Небо пополам

Люциус, безусловно, в своем деле разбирался идеально. Минут через сорок я спал безмятежным сном младенца на удобной кушетке в его вагончике, покрытый согревающей мазью и укутанный до невозможности уютным вязаным пледом. Рука была обработана и перевязана тонким бинтом, но мне не было до нее никакого дела, как и до того, казалось, что мне пришлось вынести там, у планшета на манеже. Пока Люц разминал меня, я задавался одним вопросом: не приснилось ли мне все это? Не было ли это моим кошмарным сном? Внутри все просто пело, расцветало и порхало, как те бабочки в «Крыльях любви». Север был только моим, как и всегда! Ну, пусть не совсем моим. Но Мику этой ночью ничего не перепало, в этом я сейчас был уверен на все сто. «Смешно! Как я мог вообще придумать себе такое? Мик и Север, в парке, в этой холодине! Да хоть и в тепле! Мик и Север — вместе?!» Не сдержавшись, я хмыкнул себе под нос, чем вызвал удивление на лице невозмутимого Люциуса. Сама мысль о том, что Мик всего лишь блефовал, и с отпуском, получается, и вообще во всем, заставляла меня едва не смеяться в голос. Сознавать, что в моем мире ничего не изменилось, не перевернулось с ног на голову, не потеряло ориентиры и не катится в бездну, было до того хорошо и сладко, что от удовольствия, совмещенного с телесным, я по истечении времени массажа уже почти мурчал, как сытый кот. Заснул я, по-видимому, часа на два, так как на часах в вагончике было девять вечера, когда негромкий разговор двоих заставил меня приоткрыть глаза. — Это что, до утра не подождет? — несколько недовольный голос Люциуса. — Север ему смску прислал, — Мик. — И ты ее, конечно, прочитал, — Люц мурлычет голосом Чеширского кота. — Ничего я не читал! Север в больнице. Мало ли что там случилось. Пусть Гарри смску прочитает, — Мик явно негодует. — Гарри спит. Я приподнимаюсь на локте, одеяло сползает, и я зябко повожу плечами, глядя в проход между шкафами. — Я не сплю! Мик тут же устремляется ко мне. Люциус, поправляя пояс на халате, опирается плечом о перегородку и снисходительно оглядывает нас обоих. — Север прислал тебе смску, — Мик протягивает мне телефон, не сводя взгляда с моей перебинтованной руки. — Не читал, но знаешь, что это Север прислал... — Люц, хмыкнув, исчезает за перегородкой. — Он звонил мне! Просил сходить узнать — спит Гарри или нет! Если не спит, отдать телефон! — возмущенно парирует Мик. Я беру телефон, но смс не открываю. Сокровище. Спрятать, прочитать под одеялом, когда не будет рядом ни Мика, ни Люца. Он написал мне! Он из больницы мне написал! И попросил Мика принести мне телефон! — Он в больнице? Не сказал, как дела? — По-прежнему. Ночевать не приедет, будет пока там. Сказал, что планирует вернуться завтра поздним утром. Я кивнул. «Идите уже все отсюда!» Телефон обжигал руку, как раскаленный уголь. Желание прочесть слова Севера было нестерпимым, но я непременно хотел сделать это наедине. — Как ты? — слышать от Мика подобное в свой адрес было более чем странно. Я поднял голову и коротко кивнул. — Нормально. — Труппа ошарашена. Тебя все жалеют, — я еще раз взглянул на лицо Мика. Казалось, он сейчас держит в руке диктофон, на котором его голосом записаны совершенно невозможные фразы. Не мог он такого произносить сам! Да и вид у него был какой-то непривычно подавленный. Я смущенно кивнул. Что я мог ему сказать? — Сейчас все идут к реке, на пикник. — Я знаю. Передай Артуру мои извинения. Я не смогу. Мик кивнул, обводя взглядом плед на мне, бинт на руке и оборачиваясь к появившемуся в проеме двери Люциусу. — Хорошо. Тогда до утра! — Ага. Пока! Я тут же снова накрылся пледом, сжимая в руке