Небо пополам

Проходит минута, другая, но он продолжает молчать. Я решаю нарушить тишину первым. – Почему мне будет нелегко? Ты имеешь в виду Севера? Он поднимает на меня насмешливый взгляд. – А твое сердце занято еще кем-то? Я отворачиваюсь, опускаю взгляд в чашку, тушуюсь. Не привык я к такому, чтобы о моих чувствах к Северу говорили так открыто. Тогда, в больнице, слова врача задели меня за живое. «Ты любишь его…» Сейчас Люциус: «Место в твоем сердце». Неужели я настолько прозрачен, что содержимое моего сердца видно любому, кто только потрудится в него заглянуть? – Можешь не стесняться. В этом нет ничего стыдного. Мне просто жаль тебя. Ты еще так молод, и уже успел поставить на темную лошадку… Я нахмурился и коротко взглянул на него исподлобья. Люц встал и прошелся по вагончику, сполоснул свою чашку в мойке и поставил ее сушиться. Его рассеянный взгляд упал на шевелящиеся от ветра ветви высокого куста за окном. – Начиная с того, что для Севера работа куда важнее секса, и заканчивая тем, что этот чертов упрямец ни за что не позволит тебе приблизиться больше, чем на расстояние вытянутой руки. Меня словно облили ведром холодной воды. Самые тайные страхи, взращенные на извечном северусовом «ты мне только напарник» снова зашевелились внутри, как потянутые за конец свитые в тугой клубок веревки. – Почему не позволит? – не вытерпев, все же спросил я. Мысли Люциуса обо всем этом меня интересовали до крайности. Насколько я знал, он был знаком с Севером очень много лет, и мог знать о нем гораздо больше, чем кто-либо в труппе. – Потому что не позволит. Для Севера во всем этом слишком много «но», уж я знаю. Я пару минут собирался с силами. Люциус не особо делился со мной своими мыслями, разве что уж совсем разоткровенничается под бокал вина. Как вытянуть из него хотя бы пару слов об этом? Ведь нужно, черт подери, нужно! Особенно сейчас, когда Север хотя бы как-то отметил мое неровное дыхание в свой адрес. Его ночные смс действовали на меня как стакан глинтвейна на путешественника, пробродившего всю ночь в зимнем заснеженном лесу. При одной мысли о них по коже бежали мурашки, губы сами собой расходились в улыбке, и внутри становилось так тепло-тепло. – Расскажи мне… – наконец с трудом выдавил я из себя. – Я хочу хотя бы знать, почему… – Хочешь попытаться, одержать победу или умереть при попытке? – хмыкнул Люциус, но в его голосе мне послышалась скорее грусть, чем насмешка. Я кивнул. Не могу сказать, как и чем, но эти несколько слов, произнесенные нами, а скорее, гораздо большее их количество, оставшееся невысказанным, незримо связало нас обоих, совершенно разных и совершенно далеких друг от друга. То ли были у Люциуса в отношении Севера свои тайны и невысказанные претензии, то ли что-то мучило его так же, как и меня, но обсуждение нашего общего знакомого незнакомца протянуло между нами какие-то незримые связующие нити. И от этого я чувствовал себя одновременно и увереннее, имея те же незаданные вопросы, что и взрослый, достаточно умный и уверенно стоящий на ногах мужчина, и беззащитнее, потому как ему, взрослому и вполне состоявшемуся, что-то тоже, видимо, не удалось в этом направлении. В голосе Люца по моему собственному ощущению звучала некоторая грусть. – Ну, в твоем случае это как минимум твоя мать, – начал Люц. – Как ты знаешь, она и Север были друзьями много лет. Это то, что знали все. То, что знали сам Север, Лили, я и еще несколько человек – это то, что Север с самого детства был влюблен в нее. Уже только поэтому он не сможет приблизиться к тебе. У меня над головой будто смыкались тяжелые холодные воды, в которые я все глубже погружался с каждым словом Люциуса. Если здесь замешана другая, давняя любовь, и она до сих пор жива, а тем более любовь к моей матери, у меня нет ни малейшего шанса. – Он до сих пор ее любит? – скорее для самого себя произнес я вслух, пытаясь раз и навсегда уяснить для себя границы дозволенного. – Дело даже не в том любит или нет. И дело не в том, что они расстались. Дело