Небо пополам

Он даже не говорит ничего, подходя ближе и становясь надо мной, лежащим на полу на манеже. Мик на пятках сидит рядом. Сейчас мы словно два щенка, подравшиеся в пыли за сахарную кость и замершие в удивлении при появлении взрослого пса. Это так унизительно и неприятно, что я не могу взглянуть Северу в глаза. Я снова подвел его. Снова сцепился с Миком. У него же никаких нервов не хватит! Сейчас я действительно как тот щенок, которого раз за разом терпеливо относят за шкирку назад в корзинку, подальше от опасности, и который снова и снова вылезает из нее в поисках приключений на свой поджатый от испуга хвост. Прикрываю руками лицо, сжимаю пальцы, процарапывая ими по лбу, щекам. Ну что он может мне сказать? Что ему еще говорить? – Это был твой отец? – он переводит взгляд на Мика, и тот неожиданно отворачивается. Молчит, выжидает какое-то время, нехотя кивает. – Ты-то откуда… – бросает сквозь зубы, словно пойманный на чем-то, прячет глаза. – Я перед своим так же навытяжку стоял. Мик косится на Севера, но, видимо, не найдя насмешки ни в его глазах, ни в словах, коротко кивает и встает на ноги. – Микаэль, выйди из купола, пожалуйста, – неожиданно произносит Северус. Во мне все сжимается. Я не хочу сейчас оставаться с ним наедине! – Но Север… – Выйди. Из. Купола, – повторяет он и, глядя на вытянувшуюся физиономию Мика, добавляет. – Пожалуйста. Мик недовольно разворачивается и выходит за приподнятый форганг. Я провожаю его взглядом, отчаянно желая последовать за ним. – Гарри, – Север стоит на манеже, широко расставив ноги и сложив руки на груди. Я лежу на спине, все так же наполовину закрывая лицо руками. Он смотрит поверх меня куда-то на край барьера. – Объясни мне, пожалуйста, какого черта я каждый раз… Я взвиваюсь на ноги и отхожу в сторону. – Пожалуйста, оставь меня… – бормочу я под нос, не решаясь набраться наглости и вылететь из купола, пока он говорит со мной. – Поттер, я с тобой разговариваю! Я отворачиваюсь спиной, тоже складываю руки на груди и опускаю голову. Я не хочу никого видеть, ни его, ни Мика. Оставьте меня в покое! – Ты можешь мне объяснить… – Север подходит сзади и кладет руку мне на плечо. Я сбрасываю ее, уворачиваюсь, отхожу в сторону. – Я не хочу ничего объяснять. У меня болит голова. Оставь меня одного. Я заниматься пришел. Ты мешаешь. – С каких пор я мешаю тебе в куполе? – в его голосе послышался металл. Приближаясь, он охватывает мое предплечье прохладными пальцами, разворачивая меня к себе. Я пытаюсь вырваться, но он сжимает пальцы крепче, удерживая меня, ставит перед собой и согнутым пальцем приподнимает мне подбородок. Я принципиально смотрю в сторону, от преломленного яркого света на пестрых полотнищах тезы слепит глаза, но я не перевожу взгляда на его лицо. – Поттер, что за истерики, объясни мне на милость? Ты артист или ты сюда покривляться пришел? Может, тебе роль приелась? Может, амплуа поменять? Может, вместо Арчи коверным выйдешь? Я снова дергаю руку, но он не отпускает. – Мы с тобой работали с разными людьми, Гарри. Я с другими партнерами, ты с другими учителями. Разное бывало. Нравится тебе человек или нет, если он выполняет свою роль, если его приняли на работу, как приняли тебя, значит будь добр – находи человеческие способы выяснения отношений. Что это за детство? Сколько тебе? Летом будет восемнадцать! Ведешь себя, как сопливый стажер! У Артура трехлетки лучше себя ведут, чем ты! Что за постоянные драки, объясни мне? Я насупился, глядя в сторону. Что мне нужно ему сказать? Что у меня кровь в жилах закипает, едва я слышу слова Мика о нем? Что я не могу ни о чем думать, кроме того, что было в парке прошлой ночью? – Я не пойму, ты работать не хочешь? Тебе надоело? Ты хочешь вылететь отсюда? – Да! Да! Хочу! Я хочу влететь! Да! Хочу! – заорал я, дергаясь из его рук. Он внезапно отпускает меня, и я бегу к выходу из купола. – Поттер, стой! Он выскакивает следом за мной, а я припускаю бегом и удаляюсь по аллее. Но Север тоже не лыком шит. Срезает угол и хватает меня за руку. – Прекрати это детство в конце концов! Нам сегодня работать, уже через каких-то четыре часа, а ты взвинчен до предела! Может, все же объяснишься? Подозреваю, что дело тут уже не в Мике, да? Я смотрю в сторону. Пытаюсь подобрать слова, но они отчаянно не хотят складываться в более-менее нормальные фразы. Выходят какие-то надуманные, детские обвинения. – Я не знаю, кому