телефон. Люциус понял, что ему здесь делать нечего, и ушел на свою половину. Я остался в массажной зоне вагончика один. Часы напротив мерно тикали в тишине, на улице шумели, что-то пели и перекрикивались, а я натянул плед на голову и нырнул еще глубже в свой кокон. Покусывая губу от нетерпения, взглянул на экран и чуть не присвистнул. Смсок было три. Я открыл первую и улыбнулся. В сообщениях Севера обращений не было никогда. «Как я понимаю, это был далеко не первый раз, когда я сослепу причинил тебе боль. Нужно хоть иногда смотреть по сторонам, чтобы понять, что чувства, которые ты не можешь принять, могут задушить того, кто их испытывает». Я перечитал текст два раза и опустил телефон с выражением невероятного удивления на лице. Чтобы Север... Чтобы Север признавался в том, что он был слеп... Признавался перед своим учеником... Открыл вторую, и брови тут же поползли вверх от еще большего изумления. «Нужно иметь смелость, чтобы признаться в том, что учитель из тебя никудышный. И что твой ученик давно превзошел тебя. А так же мудрость, чтобы понять, что не только учитель учит ученика, но и ученик — учителя». Нет, положительно Север перепрыгнул через себя самого. Что же так его потрясло? Мое терпение? Тяжелый период, который ему пришлось сейчас переживать? Я открыл третью смску и ощутил, как полыхают щеки. «Если ты не разочаровался во мне окончательно, я постараюсь постигнуть все эти истины вместе с тобой. Прости мне мою слепоту и эгоизм». Черт. Черт, черт, черт! Север просил прощения! Север сам просил у меня прощения! Смущенный, с горящими огнем щеками, я высунулся из-под одеяла и мечтательно уставился на часы. Стрелки двигались то медленно, то на удивление быстро. Не имея сил поверить, я еще несколько раз перечитал смски, особенно последнюю, и успокоился только, когда выучил их наизусть. Положив телефон на подушку возле себя, я снова погрузился в теплый уютный кокон восстанавливающего сна. Проснулся я утром от восхитительного запаха кофе. Я кофе не пил, но запах не мог не сразить наповал. Я потянул носом и принюхался. Кажется, даже с карамелью. Ммммм... Привстал на локте и с наслаждением потянулся. Люциус стоял в проходе между шкафами вагончика и взирал на меня с блуждающей улыбкой на губах. — И как самочувствие, как себя ощущаешь? Я улыбнулся и сел на кушетке. Тело будто кто-то надул легким таким воздухом, хотелось парить, хотелось как следует размять все мышцы, ощутить себя в растяжке, упражнениях. Хотелось жить. — Превосходно! Люциус хмыкнул в уголок рта и накрутил на палец край пояса халата — темно-фиолетового в невообразимо ярких переплетающихся драконах. В руке он держал керамическую чашку с цветком, испускающую терпкий травяной запах. — Пахнет очень вкусно... — я кивнул в сторону чашки, не сумев разобраться, откуда именно какой запах идет и где пахнет кофе, где травяной чай. Люц оттолкнулся от перегородки и подошел ближе. — Если ты про кофе, то тебе его не видать, — он ухмыльнулся при виде разочарования на моем лице и протянул мне чашку на легкой матерчатой салфетке. — Тебе — чай. Я взял из его рук чашку и покосился на водопад длинных платиновых волос, свесившихся ему на плечо. Несколько волосков украшали темный рукав халата. Судя по всему, он только что расчесывался и приводил себя в порядок. — Спасибо! — Кофе для Севера, — мурлыкнул Люц, забирая с подставки за перегородкой высокую стеклянную чашку с темным чаем и усаживаясь на узкий мягкий диванчик, окружавший массажный стол по всему периметру вагончика. Я едва не подавился чаем. Вязкое, горькое питье согрело горло. — Север не будет пить с карамелью. Что за ... — Гадость ты