в том, как именно это происходило... Люди, как ты знаешь, могут расставаться по-разному. Кто-то с битьём посуды и всемирным скандалом. Кто-то ци-ви-ли-зо-ван-но, – Малфой протянул это слово медленно, с кривоватой усмешкой. А я мгновенно вспомнил, как неожиданно для всех нас, такая, казалось, идеальная семейная пара Люциус-Нарцисса семьёй быть перестала. И бывшая миссис Малфой вдруг стала мадам Делакур. Но вот уже пять лет, где бы мы ни колесили, в какой бы город не заехали, раз в два-три месяца мистер Малфой проводит несколько дней в Париже – общается с сыном. Не знаю, ценит ли Драко такое постоянство, но я иногда завидую ему. Ведь до Франции не так уж далеко и вряд ли Север запретил бы мне сопровождать Люциуса в Париж. Если бы только там меня ждали! Если бы... – А кто-то, – очень холодно продолжал Малфой, – расстаётся, как Лили Эванс. Оставляя любящего человека надеяться и верить, и расхлёбывать последствия чужих поступков. Ты уже почти взрослый Гарри, должен понимать, что нельзя перекладывать на чужие плечи свои долги и обязательства. Лили не понимала этого и в восемнадцать лет, и в двадцать один, да так и не научилась. А Северус... слишком многое он ей позволял. Прощал все глупости и обиды. Всегда был готов принимать ответственность на себя. Что бы она ни делала. Даже ответственность за твою жизнь и рождение, Гарри. – За моё рождение? Но ведь Северус мне не отец! – я даже зажмурился, так мне в тот момент стало страшно. – Не отец, – в который раз подтвердил известный факт Люциус, – но именно он уговорил твою мать не делать аборт. Конечно, тогда его волновало не твоё благополучное пришествие в мир, а здоровье Лили. И всё же можешь сказать ему спасибо за то, что живёшь. Только не вслух. А не то он с меня голову снимет за эти мемуары. – Мемуары? Да вы же мне ничего не рассказываете! Никто, никогда, ничего... – мой голос неожиданно срывается, и я еле давлю всхлип. Нет, я и раньше понимал, что, скорее всего не нужен родителям, но вот так узнать, что меня могло и вовсе не быть! – Неужели нельзя объяснить нормально? – Тише, тише, – Люциус неожиданно быстро оказывается около меня, обнимает за плечи, усаживает обратно за стол. Когда это я успел вскочить? – Тише, мальчик, будешь так шуметь – проснётся Северус, и тогда я уж точно ничего объяснять не буду. Ну, успокоился, да? Да, я спокоен. Я молчу, я дышу, я верчу в руках разноцветную чашку. Я просто жду. Что мне ещё остается? – Если хочешь знать моё мнение, – Люциус все ещё обнимает меня и шепчет почти в ухо, – Лили за многие годы детской дружбы просто привыкла к Северусу. Как привыкают к любимой чашке, – идеально подстриженный ноготь щёлкнул по фарфору в моих руках, – Такая очень полезная вещь. Очень удобная, почти родная, ей рады, любуются, иногда берегут, иногда хвастаются перед гостями. Но в конце концов разбивают. Или задвигают на дальнюю полку. И ставят на стол что-то новое, модное, яркое. А твой отец, Джеймс Поттер, был весьма яркой штучкой. И стоило этому герою-спортсмену приударить за красоткой Лилс, распустить павлиний хвост, поманить в дальние страны и наобещать золотые горы, так у неё голова и закружилась. Ничего особенного, Гарри. Очень типично и очень простительно в восемнадцать лет – увлечься новым человеком. Польстится на красивую обёртку и зажигательные речи. А вот потом... Люциус вздохнул, и пошёл ставить новую порцию чая. — Почему ты называешь моего отца «спортсмен»? — слегка обиженно поинтересовался я. — Во-первых, у него такой характер был, что только победы интересовали. А во-вторых он, до того как цирком увлёкся, действительно занимался спортивной гимнастикой, даже медали какие-то получал. Могу гимнастом назвать, если хочешь. — Не хочу… — я прищурился, вглядываясь в тонкую серебристую струйку подогретой «до белых ключей» воды, что медленно проливалась сейчас сквозь уложенную в ситечко заварку. Ну вот, приехали, мой отец даже не был по-настоящему цирковым, так, какой-то «гастролёр заезжий»… — В 78-м, — продолжил Люц свой