мне верить… – наконец решаюсь начать я. – Север! Север! Там тебя Фил ищет! – к нам бежит Стэн. Ну вот и конец разговору. – Скажи ему, что ты не нашел меня! – бросает Север, продолжая держать меня за руку и не сводя с моего лица тяжелого внимательного взгляда. – Он срочно ищет, Север! Твой телефон не отвечает. Звонили ему. Что-то насчет твоей матери. Кажется, она в больнице! Север резко оглядывается назад, и я ощущаю, как его пальцы вокруг моей руки разжимаются. – Что? – хриплым шепотом спрашивает он, хотя Стэн с такого расстояния никак не смог бы его услышать. Медленно опускает голову и переводит на меня потрясенный взгляд. На его побелевшее лицо мне тяжело смотреть. «Кроме всего прочего, еще я здесь! Мало ему проблем! Прости, Север!» – Мы поговорим с тобой чуть позже! – он тычет в меня пальцем, спиной вперед отходя по алее назад к цирку. – Обещай мне не натворить глупостей! Я киваю. Ну уж нет, сейчас ему остается еще только за меня нервничать! Он убегает, а я стою посреди аллеи, глядя на площадку, где расположился шатер. Все такое крошечное, все будто игрушечное. Вагончики, машины, клетки с животными, пестрые полосы тента, пасущиеся пони, снующие туда-сюда собаки. Игрушечный, кукольный мир, отчерченный загородками и яркими флажками от всей Вселенной, будто скрытый прозрачным стеклянным колпаком – видеть можно, проникнуть нельзя. И нешуточные, совсем не игрушечные страсти, эмоции, боль. Я отворачиваюсь и бреду по аллее прочь. Север не появляется до самых пяти часов пополудни. Мы выходим на парад-алле без него. Не скажу, что это просто катастрофа – Фил иногда смеется, что артиста с основными номерами, на которого идет зритель, вообще на первом нашем приветственном шествии показывать не стоит. Пусть народ понервничает – где он, что с ним? Готовится? Будет ли вообще? – … дрессированные пуделя и голуби, хождение по канату, акробатические номера, опаснейший трюк с метанием ножей в живого человека… – громогласно вещает конферансье, а я иду вокруг арены с приветственно поднятой вверх правой рукой и задыхаюсь от тяжести в груди. Узкий облегающий костюм, голубой с золотом, будто кокон. Так тяжело, так несвободно. Я удерживаю на губах счастливую улыбку и только за опустившимся форгом даю себе возможность вздохнуть. – Север приехал? – пристаю я ко всем. На меня смотрят с удивлением – каждый знает последовательность номеров, знает, за кем он выйдет на манеж. Каждый видит затылок впередистоящего и чувствует дыхание того, что позади. Что будет в перерывах между первым и вторым, знает разве что Фил. – Фил, Север приехал? Я подбегаю к директору, выдерживаю несколько высокомерный взгляд через очки, распрямляю руки, широко растопыривая пальцы в стороны: «Ну же?!» – Я еще не видел его! Не желая больше разговаривать, он отворачивается, а я тут же жадно хватаю ртом воздух: как в тех дешевых пафосных фильмах, которые мы любили смотреть в детстве, навстречу мне медленно идет человек в черном с серебром костюме, с белой маской грима на лице, обведенным черным ртом, темными глазами со стрелками – лучами в четыре стороны. Идет медленно, проходя сквозь туман, который почему-то не на манеже, который почему-то на улице. В его руках – красная роза, волосы рвет ветер, а я смотрю и не могу оторвать взгляда. – Север, слава Богу! Я подхожу ближе, замечаю усталость и грусть в его глазах, кладу пальцы на предплечье. – Ну что там, Север? Как дела? – Фил отклоняется назад из-за завесы, пытаясь продолжать следить за действом, не упустить последовательности выхода артистов. Север тяжело вздыхает, опускает руку с розой. Склоняет голову, произносит очень глухо и тяжело: – Инсульт. Я дергаюсь, закусывая губу, свожу брови на переносице, пытаясь поймать выражение его лица. – Это серьезно? Как она? Он кивает, будто прося не расспрашивать его сейчас. – Состояние стабильное. В больнице. Плевать на все. Черт, плевать на весь мир. Ему плохо. Я касаюсь рукой его плеча, он смотрит себе под ноги. Балетные выпархивают из-за кулис, и по его лицу пробегают яркие огни снопосвета. Он вскидывает голову и смотрит туда, на манеж. А я смотрю на его профиль. – Как ты? – почти одними губами. – Тебе же на канат сейчас. Он коротко кивает. Я скольжу рукой по его плечу, обжигая пальцы о его горячую кожу, кладу их на ключицу, легонько сжимаю. Он знает, что я хочу сказать. Машет головой. – Север, давай. Ты нервничаешь. Я мягко тяну его за руку, усаживаю