хотел сказать, — Люц мечтательно уставился в окно. Я всегда впадал в легкий ступор, наблюдая за ним. Не пытаясь никого соблазнить или увлечь, Люциус тем не менее постоянно выставлял себя напоказ. Сейчас полы халата на нем разъехались, открывая узкие светлые икры переброшенных одна на другую длинных ног в мягких комнатных туфлях. Я скорчил гримасу и отвернулся. — Много ты знаешь о том, что Север будет пить... — Он скоро приедет? — я старательно вливал в себя теплое содержимое чашки, кривясь от отвращения. Больше всего мне хотелось поменяться чашками с Люцем. Его черный чай пряно пах яблоком. — Ну, судя по тому, что я понял, скоро. Я поднял на него взгляд. Что именно он имел в виду? — Думаю, примчится, как только сможет убедиться, что состояние матери стабильное. Наверняка, наймет сиделку. Ему будет очень трудно ездить туда-сюда, дежурить ночью в больнице. Ему спать надо. Канат оплошности не прощает. Я кивнул. Черт, как я об этом не подумал! Он ведь и правда не выспится! А днем Севера уложить спать почти немыслимо. Он и ночью-то бродит. — Ему бы днем поспать. Так его разве уложишь! — пожаловался я вслух. Люциус встал, забрал их моих рук чашку и прошествовал на свою половину. — А ты постарайся. И вообще, — он выглянул из-за перегородки, окинул меня взглядом прищуренных стальных глаз и буркнул, — береги его. Он только кажется железным. Я кивнул. Да уж. Северус любит играть в несгибаемого супермена. Вернее, любит им казаться. Мало кто видит его внутри. На подушке коротко тренькнул телефон. Я тут же схватил его и открыл смску. «Спишь?» Улыбка, наверное, была слишком радостной. Люциус хмыкнул и закатил глаза. — Напиши ему, что кофе готов. Я быстро наклацал : «Нет. Люц сделал кофе» и отослал, продолжая улыбаться. — Откуда ты знаешь, что это он написал? — крикнул я Люциусу, шуршащему за перегородкой. Он выглянул, окинул меня взглядом «Гарри-догадайся-с-трех попыток» и исчез снова. — Тогда я требую большую чашку и хотя бы легкий массаж плеч, — Север, бледный и уставший, появился на пороге. Я тут же перебросил все лучи своей радостной улыбки в его сторону. — Привет, Люц, — Север коротко коснулся губами щеки мужчины, получая такой же мимолетный поцелуй в ответ. Этим своим странным приветствием они меня неизменно шокировали. — Как тут у вас дела? — Нормально. Гарри, как я вижу, рвется в бой. А тебе, милый мой — спать, поесть и снова спать. — Мне работать сегодня. Есть я не буду. А кофе свой тащи! Люциус исчез за перегородкой, а я во все глаза уставился на Северуса, опустившегося рядом со мной на кушетку. Пока он убирал челку с моего лба, я разглядывал его и принюхивался. От него пахло холодным осенним воздухом, больницей, табачным дымом и смесью запахов, которые человек неизменно приносит на одежде из мест большого скопления людей. Он протянул руку и коснулся бинта на моем предплечье. Мне почему-то показалось, что он сейчас смотрит на меня, как на ребенка, смотрит глазами повзрослевшего, много видевшего человека. Ощущать это было очень тяжело, это делало его старше, это жгло мне сердце, так как причиняло ему боль и увеличивало пропасть между нами. Не столько возрастную, сколько психологическую. — Как там? — коротко спросил я, и он в ответ пожал плечами, устало, вымученно. — Ничего хорошего. Появился Люциус с крошечной чашкой кофе и Север быстро развязал пояс и сбросил с себя короткое черное кашемировое пальто. Принял из рук Люца чашку и уселся на диванчик, закатывая рукав рубашки и потирая запястье. К моему большому удивлению кофе он пригубил с удовольствием, причем даже не спросил о карамельной составляющей, чем удивил меня еще больше. — Нужно