или прочь отсюда. Соберись, держи себя в руках!» – Ну да. А че? Что-то не так? – Да нет. Все нормально. – Ок. Тогда пойду порепетирую, пока купол никто не занял. Выхожу, оглядываю площадку перед вагончиками. Действительно, ко многим приехали сегодня. До Рождества – всего ничего, многие магазины уже выставили в витринах елки, леденцы, украсили помещение лентами и еловыми лапами. Джинни разговаривает со Стэном у дальнего вагончика, я приветственно машу им рукой, проходя мимо. Молли несет из вагончика-кухни какую-то кастрюлю, Фил провожает меня внимательным взглядом и тут же переключается на подошедшего Артура. – Артур, с днем рождения! – кричу я, складывая руки над головой в приветственном пожатии. – Спасибо, Гарри! Вдруг перед самым куполом я замечаю нечто необычное – человек на инвалидной коляске. Узкое аскетичное лицо, хищный профиль, цепкий взгляд. Рядом навытяжку стоит Мик. Человек ругает его. Это понятно даже без слов, по выражению лиц обоих. Мик настолько не похож на себя обычного, что я невольно задерживаю на нем взгляд. Обычно гордый собой, смеющийся, открытый для всех, он выглядит провинившимся первоклассником, старательно прячущим руки за спиной, не спускающим взгляда с лица говорящего с ним человека. Ему явно неловко, он то и дело пытается отвлечь человека, заставить его замолчать, но тому все равно. Он машет рукой перед собой, указывая на вагончики, купол. По выражению лиц я читаю, что мужчина на коляске недоволен всем этим, в его взгляде ясно видится презрительное отношение к нам всем, к цирку вообще. Но Мик всеми силами пытается держаться, не разрешать мужчине разговаривать слишком громко. То и дело касается его, ловит его руку, пытается обратить его внимание на что-то другое, отвлечь от созерцания купола. Я останавливаюсь у края тента и наблюдаю. В конце концов Мик все же избавляется от своего недовольного собеседника и того увозит прочь другой мужчина. Я вижу дорогую машину, стоящую у выхода из парка. Мик разворачивается и стремительно уходит прочь, но мужчина вновь подзывает его к себе. Нехотя он возвращается, что-то коротко говорит человеку на коляске, наклоняется и целует его в щеку, но тот презрительно отворачивается. Когда его все же увозят, Мик долго машет вслед и возвращается к нашему вагончику с понуро опущенной головой. Я репетирую в куполе. Один. Я понемногу привыкаю быть один. Да, Северус прав. Я не могу вечно быть рядом с ним. Я не могу быть с ним. Сегодняшняя ночь очень четко дала мне возможность понять прописную истину – я пришел в этот мир один, я проживу один и уйду один. Можно иметь друзей, можно иметь любимого учителя, можно жить среди шумного балагана, и все равно быть одному. Парю в воздухе, зависая вниз головой, свешиваюсь с трапеции, безвольно опуская руки, качаюсь, позволяя своему миру переворачиваться с ног на голову. Какая разница? Больше, чем этой ночью, он уже все равно не перевернется. Сейчас хотелось без напоминаний делать то, что Север делать меня зачастую заставлял. Может быть, потому, что уже вряд ли заставит. Вспоминались его замечания, вспоминалось все, чего он от меня добивался. А я ведь помню. Помню все до мельчайших деталей. Просто раньше он был в моей жизни, он был моим, это было навсегда, а потому можно было схалтурить, где-то недоделать, не послушаться. Сделать лишь то, что самому хотелось. Столько раз, сколько хотелось. Сейчас же не сам Северус стоял надо мной, а та иллюзия счастья и свободы, которую он дарил мне своим присутствием. Я опустился на веревке из-под купола и сложился пополам на манеже, вытянув руки к одной ноге и отведя другую назад. Я сложился пополам, я умер, я сейчас умер под этим куполом. Но оваций не последует. Я умер только для себя одного. Мой единственный неизменный зритель этой ночью разрезал ночное бархатное небо, как разрезает наш темный купол нарисованная молния – пополам. Не поднимаясь, я утыкаюсь носом в ткань своих лосин и вдыхаю знакомый запах манежа, сладкой ваты, пыли