на толстое перевернутое полено и становлюсь за спиной. Он склоняет голову, позволяя мне убрать в сторону его волосы, и я легко вожу пальцами по его плечам, массируя, рисуя на спине, очень мягко разминая плечи, шею. Какая-то девушка посматривает на нас заинтересованно, отходя с сигаретой к деревьям, и я невольно улыбаюсь: « Да, это внутренний мир цирка. Забавно, да?» Двор почти погружен в сумерки начинающегося вечера, и от обилия резко возникающих огней из шатра глазам становится больно. – Север, ты в норме? Сейчас тебе выходить. Он кивает, я почему-то киваю тоже, ловя взглядом желто-малиновые зайчики на стеклах очков Фила. Он громкой музыки мы почти не слышим друг друга, скорее читая по губам или наклоняясь друг к другу. – А сейчас… – конферансье делает затяжную паузу, и освещение в куполе тухнет. – Головокружительные трюки на канате! Я провожаю его, оглаживая руками вдоль тела, затянутого в блестящий черный костюм, сбрасывая прочь напряжение и нервозность. Он быстро теряется во тьме, а я занимаю свое место у лонжи. ____________________________ Он идет по канату, приковывая к себе внимание толпы, скользит, делает повороты, сальто, танцует в воздухе. Я смотрю снизу вверх, наблюдая за каждым его движением. «У тебя все получится. Ты лучший. Ты мастер. Тебя ничто не собьет с ритма. Ничто не помешает. Иди. Я позабочусь об этом». С другой стороны у входа за кулисы становится Мик, так же жадно следящий за тонкой черной фигурой на канате. Я встречаюсь с ним взглядом, и он поднимает вверх большой палец, указывая в сторону каната. Я не отвечаю. Мне все равно, что было у него с Севером, проведут ли они отпуск вместе. Мне сейчас все равно. Север – мой, на другом конце натянутой веревки. Я словно обнимаю его за талию, проводя над пропастью. Он мой, и я ощущаю его, я чувствую каждый толчок его сердца, каждый взмах руки. Девушки в костюмах бабочек танцуют на манеже, пытаются взлететь, машут крыльями. Я гляжу, как завороженный, будто в первый раз вижу. Одна из них замечает чудака, человека на тонкой проволоке, показывает на него другим, и они все тянут к нему руки-крылья. Я улыбаюсь, в кровь будто вкачали сумасшедшую дозу счастья. Мне хорошо, и я ощущаю себя невесомым, поднимаемым вверх, на канат вместе с одной из бабочек. Парю в воздухе, под куполом, приближаясь к Северусу, к нашим собственным небесам. Девушка опускается в центр каната, удерживаемая на тросе еще одной лонжей. Северу предстоит прыжок, и я заранее замираю, когда второй помощник приспускает страховку бабочки. Почему я всегда улыбаюсь во весь рот, когда Северус достает ниоткуда розу, когда протягивает ее девушке, когда звучит романтичная нежная музыка? Я глупый и наивный, я верю в то, что мои крылья тоже когда-то раскинутся за моей спиной, когда он вот так подойдет ко мне… Девушка принимает розу, я замираю в ожидании. Момент икс. Барабанная дробь. Полная тишина. Зал застыл. Север прыгает… … И опускается на канат по другую сторону. Я ловлю, страхую, но он все прекрасно делает сам. Миг, когда лонжа натянута, почти неощутим. Он прекрасен! Я, как обычно, ему не нужен. Он великолепно выполняет трюк! Руки заняты, я не могу аплодировать, но душа поет! Я счастлив за него, я даже растопыриваю пальцы свободной руки, ловя баланс в воздухе вместе с ним, когда он продолжает свой путь по канату. Девушка подносит розу к лицу, вдыхает ее запах, и ее крылья распрямляются в луче прожектора. Свободная и счастливая, она летит вниз, касаясь своих подруг, чтобы вместе с ними взлететь под купол снова… Я наконец отпускаю лонжу, чтобы аплодировать вместе с залом. Север скользит по канату вниз в луче прожектора, вокруг него опускаются, садятся и распрямляют крылья бабочки. Он стоит один посреди буйства красок и ярких крыльев, в черном облегающем костюме, поблескивающем серебром в луче прожектора, и медленно обводит зал поднятой над головой вытянутой рукой, собирая овации, дышит глубоко и ровно. Я вижу, как приподнимается его грудь, как чуть подрагивают пальцы свободной руки, как блестят от пота виски, и закрываю глаза. Для меня он сейчас стоит на пьедестале, высоко-высоко над всеми, где-то внизу зрители скандируют «браво», льются потоки аплодисментов, а он блестит серебром в луче прожектора, и ему никогда не будет равных! Девушки поднимаются, вскидывают руки, ловя восхищенные взгляды зрителей и аплодисменты. Та, что была с ним на канате, подходит