будет сегодня как-то отбиться от Фила. Этот старый самодур ни за что не разрешит Гарри сегодня не работать. — Не работать? Зачем мне не работать? Я хочу работать! Я в полной норме! — возмутился я. Север поднял руку ладонью ко мне и склонил голову. — Ну правда, Север. Я в отличной форме! Незачем сдавать меня в утиль раньше времени! Я прекрасно отработаю! — На ножи ты не выйдешь, — коротко отрубил он. — Почему? — Потому что. Я отработаю на канате, а ножи на сегодня заменим. Мы с тобой немного отдохнем от номера, потренируемся с начала, медленно войдем назад в колею… — Север, ну чего ты? Ты боишься, что я… Что у меня снова начнется это? Так нет же, ты же знаешь! Я не буду задыхаться там, вот увидишь! Северус резко взмахнул рукой, призывая меня помолчать. Поставил пустую чашку на массажный столик и расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке. — Давай закончим эту перепалку, ладно? Я поговорю с Филом. Я поджал губы и уселся на пятки на кушетке, оглядывая его с недовольством. Видимо, и правда сейчас Северус чувствовал себя ответственным как никогда, ведь в его попечении сейчас был не только я, а это заставляло его быть еще более сосредоточенным и готовым разрулить какие угодно проблемы. — Как отметили вчера? — Северус перевел взгляд на Люца, но тот только пожал плечами в ответ. — Я не участвовал. Ты знаешь — я не любитель. Север кивнул. — Если хочешь массаж, ложись сейчас. У меня еще куча дел сегодня. Не буду ждать, пока ты надумаешь, — буркнул Люц, забирая чашку и исчезая за перегородкой. — Времени немного. Давай по-легкому, — Север расстегнул рубашку, сбросил ее с плеч и кинул на диван. Я невольно ожег взглядом его спину. Люциус появился из-за загородки и внимательно всмотрелся в его лицо. — По-легкому? После бессонной ночи? Ты еще, небось, и промерз до костей. Сегодня холодно невыносимо! — Холодно, — согласился Северус, усаживаясь на небольшой стул и укладывая руки на массажный стол. — Э, нет, дорогой! Ложись давай нормально! Что это за поза воробья на ветке? — Некогда мне ложиться! Мне сегодня Гарри нужно заниматься. А я тебя знаю. Ты меня минут за пятнадцать уложишь на час-другой. Люц надменно хмыкнул. — Спать тебе придется по-любому. Об этом и речи нет. Тебе отдохнуть нужно. — Я не устал. Я переводил взгляд с одного на другого и улыбался во весь рот, наслаждаясь теплой, какой-то до удивления семейной обстановкой в вагончике. Двое, знавшие друг друга бесчисленное количество лет, разговаривали короткими фразами, примешивая в речь некоторую долю насмешливой грубости, которая часто скрывала их доверительные отношения и внимание к желаниям другого. Склонившись над Севером, положившим голову на руки, Люц прошептал, вкладывая в тон как можно больше ядовитой сладости: — С каких это пор, дорогой мой, ты стал наплевательски относиться к себе? Объясни пожалуйста, кому будет лучше, если вечером на канате тебе это все аукнется? Север уткнулся лицом в сложенные руки и в ответ распрямил средний палец, заставив меня зайтись беззвучным смехом при виде негодующей физиономии Люциуса. — Ну хорошо, пеняй на себя! — прошипел Люциус, становясь за спиной Севера. — Гарри, тебе бы тоже не мешало освежить в памяти. Конечно, не мешало бы! Это стало моей заветной мечтой с тех самых пор, когда я впервые увидел, как Люциус делает Северу массаж, как мой напарник расслабляется в его руках, как исчезает вертикальная морщинка между его вечно сведенными бровями. Желание уметь делать Северу хорошо, уметь снимать его напряжение, помогать ему после репетиций и выступлений стало задачей номер один. Именно Люц был тем, кто помогал мне в этом, так что каждое его