и чуть-чуть – одеколона Мика. Им пропахли мои вещи, лежавшие в шкафу рядом с его. У меня снова это. Снова я не могу дышать. Видимо, Северус недооценил влияние этой ситуации на меня. Я воспринял все гораздо глубже, чем он мог подумать. Я снова перестал дышать, я снова заледенел внутри. Противное мерзкое чувство неполноценности, сознание того, что ты в чем-то оказался хуже, что тебе предпочли кого-то другого, заливало внутренности соленой вязкой слизью. В ней не хотелось барахтаться, в ней тонули мысли и тухла ярость. Временами очень хотелось следить, мешать, влезать не в свое дело, вламываться не вовремя, только бы видеть, контролировать, знать в любой момент, как и какими словами, какими касаниями рушится мое счастье. Делать назло и улыбаться, улыбаться… Но я тут же задавал себе один-единственный вопрос: «Назло кому?» И ответив сам себе – «Северусу», сникал, запихивал в себя свое желание мстительно вмешиваться, выставлял руки вперед ладонями от себя, сдаваясь, подтверждая, что в моих руках оружия нет, отходя в сторону с низко опущенной головой. Ему я ни за что на свете не причиню вреда. – Изображаешь умирающего лебедя, Поттер? Ну почему нельзя просто исчезнуть, раствориться, не видеть наглых блестящих глаза Мика, его самодовольной ухмылки? Я медленно поднимаюсь, наслаждаясь приятным напряжением в мышцах, на него не смотрю. – Соня. Проспал все утро! Я с трудом сдерживаю в себе ответное: «Зато ты полночи кувыркался на травке, да?», меня позу, растягивая уже другие мышцы. Он не унимается, обходя меня по кругу. Как коршун кружит над добычей. Хотя скорее уж как койот над падалью. Убил меня более крупный и более хищный зверь. – Если бы не начали шуметь на площадке, до обеда бы спал, да? Я рывком поджимаю ноги и сажусь, обнимая колени руками. Миг терплю, потом все же взвиваюсь пружиной, встаю. Смотрю ему прямо в лицо. – Ты все не угомонишься, да? Тебе мало перепало? Не наелся? По подбородку еще не течет? Он смотрит на меня пристально, сузив глаза. Видимо никак не может разобраться, с чего это меня так несет. – Ты мог хотя бы синяков на нем не оставлять? – выплевываю я сквозь зубы с таким бешенством, что он невольно дергается. Мгновение молчит, изучая мое лицо, потом медленно переносит вес с одной ноги на другую и насмешливо морщится: – Ну и что? – А то, что ему сегодня на ножах работать! Ты прекрасно знаешь, что он в этом номере сбрасывает рубашку! Какой у него вид будет? Как мальчишка весь в синяках! Как будто дрался в подворотне! – Ну так он же действительно… – начинает Мик, но я не даю ему сказать, подлетая ближе и приготавливаясь то ли нападать, то ли защищаться. – Тебе плевать, как он выглядит на манеже, а мне нет! – ору я, наседая на него с плотно сжатыми кулаками. – Чего ты разошелся? Я что, виноват, что у него захват, как у питона? Пока не ударишь под ребра, не отпустит? Теперь моя очередь смотреть на него в немом изумлении. – И какого черта ты бил его?! Совсем крыша поехала? – Ну знаешь, Поттер, если начинаешь задыхаться, а хватку не разжать, уже как-то не до мыслей о синяках! Я отворачиваюсь и отхожу в сторону. – Что вы там творили? Что вы творили вообще? Мик хохочет, чуть не склоняясь пополам от смеха. – Да что делали? Подрались! Я пытаюсь как-то соотнести его слова с тем, что я знаю о сегодняшней ночи. Не сходится. Я не могу понять. – Возьмешь его краску для губ и наставишь ему следов от поцелуев по всему телу, чтобы синяки прикрыть! – заливается Мик. – Да пошел ты! – бурчу я. Не могу понять, что же все-таки было прошлой ночью. Ведь они точно были вместе. Но как к этому относится драка? – Ну если не хочешь, я сам поставлю! Он хохочет, но меня словно сносит волной бешенства. Едва звучит фраза, я уже с разбегу толкаю его на манеж и вцепляюсь руками в горло. – Тебе мало? Ты мало получил этой ночью?! – Прекратите немедленно! Гарри, Микаэль! В стороны я сказал! Я поднимаю голову, позволяя Мику сбросить меня с себя, и встречаюсь взглядом с Северусом.