ближе к Северу, и они обнимают друг друга вокруг талии, продолжая махать зрителям. Я счастлив, это просто нечто потрясающее! Бабочки, порхая, вылетают за кулисы, выходит Север, и я тут же следую за ним. – Это потрясающе, Северус! Я каждый раз забываю, как это красиво! Он чуть смущенно улыбается, кивает, и тут же тянет меня в сторону. – Пойдем! Мы идем к нашему вагончику, поднимаемся по ступенькам, и он прикрывает за нами дверь. Времени не так много. Нужно переодеться для следующего номера. – Как ты вообще, Север? Что будет с мамой? – я сбрасываю футболку и джинсы, достаю из шкафа одежду для нас обоих – одинаковые белые романтические рубашки с завязками на груди, черные расшитые серебряными узорами брюки. – Я пока ничего не знаю. После работы нужно будет сразу ехать туда. Я потрясенно охаю. – Ты хочешь, чтобы я поехал с тобой? – я тяну на себя брюки, он уже застегивает молнию. – Еще чего! – восклицает он, принимая из моих рук рубашку, натягивая ее на себя. – Тебе не место там! Это больница, Гарри. Больные старики – зрелище не очень приятное. – Я был с тобой в больнице! – И туда тебе тоже не следовало соваться! Но то был я, напарник, это хотя бы как-то объясняет, а сейчас… Мы становимся друг напротив друга, застегивая рубашки и завязывая шнурки один на другом, синхронно, не наклоняясь, не глядя на себя, чтобы все сидело, как влитое. – Тебе нужны деньги? – Нет. У меня есть. – Если что, ты знаешь, где мои. Бери, не спрашивая. В любое время. – Хорошо. Пока обхожусь. Мы поправляем друг на друге кружева и придирчиво осматриваем со всех сторон. Вроде бы все, как нужно. Стоим напротив друг друга, рассматривая один другого, как собственное отражение в зеркале. Он вдруг переводит взгляд на прикрытую дверь, прислушивается. — Где Микаэль? Ты знаешь? — Последний раз я видел его у кулис, он помогал с твоим номером. «Мы все стояли и восхищались тобой. Ты это, конечно же, чувствовал». — Прекрасно, — он обхватывает пальцами мои руки почти у локтей, держит крепко и смотрит мне в глаза. — Гарри, я думаю, тебе есть, что мне сказать. Со времени появления Микаэля ты сам не свой. Разве это первый раз, когда приходится делить с кем-то жилье? Что происходит? Я не могу тебя понять! Я пытаюсь убрать руки, но он не отпускает меня. Я понимаю, что не отпустит, пока я не скажу ему хотя бы что-то. — Не надо, Север. Не сейчас, пожалуйста… — Именно сейчас, Гарри. Вечером я уеду, я не останусь на финальный выход, не приеду ночевать. Сейчас, Гарри. Мне через десять-пятнадцать минут бросать в тебя ножи. А ты дрожишь… Я тяжело сглатываю и отворачиваюсь. Он продолжает буравить меня взглядом. Но повернуть мое лицо к себе не пытается. Просто молча ждет, пока я скажу сам. Дает мне свободу. — Ты говоришь… я был с тобой в больнице… ты напарник, это хоть как-то объясняет мое присутствие там… — Да. И что? Я молчу. Молчу очень долго. Потом вдруг набираю воздуха в грудь и поворачиваюсь, глядя ему в лицо с вызовом. — Неужели ты думаешь, что я поехал за тобой в больницу только потому, что ты мой напарник?! Он смотрит на меня, смотрит внимательно и пристально, и по его лицу пробегает нечто вроде легкой судороги, будто хорошо скрываемая боль, которую превозмогаешь, счастливо улыбаясь на манеже. Нехотя он отпускает мои руки, отходит в сторону, с усилием проводит ладонью по волосам. Я смотрю, как он скрещивает руки на груди и становится напротив окна, глядя на вечерний парк. — Гарри… Мы с тобой договорились. Однажды и навсегда. Слово «мы» будет существовать только на манеже. Здесь, в нашей комнате, в нашей жизни, есть «я» и «ты». Не больше, Гарри. — Но Север… — я делаю шаг к нему, но сейчас мне просто страшно коснуться его, перегнуть палку, настоять на своем. — Гарри, — он вздыхает тяжело и судорожно, будто говорить ему невероятно больно, — мы с тобой уже столько раз обсуждали это! — он отводит в сторону руку и его пальцы так крепко сжимаются в кулак, что костяшки белеют в свете уличного фонаря, — я не могу… Я не могу разрешить тебе так ошибаться. — Я не ошибаюсь! — Ты ошибаешься. Очень давно. И я виноват в том, что позволил этому произойти. Я не имел никакого морального права разрешать тебе жить иллюзиями, я не остановил тебя когда-то, обманул сам себя. Поверил в то, что ничего страшного в этом нет. Что мы просто хорошо понимаем друг друга, что мы так давно вместе… — Северус… — я подхожу и кладу руки на его спину. Он горячий. Он