движение было мне более чем знакомо. Как и сами руки Люца, сильные, и в то же время ласковые, которые он тщательно берег и за которыми постоянно ухаживал. Мне было немногим больше десяти, когда в ответ на мои просьбы научить делать то же самое, он сначала всучил мне в руки атлас по анатомии, заставив изучать теорию. А потом укладывал мои пальцы то поверх своих на теле Севера, то накрывал их своими руками, показывая, как нужно, с какой силой необходимо воздействовать, каким должен быть отклик чужого тела, тонус мышц и кожи. Показывал, рассказывал, сначала один прием, потом связку приемов, потом целый комплекс, потом еще и еще, на разные случаи и требования. Я кивнул. Зрелище обещало быть незабываемым. Хотя я уже давно мог делать это сам, наблюдать за работой Люца всегда было интересно. Смотреть со стороны мне нравилось не меньше, чем ощущать тело под своими пальцами. Люциус собрал в руку волосы Севера и перебросил их ему на грудь. — Сделаю тебе с тигровой сегодня, — с усмешкой произнес он, выдавливая на руку немного мази из тюбика. — Будешь пахнуть, как китайский император. Север поерзал на стуле и буркнул, не поднимая головы: — Да мне все равно. Лишь бы не как мумия фараона. Я хрюкнул в плед, а Люц тем временем нанес мазь и начал разглаживать предплечья, плечи, верхнюю часть спины, проводя круговыми скользящими движениями по блестящей от мази коже. Уже через несколько минут я не мог оторвать взгляда от прикрытых век Северуса, его расслабленного лица и чуть приоткрытых губ. Руки Люциуса, бледные, с тонкими длинными пальцами, скользили по коже, разминая, растирая, поглаживая, а я следил за каждым движением, то и дело поглядывая на лицо Севера, его подрагивающие ресницы, медленно сползающие в сторону пряди темных тяжелых волос, полусогнутые пальцы рук на массажном столике. Я это видел уже не раз, и каждый раз зрелище завораживало, будто в первый. Хотя видел я и гораздо больше. В памяти пронеслись воспоминания о нашем совместном походе в сауну года три назад. Мы пошли туда вчетвером, мужчины взяли меня с собой и я впервые присоединился к ним, как взрослый. Люциус, Северус, Артур и я. Поистине, это было испытанием для психики. Моей, конечно. Вернее сказать, это было испытание Северусом, ощущениями, воздействием одновременно нескольких составляющих — перепада температур, запахов эфирных масел, звуков, прикосновений. До этого я еще не видел Севера таким — мягким, расслабленным, покрытым блестящими капельками пота на груди и спине, блаженно прикрывшим глаза и принявшим удобную позу на деревянной ступеньке, полулежа, будто приготовившись принимать чьи-то ласки, подставлять тело чьим-то поцелуям. Я тогда не мог глаз отвести от него, наслаждаясь каждым его ленивым движением, каждым взмахом ресниц. Влажные волосы прилипали к его плечам, обнимали грудь, обвивались вокруг шеи, он то и дело отводил их в сторону, меняя позу, закидывал назад, оставляя на коже отдельные непослушные волосинки, не желавшие собираться в общий хвост. Неимоверно боясь быть застуканным за этим жадным разглядыванием, я то и дело вскидывал взгляд на остальных, удостоверяясь, что на меня никто не смотрит. Никто особо и не смотрел, а я вовсю пользовался этим, рассматривая таких разных, таких непривычно открытых людей, которых я знал и не знал одновременно. То, на что в обычной жизни я не обращал внимания, теперь казалось значимым и интересным. Трое мужчин, такие разные, до удивления разные даже в малом: лениво-чувственный, наслаждающийся отдыхом Люциус с бледной розоватой кожей, краснеющей от повышения температуры, рыжий, казалось, толстокожий, как бегемот, Артур, покрытый