рассказ, — и Джеймс, и Северус выиграли в одном телешоу «золотой билет» — стипендию на обучение в Марселе, в лучшей из цирковых школ того времени. Вот только у нас тут очень тяжелое положение было. Различные неприятности, о которых не стоит теперь вспоминать. Да и само существование труппы было под угрозой. Закрывался тот шапито, в котором мы все тогда работали. Точнее, его выкупал новый хозяин, и своя труппа у него уже была почти набрана. В результате всех печальных событий Северус остался в Англии, Поттер отправился в Марсель. А Лили… Лили поехала во Францию с этим честолюбивым красавчиком. Северус даже как-то сумел договориться, чтоб его стипендию оформили на Эванс. Тогда это казалось разумным решением. Я подвинул к себе пустую чашку и согрел руки о ее еще теплые бока. Истории о моих родителях и Северусе всегда было слушать очень больно. — А через два года твоя мать вернулась. В депрессии и беременная. Вернулась, заметь, не к родителям, не к сестре, а к Северусу. Как будто не поссорилась с ним вдрызг перед самым отъездом. Как будто он обязан был её ждать всё это время. — Люциус поморщился и отобрал у меня чашку. — Фил, понятное дело, не хотел принимать её на работу в таком положении. Вот твоей матушке и взбрендило устроить себе преждевременные роды — там уже не тот срок был, чтоб спокойно аборт делать. Хорошо, что Север вовремя неладное заметил. Едва откачали идиотку! Северус за ней потом, как за дитём неразумным следил. Часами уговаривал, успокаивал, слёзы-сопли подтирал. Ну и, как положено, все капризы беременной выполнял. Впрочем, когда Нарси беременная была, я и сам как зайчик скакал. Только мне повезло — Нарси очень ребёнка хотела и счастлива была, что наконец получилось. Вы с Драко, можно сказать, молочные братья. У Эванс молока не было, а смеси ты почти все не переваривал. Вот Нарцисса тебя и подкармливала, — Люциус рассмеялся. — Мы, если честно, тогда очень надеялись, что Север и Лили поженятся, и всё наконец правильно станет. Всё к тому шло. — Как — поженятся? А разве мои родители не были… — Нет. Лилс тебя на фамилию Поттер записала, но женаты они ещё не были. Это только через полгода после твоего рождения случилось. Когда Сириус со своим дорогим другом Джеймсом на наши головы свалился. Блек, если ты помнишь, двоюродный брат Нарциссы. Что-то там у этих героев с контрактом после обучения не заладилось, вот они к нам и прилетели. И свадьбу сыграли и даже крестины. И милягу Сири, — Люциус поморщился, как будто съел лимон, — твоим крёстным назначили. Вот только фотографий с той грандиозной попойки у меня не сохранилось, извини. Плёнку забрали полицейские, к делу пришили. Потому что именно тогда в ресторане случился тот мордобой с поножовщиной, из-за которого твой крёстный в тюрьму загремел. Весело погуляли, ничего не скажешь! — А Северус? — при слове «поножовщина» я с ужасом представил, как Сев стоит один против Сириуса, Джеймса и ещё каких-то смутно знакомых гостей на той вечеринке. Ведь не могло же такого быть? — Северус, — тут же развеял мой кошмар Люц, — как ты понимаешь, он не жаждал на той свадьбе гулять, так что уехал домой, в Колчестер — на работе затишье перед Рождеством было. Мы бы и сами не пошли, но Нарси тоже в крёстные позвали. Вот это новость! Никогда раньше не знал, что надменная, как королева, Нарцисса — моя крёстная. Хотя, если вспомнить сколько сил она потратила, пытаясь обучить меня всякой школьной премудрости, и как всегда поздравляла меня с Днём Рождения, да и многие другие моменты моего детства… То, что я сам всегда сторонился и стеснялся её внимания и недолюбливал Драко, за то что он нытик и маменькин сыночек — это совсем другое дело. И всё равно не понимаю, почему мне никто ничего не рассказывал! Мне бы намного легче жить было. А вот теперь голова просто кругом идёт от таких поворотов. — А ещё через полгода, — голос Люциуса становился всё холодней, — Джеймс всё же подписал выгодный контракт на континенте, да и сбежал от нас, опять сманив с собой Лилс. Там, у