дрожит, как в ознобе, но кожа обжигает жаром. — Пойми же, наконец, что я не ошибаюсь. Я не умею философствовать как ты, я сердцем ощущаю. И я не ошибаюсь. Мне не найти человека, который был бы для меня дороже тебя… Он поворачивает голову в сторону, и я вижу его профиль. Белое лицо с обведенными темным губами, нарисованной улыбкой. Он зажмуривается, так плотно, что мне становится не по себе. — Быть может, ты прав. Я не могу сказать тебе: «Нет, это неправда». Но это не меняет сути, Гарри. Ты можешь прекрасно ощущать меня… Он вдруг сгибается пополам и опирается вытянутыми руками о подлокотник дивана. — Черт, Гарри… Я потрясенно замираю рядом. Такое впечатление, что из него сейчас выдернули кол, ось, которая держала в пространстве куклу-клоуна с нарисованным лицом. Мне на миг кажется, что он сейчас обмякнет, опустится на колени на пол, сложится, как марионетка в старый, пахнущий нафталином ящик. — Боже, Север, прости меня! Тебе сейчас и без меня… Прости! Я не хотел мучить тебя! — я кидаюсь к нему, пытаясь придержать его, не дать потерять опору, и он судорожно сжимает мою руку. — Ничего, ничего, — он явно решил, что напугал меня, — все нормально! — Давай не будем сейчас об этом! Тебе не до того! У тебя и так проблем выше крыши. Еще я тут мешаю! Он выпрямляется и машет головой. — Я слишком много думал об этом, — говорит он, грустно усмехаясь, — чтобы не начать соглашаться с тобой. Ты тоже слишком много для меня значишь. Поэтому нет никакого «я мешаю», понимаешь? Самая главная проблема, которую нам нужно решать вместе — вот здесь! — он кладет мне руку на грудь, прикрывая пальцами гулко бьющееся сердце. Я комкано киваю. Когда он говорит мне такие слова, я просто перестаю нормально воспринимать себя, как нечто цельное. Здравый смысл уже не существует как понятие. — Мы слишком много значим друг для друга. И поэтому счастье и спокойствие одного — главная цель второго. Понимаешь? У меня собственное понятие счастья, и оно с общечеловеческим не совпадает. Ты же знаешь меня, я никогда нормальным не был. Он смеется, глухо, нервно. Я делаю движение шеей, поджимая губы. Какая мне разница, где грань этой нормальности, если это касается его? — Не перекрывай мне воздух, пожалуйста. Моя цель — сделать тебя счастливым, я дышу этой мыслью. Не забирай у меня этот воздух, прошу тебя. Мне нечем будет дышать. Я прижимаю руку к груди. Мне тоже уже нечем дышать. И с каждым днем становится все тяжелее. — То есть вся проблема в том, что ты ревнуешь меня к Микаэлю? Так выходит? В этом вся причина? Ни один из тех, кто жил с нами за все время, что мы работаем в цирке, не посягал на меня? Не оказывал мне знаки внимания. Микаэль делает это очень активно. Так? Я опустил голову, не зная, что мне сказать. Не высмеет ли он мое детское чувство собственничества, не выругает сейчас за нерабочее отношение к партнеру? — Гарри, я прав? — он подходит, заглядывая мне в лицо. — Проблема в этом? Поэтому ты постоянно сталкиваешься с ним? Из-за этого ваши драки? Я поднимаю голову и смотрю ему в глаза. — Север, ответь мне на один вопрос. Он вновь скрещивает руки на груди. Приподнимает подбородок. Я жду, когда он спросит сам. — Говори. — Это правда… — начинаю я, не в силах закончить фразу на одном дыхании, — правда, что ты поедешь с ним в горы? Что ты проведешь отпуск с ним? Он хмыкает. Я молчу. Хмыкает еще раз. Коротко беззвучно смеется, машет головой, будто не веря себе. — Это он тебе сказал? Я уже не в силах ничего говорить. Молча киваю и жду. — И давно он тебе такое сказал? Я машу головой. Да какая разница — когда? — Я ему тогда бровь разбил… Север поджимает губы и откидывает назад волосы. — И ты поверил… Я бросаю на него короткий резкий взгляд. «А чего мне было ему не верить?» — Ты еще не понял, что это за человек? Ты не видишь, что он специально тебя провоцирует? Он прекрасно понимает твои чувства ко мне — а ты и не пытаешься ни скрыть их, ни бороться с ними — и вовсю этим пользуется! — Значит, это неправда? Дверь приоткрывается и на пороге появляется Мик. — Что неправда? Конечно, неправда! Мой король, ваш выход! А вы еще в вагончике! — насмешливо кланяется он. Север проходит мимо меня, сверля мой профиль долгим тяжелым взглядом. Я иду следом, а в голове крутится одна мысль: «Он не сказал нет, он не сказал, что Мик врет…» В куполе освещение уже погашено. Нас объявили. Вокруг манежа в темноте уже стоят девушки лицом к зрителям, наша