веснушками даже на спине, и загорелый, такой тонкий и вместе с тем жилистый, мускулистый Север. Смешение ощущений, непривычного запаха какого-то довольно навязчивого ароматического масла, горячего воздуха и странного напряжения внизу живота, которое я никак не мог успокоить, сначала вызывало во мне любопытство, потом нервозность, а потом и вовсе головокружение и тошноту. Смутно понимая, что ощущения, вызванные нахождением рядом разгоряченных, раскрепощенных и слегка осоловевших мужчин, легкий запах пота, чужих тел, взмокших волос и в особенности присутствие рядом обнаженного Северуса — запретны и не вполне нормальны для молодого парня, я испуганно озирался по сторонам, боясь, что кто-то из них заметит мое состояние, обратит внимание на обострившуюся чувствительность моей кожи, на то, как я дергался от каждого прикосновения. Причем более всего меня удивляло то, что я по-разному реагировал на каждого из них. Дружеское объятие Люциуса, рассказывавшего очередную байку, вызывало ощущение бархатного и теплого кокона, похлопывание по плечу Артура — ощущение ненормальности происходящего, будто я как минимум был пойман за какой-то разновидностью разврата, а касания Севера, мягкие, ласковые, в общем-то привычные, заставляли буквально закрывать руками собственное тело, давить горячее жжение в паху, вздрагивать и напряженно замирать от пробегавших по коже мурашек. Все это привело к тому, что я, почти убедившийся в собственной аморальности, смущенный, надышавшийся паров эфирного масла и шатающийся от появившихся перед глазами темных кругов, едва не упал в обморок, почти отключившись в объятиях Люциуса, пока тот с упоением обсуждал какую-то гимнастку из дружественного цирка. Сейчас вид расслабленного Северуса напомнил мне тот самый первый мой поход с мужчинами, и я снова поддался на эту провокацию — только поймав на себе внимательный взгляд Люца, понял, что сижу неподвижно, глядя на его руки на коже Северуса. Представив картинку, увиденную Люцем, я даже дернулся. Застывший в одной неподвижной позе, нахмуренный, с низко опущенной головой, приоткрытым ртом, глядящий тяжелым внимательным взглядом исподлобья, я действительно смахивал на завороженного. Или ненормального. Север, словно почувствовав какое-то напряжение в воздухе, внезапно заговорил глухо и медленно: — Гарри, ты не простыл? Вчера ты был горячий. Я собрался с силами, покачал головой, и только через пару секунд понял, что видеть он меня не может. Повторил уже вслух: — Нет вроде бы… — Хорошо. Нам с тобой нужно будет начать обучение с начала… Я уже не хочу спорить с ним, это наблюдение словно выжало из меня соки, опустошило меня на время. Я ощущаю себя обессилевшим, словно мне пришлось чему-то сопротивляться. Или с чем-то бороться. Люц приподнимает его, откидывает спиной себе на грудь, массирует шею, плечи, руки от локтей до плеч. Север расслаблен, наслаждается происходящим, я наблюдаю за всем этим, стараясь сбрасывать тяжесть со своего взгляда, как только ощущаю, что склоняю голову и смотрю на происходящее исподлобья. Наконец Люц все же отпускает его, набрасывает на плечи широкий мягкий плед и отправляет на диван. Север тут же присаживается рядом со мной. Я тяну носом воздух, вдыхая запах его нагретого тела, мази, легкий запах кофе с карамелью с его губ. Он отводит в сторону край своего пледа и подзывает меня к себе. Я придвигаюсь ближе, сажусь рядом с ним, и он обнимает меня за плечи. Люц хмыкает и уходит на свою половину. Мы остаемся вдвоем. Сейчас я практически в одном коконе с ним, в его объятиях, согретый теплом его тела. Мне до того уютно и хорошо, что кружится голова, и я едва