очередь появиться в луче прожектора и исполнить самый опасный, согласно афише, трюк в программе нашего цирка. Музыка замолкает, на смену ей, медленно усиливаясь, появляется другой ритм — стук сердца. Сильнее и сильнее. Мы становимся в центр манежа, спина к спине, сцепляем руки, переплетаем пальцы. Стук сердца становится все сильнее, зал замирает. Луч прожектора падает вниз, окружая нас ярким кольцом света. За его границами уже ничего не видно, во тьме вокруг нас уже ничего нет. Мы стоим, опустив головы и широко расставив ноги. Мгновение — и музыка снова взрывает зал, купол освещается яркими лучами. Девушки начинают танцевать, мы стоим неподвижно, ожидая, когда начнется действо. Я скольжу взглядом по темным рядам зрителей. Никто из них не знает, что творилось пару минут назад за кулисами, кто стоит перед ними сейчас, как мы связаны и одновременно далеки, одетые практически одинаково, такие похожие и такие разные. Девушки, танцуя, приближаются к нам. Двое берут за руки Северуса, двое — меня, и разводят в разные стороны. Меня ставят к большому деревянному планшету, его, не разворачивая ко мне лицом, подводят к другому краю барьера, прямо напротив входа для зрителей. Одна из девушек поворачивает к себе мое лицо, заставляя смотреть на себя, проводит рукой по плечу, подхватывает мою руку и прикрепляет ремешками к щиту. Отходит, и я провожаю ее взглядом. Вторая делает то же самое с другой рукой. Не прекращая танцевать, они меняются местами и застегивают ремешки на моих щиколотках. Все. Я связан и неподвижен. Конферансье просит нервных и впечатлительных выйти из зала. Я легонько улыбаюсь краем губ. Напряжение зрителей ощутимо, как прикосновения прохладных пальцев к коже. Пространство под куполом погружается в полумрак, и только Север со стоящей перед ним девушкой ярко освещен лучом прожектора. Танцуя, девушка расстегивает на нем рубашку и Север рывком сбрасывает ее прочь, оставаясь в одних расшитых серебром облегающих брюках. Девушка прикрывает ему глаза ладонью и поворачивает лицом ко мне. Зал потрясенно перешептывается. Мне кажется, что в тишине слышно, как стучит мое сердце. Я поднимаю взгляд на Севера и вздрагиваю. Его тонкая фигура сейчас подсвечена лучом со спины, я почти не вижу его лица, вокруг него только ореол из яркого света, бьющего мне в лицо, вокруг — тьма и тишина. Я смотрю только вперед, туда, где стоит он. «Ты так и не сказал мне «нет», Северус. Ты так не сказал мне, что Мик врал. Ты не успел? Или ты не можешь сказать этого?» Музыка вновь сменяется ритмичными ударами сердца. Мне внезапно становится тяжело дышать. То тяжелое, сдавливающее грудь, накатывает снова. Но теперь я связан, я распят. Передо мной только круг света, фигура Северуса, окруженная ореолом, и больше ничего. Он принимает из рук девушки тонкие черные перчатки и становится на точно отмеренном расстоянии, приготавливаясь и настраиваясь на трюк, а не могу отвести взгляда от синяков на его груди и предплечье. «Северус, скажи мне, что ты не лгал! Больше ни о чем не прошу! Скажи, чтоб я поверил! Ты был с Миком этой ночью? Я пойму, я не буду тебя винить, только скажи, я хочу это знать!» Дышать все труднее, горло перехватывает комок, в груди давит, я пытаюсь успокоить себя, дышать медленнее, на счет. Три секунды — вдох, три секунды — выдох. Тяжело. Мне впервые за три года исполнения номера становится реально страшно. Чего я боюсь? Что Север промажет? Что я сейчас не смогу так же безоговорочно подставить ему свое тело, стоя распятым в пяти метрах перед ним? Что я просто не выдержу этого давления в груди, закричу, сорву ему номер? Я не знаю. Девушка подходит к нему, протягивает бархатную подушку, на которой лежат ножи. Я поднимаю подбородок, медленно моргаю, пытаясь успокоить дыхание. «Это твой ежедневный номер, Гарри. Не дури. Расслабься. Дыши. Вот так: вдох-выдох, вдох-выдох. Молодец, видишь, ты успокаиваешься. Все не так страшно». Он становится боком, широко расставляя ноги. Я смотрю на него — ничего другого в ярком свете прожекторов мне не видно. Смотрю, как медленно поднимается его грудь, как он перебрасывает в руках нож, будто примеряясь. «Север, скажи мне, пожалуйста, что он не касался тебя! Не касался так, как я видел там, на карусели, в своем фильме-кошмаре! Что ты не подставлял ему свою шею с тремя маленькими родинками сзади, у самого края волос! Скажи, что ты не его. Что ты ничей. Пусть не мой, пусть. Только