сдерживаюсь, чтобы не ткнуться носом ему в шею. Как-то в мгновенье разом на плечи падает усталость последних дней, я словно только сейчас понимаю, что вынес все это только благодаря его присутствию в моей жизни. Его волосы по-прежнему немного пахнут табачным дымом и осенними кострами, я вдыхаю запах мази от его кожи и молчу. Он приподнимает мне подбородок согнутым пальцем и пытливо заглядывает в глаза. – Объясни мне на милость, как ты это все вытерпел? – он почти шепчет, в нашем с ним гнезде из пледов звуки глушатся и тонут, как в вате. Я опускаю глаза. Неловко пожимаю плечами. – Ты видел меня ночью? Когда я брал Бетси? Я коротко киваю в ответ. – Я разбудил тебя? Или Мик разбудил? Поджимаю губы. Мне неловко говорить об этом. – Никто не будил. – Ты сам проснулся? – Да. – Почему? – Я не знаю. Просто проснулся. – Увидел, что меня нет, так. И Мика, выходит, тоже нет. И придумал себе бог знает что. – Я не придумывал… Он секунду молчит, потом толкает меня к себе. Шепчет с легкой насмешкой, но я слишком хорошо знаю его тон, чтобы не понять, что он за ней прячет. – Придумал позже, когда на улицу вышел. Я молчу. Он понимает: молчу – значит выходил. – Видел, как мы разговаривали с ним, так? Киваю. – И как он сел ко мне в седло. Киваю снова. – И тут уж точно себе напридумывал. Я хмурюсь и поджимаю губы. – И, конечно, заснуть уже не смог. Ворочался в постели, пока мы не вернулись с ним обратно. Я отворачиваюсь в сторону. Как я могу сказать ему, что пошлепал босым и раздетым следом за ним по неизвестному парку посреди ночи? Он мне сейчас пальцем у виска покрутит. И будет прав. Вздыхаю. Он вновь разворачивает к себе мое лицо. – Что? Только не говори мне, что ты не вернулся в кровать… Я сглатываю, избегая смотреть ему в глаза. Он вздыхает. Тяжело, горько. – Ну зачем? Ты искал меня? Я качаю головой. Нет, не искал. – Значит, просто выходил к шатру. Ночью. Один. Я молчу. Он слишком хорошо знает меня, чтобы ему требовался мой ответ. – Гарри… – шепчет он, и прижимает меня к себе. Я все же не сдерживаюсь и тычусь носом ему в шею. Ощущаю биение жилки под горячей кожей и прикрываю глаза. – Ты знаешь – я слишком хорошо запоминаю мелочи. Я нарочно отметил, что твои шлепанцы стояли на том же месте, когда я вернулся. Значит, мы тебя не потревожили, и ты не выходил из вагончика. Только не говори мне, что ты босиком вышел… Я молчу. Он уже даже не вздыхает. Видимо, нет сил. – Из нашей двери та сторона шатра не видна. А ты видел, как Мик садился в седло… Ты выходил босиком и обходил шатер вокруг… Гарри, сейчас конец ноября. Ты с ума сошел. Ты точно не простыл? Он касается рукой моего лба, но понять тяжело. Я в коконе пледа, в его объятиях, с покрасневшими щеками. То ли простыл, то ли просто заболел. Причем, давно и на голову. – Сумасшедший… Да мне как-то все равно. Пусть сумасшедший. Если это сумасшествие – полулежать на его груди, тычась носом ему под подбородок, то я хочу быть сумасшедшим до конца своих дней. – Гарри, если хочешь, разомни Северу руки. Я так думаю, лишним это не будет, – Люциус появляется в проходе между шкафами, и я испуганно выпрямляюсь, не смея обернуться и взглянуть на него. – Хватит мне массажа на утро, – бурчит Север, но я мягко касаюсь его руки. – Давай я разомну тебе руки, правда. Мы ведь всегда этим массаж заканчивали. Север качает головой: «не нужно», а я рад чем-то занять себя, чтобы не показывать Люциусу свои пунцовые щеки. – Мы же договаривались без всего этого до конца сезона, – шепчу я, когда Люц обещает сделать нам еще по чашке чая-кофе, и исчезает снова. – Люца можно не стесняться. Люц – не Фил, – смеется Север. Мне вдруг становится так тепло-тепло от одной мысли, что можно перед кем-то не смущаться, не прятать своей нежности и быть самим собой. Еще бы весь остальной мир был бы так же лоялен! Я глажу ему руку, разминаю пальцами чуть скользкую от мази кожу и по-прежнему не могу поднять головы. Он несколько минут смотрит на меня сверху вниз и просто молчит, явно обдумывая события прошлой ночи. – Скажи мне. Только честно. Я поднимаю взгляд на уровень его груди, выше не могу. Ну не мучай меня, Север. Мне и так страшно думать о том, что я творил сутки назад. – Ты бродил по парку? Я опускаю голову еще ниже. Ну не надо, не надо… Но он почему-то не настаивает на ответе. То ли и так понял, то ли ему просто жаль мучить меня. Молчит, распрямляет пальцы, дает мне разминать свою руку, все так же смотрит на меня сверху вниз. Наконец тяжело вздыхает. Но не произносит ни слова. Я растираю ему пальцы и вижу, что он моргает подозрительно часто, вот-вот уронит голову на плечо, и боюсь спугнуть, пошевелиться. Засыпает Север обычно либо с лету, от переутомления, либо долго, не раз переворачиваясь с боку на бок. Продолжаю разминать ладонь, когда на плечо ложатся теплые пальцы Люциуса. Оборачиваюсь и смотрю на него. – Заснет. По-любому заснет. Я смущенно улыбаюсь, глядя, как Север клюет носом. На миг вскидывается, сонно оглядывает нас обоих, и Люц кивает, бросая на диван объемную подушку: – Ложись уже, упрямец. Только шею не потяни. А то весь массаж насмарку. Я смеюсь, глядя, как Север все же опускается без сил на подушку, выпутываюсь из нашего кокона и поправляю на нем плед. Ну вот, наконец-то и он отдохнет. – Пойдем чаю выпьем, – машет мне Люц, – если ты, конечно, не хочешь тоже прилечь. Какое там прилечь? Меня едва не колотит от стойкого ощущения потери – еще пару минут назад я дышал запахом его кожи, он обнимал меня за плечи, я лежал на его груди, наслаждаясь теплом его тела, и теперь вынужден дрожать от холода в одних трусах посреди вагончика. Ведь из всей моей одежды у Люца – только мой рабочий костюм. Не надевать же его сейчас. Люц вытаскивает из-под коленки Севера мой плед и набрасывает мне на плечи, бурча что-то о том, что не май на дворе. Я закутываюсь, ловлю ногами гостевые тапки и плетусь за ним на некое подобие кухни. У Люциуса вагончик гораздо больше, чем наши обычные клетушки. Половина занята массажным кабинетом, половина – его личная, где все на удивление красиво и с пользой расставлено по местам. Люц – ужасный аккуратист, за малейший непорядок, оставленный у него, заставляет едва ли не языком вылизывать весь вагончик. Я так не умею, и потому всегда ощущаю себя у него довольно скованно. То ли дело – наша лачуга на колесах. Север, конечно, любит порядок, но до педанта Люца ему далеко. Сажусь на табурет у небольшого столика и наблюдаю за тем, как Люц разливает по чашкам чай. Когда моя наполняется до краев ароматным, на этот раз обычным чаем, я подвигаю ее к себе и замираю, грея руки о ее теплые бока. Нагретая кожа ладоней источает сладковато-тягучий запах мази. Смотрю на несколько тюбиков, разложенных на столе. Пара привлекает внимание, и я подвигаю их ближе. Одна мазь с пчелиным ядом, другая – с ядом гюрзы. Люц вечно шутит, что наш Север настолько ядовит, что такие мази на него не действуют. А когда Север начинает бормотать что-то в ответ и сердиться, предлагает тому плюнуть ему на руку – дескать, все равно сильнее яда не сыщешь. Меня всегда это разговор смешит до колик. – Нелегко тебе будет, Гарри, – вдруг произносит Люциус, но на меня не смотрит, будто не он только что произнес это. Я молчу, глядя на него искоса. Если Люц начинает философствовать, его лучше не прерывать.