не его, пожалуйста!» Он чуть приседает, отправляя нож в полет, и я чувствую, как вибрирует за моей спиной планшет. Я не имею права закрыть глаза. Не имею права. Это правило. Наше правило, которое я не могу нарушить. Я должен смотреть на него. Постоянно смотреть на него. Он поворачивается резко, одним боком, другим, два ножа врезаются рядом с моим телом, а я до боли, до рези держу открытыми глаза, считая про себя: «Три секунды — вдох, три секунды — выдох». Он бросает ножи будто лениво, нехотя, рука словно случайно выпускает их, и они ложатся вокруг меня, по обе стороны, почти у самой кожи. Черт. Такого еще не было. Я гляжу на его белое лицо, подведенные брови и губы, и жадно хватаю воздух ртом, стараясь, чтобы это не было заметно зрителям. Грудь вздымается слишком высоко, на какое-то мгновение Север замирает, смотрит на меня пристально, сузив глаза до щелок. Я не могу подвести его, не могу запороть ему номер! Я коротко моргаю: «Все нормально. Продолжай». В голове кружатся до того бредовые мысли, что я начинаю сомневаться в собственной адекватности. «Его видят полуобнаженным все, сотни глаз прикованы к его фигуре, зрители следят за каждым его движением, каждым взмахом руки. Что все эти люди видят в нем? О чем говорит его тело посторонним? Кричит о ласках и поцелуях, едва смытых утренним душем? Или о подчеркнутой закрытости для всех, которая читается в каждом движении, в каждом шаге?» Дышать становится все труднее, к страху провалить номер добавляется еще один — кажется, что во мне сейчас сломается что-то, порвется с невозможностью нормально вдохнуть, я пытаюсь понемногу шевелиться, незаметно распрямлять плечи, но, скованному по рукам и ногам, мне очень трудно хоть как-то помочь себе. «Остановить номер? Дать ему знак прекратить? Север не поймет меня! Я не смогу так унизить его! Не смогу!» Перед глазами появляются темные круги, я несколько раз моргаю, глядя в сторону, пытаюсь распрямить плечи, вдыхаю рвано, но выдох оказывается еще сложнее. Воздуха катастрофически не хватает. «Черт, я могу так отключиться. Я действительно сорву ему все. Я не выдержу». Последний нож врезается в планшет за моей спиной, и Север снова становится у края барьера. Я перевожу дыхание. Голова здорово кружится, я подаюсь вперед, насколько могу, шевелю пальцами, отвожу взгляд в сторону. Черт, лучше бы я этого не делал! Зрительские ряды, перекрываемые для меня яркими отблесками света, кружатся перед глазами, привставший мужчина как-то странно заваливается набок, мелькают яркие полосы тента. «Держать себя в руках. Очнись, Поттер! Еще не конец! Ну же, соберись! Вот тебе точка, неподвижная и четко видимая в темноте — нарисованная мишень прикреплена к мачте купола, ее хорошо видно отсюда». — А сейчас, дамы и господа, смертельный номер! Метание ножей в живую мишень с завязанными глазами! — вещает конферансье, и я не выдерживаю, на миг прикрывая глаза. Темные круги расплываются в разные стороны, от света, резанувшего по векам, едва я раскрываю их снова, будто на миг слепну. Север идет за девушкой, ведомый за руку, становится чуть ближе, принимает устойчивую статичную позу и делает знак рукой. Девушка приближается, накладывает ему на глаза темный платок, связывая концы на затылке. Север приподнимает руки, поправляет на глазах повязку, поводит головой вправо-влево. «Я не смогу. Я не выдержу. Север, я правда не могу». Голова кружится так, что меня начинает тошнить. Из тела словно вырывается какой-то вихрь и, сделав пол-оборота в моей голове, взмывает вверх, через макушку. Я жадно вдыхаю маленькие порции воздуха, я опускаю глаза и смотрю на красный манежный ковер. Он берет ножи, подбрасывает и ловит один из них в руке. Музыка затихает, сменяясь бьющей по нервам барабанной дробью. — Четыре ножа, дамы и господа! Считайте же! Считайте вслух! В зале приподнимаются, стремясь увидеть все как можно детальнее. Север прицеливается и бросает нож. — Один! — кричат зрители. Я прикрываю глаза и отдаюсь сумасшедшему вихрю головокружения. Если я не потеряю сознание прямо сейчас, я буду считать себя героем. Север бросает второй нож. Зал считает вместе с конферансье. Я не в силах считать. — Два! Вдохнуть уже просто нет сил. Чем я сейчас дышу, я уже просто не знаю. Желание вырвать руки, надавить себе на грудь, распрямить плечи до хруста в костях я давлю в себе только усилием воли. Север бросает нож. — Три! «Я не смогу. Если я сейчас не двинусь, совсем немного, я упаду. Но падать мне тоже некуда. Черт, Север, пожалуйста!» Я, как только могу, распрямляю плечи, жадно вдыхаю, насколько позволяют словно свернутые легкие… Север бросает нож. Это судорожное движение, мне не остановить его, я веду плечом, распрямляя спину, поднимая голову, и кожу тут же резко обжигает болью. Зал кричит: «Четыре», взрывается аплодисментами, но тут же я слышу рокот и возгласы испуга. На самом краю сознания понимаю — он задел меня. Немного, только кожу, но моя белоснежная рубашка, наверняка, окрасилась алым. — Не волнуйтесь! Это всего лишь трюк! Кровь бутафорская! Для привлечения зрительского внимания! Все в порядке! — смеется конферансье, разряжая обстановку. Север срывает платок и мчится ко мне. — Гарри! Я поднимаю на него взгляд, но уловить черт лица не могу. Меня отстегивают, и я тут же распрямляю плечи, вдыхая полной грудью, насколько могу. Внутри словно что-то рвется, больно. Он смотрит мое плечо, бормочет, что там буквально царапина, но кровь на рубашке очень хорошо видна. Девушки выбегают на манеж, продолжая свой танец, Север же обхватывает меня рукой вокруг талии, и я вместе с ним вскидываю руку вверх, заученно улыбаясь. За кулисы я выхожу, качаясь. Он тут же сжимает руками мои плечи, заглядывает в глаза. — Гарри! В чем дело! Что такое, черт подери? Что с тобой? Рядом маячит Мик, и я, не знаю почему, внезапно улыбаюсь ему. — Он белый как мел, Север! Его нужно уложить немедленно! Он упадет сейчас! — Что это за шутки? — громогласно рычит Фил, появляясь из-за форганга. — Что это еще за фокусы, Поттер? — Я не знаю… — бормочу я, ощущая, как плывут перед глазами яркие огни на стенах вагончиков, как земля уходит из-под ног. — Прочь! Разойдитесь! — голос Севера. Я уже едва понимаю это, чувствуя, как он легко подхватывает меня на руки. — В сторону! Меня несут куда-то, но мне все равно. Боком, щекой и коленом я ощущаю жар тела Севера. Он выскочил на улицу раздетым, из его рта вырывается пар, он что-то кричит, но я не пойму что. — Люц! Люц, чертов сукин сын! Открой! Дверь распахивается, на пороге появляется лениво зевающий блондин с гривой платиновых, тщательно расчесанных волос. — Срочно! Видишь? — Вижу! — бормочет блондин, пропуская Севера внутрь массажного вагончика. Северус укладывает меня на массажный стол. — Люц, сделаешь? — Север с надеждой смотрит на бесстрастное лицо товарища. — Ну ты же знаешь, что сделаю! — недовольно бурчит тот. Север склоняется надо мной, берет меня за руку. Я смотрю на него снизу вверх, и он снова у меня в окружении света. Теперь уже от лампочки. — Гарри, Люц все сделает. Не волнуйся. Сейчас все пройдет! Прости, мне нужно ехать в больницу, я не могу остаться! В шесть я должен быть там, а уже без пятнадцати. Ты простишь меня, мальчик мой? Он смотрит мне в глаза с такой тоской, что я едва не вою вслух. — Беги, конечно! Со мной все будет хорошо! Он кивает, но отпустить мою руку не может. Едва мои пальцы соскальзывают с его ладони, я тут же зову его обратно. Он мгновенно бросается ко мне, и я делаю ему знак нагнуться. Он склоняется, обхватывая пальцами мое плечо. Другой рукой гладит по волосам, успокаивая. — Север, прошу тебя, ради всего святого, ответь мне на один вопрос. Он смотрит мне в глаза и кивает. Я снова прошу его нагнуться. — Север… Ты… Мик и ты… Этой ночью. Там, в парке… Ты был с ним?.. Он смотрит на меня потрясенно. Хмурит брови, приоткрывает губы. — Ты имеешь в виду… — Да! — хрипло, но четко произношу я. — Ты был с ним? Он твой любовник? Север пытается смеяться от изумления, но это смех выходит комканным, нервным. — Гарри, ты… — он кладет мне руку на лоб. — У тебя жар? Ты горячий! — Север! — почти кричу я. — Скажи мне правду! Он наклоняется надо мной, опираясь локтями о стол вокруг моей головы и шепчет, чтобы ни одна живая душа не слышала его слов: — Ни он, ни кто-либо другой. Не надумывай себе ерунды! Ты видишь, к чему это приводит? Я киваю. — Север… — Мы просто разговаривали. Выясняли границы территории. Подрались, да. И все. Все, Гарри. — Северус… — Я клянусь тебе. Ты мне веришь? Я киваю. «Да, я верю! Прости, Север!» Он сжимает в своих пальцах мою руку и склоняется, целуя меня в висок. — Я прилечу к тебе, как только смогу! И мы все обсудим! Мне правда нужно бежать! Я киваю, отворачиваясь, сдерживая проступающие на глазах слезы. Он выходит, и я впервые за этот дурацкий день улыбаюсь сам себе.