французов, новую труппу набирали, под большой театральный проект. Мировая слава, золотые горы, брильянтовые звёзды… Мать твоя об этом давно мечтала. Ей всегда в шапито тесно было. Всё бросила и помчалась за Джеймсом. А тебя, уезжая, вручила Северусу. Раз уж он настоял на твоём существовании. Весьма характерный способ переложить на друга ответственность, а заодно обеспечить себе «запасной аэродром». Не находишь? А Север ей обещал, можно сказать поклялся, что глаз с тебя не спустит, пока она не сможет за тобой вернуться. — Она так и не вернулась тогда… — Не вернулась. Хотя как-то присылала письмо на адрес Севера. Писала, что заберет тебя, что скучает и хочет видеть своего сына. Вот только сейчас никак. У них очень плотный гастрольный график, а директор поставил жесткое условие — никаких беременностей и детей в труппе. Они одну цель преследовали — денег сколотить, да побольше. Шоу имело большой успех, можно было заработать. Я отвернулся, изучая рисунок на деревянной панели. Все это я уже слышал не раз. Про условие работать без детей, про письмо, про обещание Севера. Все уже как-то перетлело, переболело и лежало в сундуке моей памяти мучительным и тяжелым грузом. Желание поехать туда, во Францию, забрать ее назад, купить дом здесь, на родине, поселиться всем вместе, было самым горячим из всех и жгло меня бессонными ночами, днем сменяясь тягучим и унизительным чувством ненужности. Тот, для кого я действительно что-то значил, ни на мгновение не упускал меня из виду, растил меня, учил, ставил на ноги. Ну неужели за все эти годы не было никакой возможности хотя бы на каникулах повидаться со мной, узнать, как у нас дела? О матери я говорить не хотел. Бередить старые раны было слишком больно. — И как ты представляешь себе сочетание обещания фактически заменить тебе отца и возможности вместе с этим жить с тобой, как с любовником? Как ты себе это представляешь, Гарри? Я смотрел на панель, изучая трещинки и овалы на древесине. Безусловно, Люциус был прав. Только слушать его было равносильно тому, чтобы ходить босыми ногами по лезвиям. С той лишь разницей, что раны от порезов на коже зажили бы гораздо быстрее… — И даже если он все же решится нарушить свое обещание, до твоих восемнадцати он к тебе и пальцем не прикоснется, это уж точно. С умом Север еще не ссорился, да и слишком он порядочен для этого шага. Какой бы сволочью он не казался некоторым. Все тепло из груди будто сдуло холодным осенним ветром. На что я рассчитывал в самом деле? Чего я ждал? Даже если Север признает существование моих чувств, он ни за что не подойдет ко мне ближе, чем был до сегодняшнего дня. Слишком много «но» в нашей истории, слишком много… — «Любовником», — повторил я слова Люциуса. — Я, в общем-то... Говорить было как-то уж очень тяжело. Почти невыносимо. Будто я сейчас торговался с самим Люцем за право того или иного вида взаимодействия с Севером. Объяснял, что мне не нужно много. Терпимость Севера ко мне, иногда какой-то короткий поцелуй украдкой, объятие, как тогда, в вагончике, его легкие эти, мимолетные ласки, вроде касания шеи кончиком носа. Я ведь много не прошу... — Я понимаю, что ты хочешь сказать, — внезапно продолжил мою мысль Люциус. — Что ты на любовника и не претендуешь. Ты просто хочешь знать, что принадлежишь ему, а он — тебе, и что больше никто не сможет коснуться его, кроме тебя. Что вы — пара, даже если вы не вместе на людях, что об этом все будут знать и делать вид, что ничего нет. Ты хочешь знать, что где-нибудь в городе, где вас никто не знает, ты мог бы обнимать его, держать за руку, касаться его пальцев за столиком в кафе, делить с ним один коктейль на двоих и убирать крошки с его подбородка, облизывая пальцы... Я прислонился виском к панели и зажмурился, до боли стиснув зубы. Люциус сейчас парой фраз так точно описал все то, чего мне так не хватало, чем я бредил в своих беспокойных снах, о чем я мечтал, глядя на пустые лавки в сквере и парочки за столиком в кафе, что слушать это было просто физически больно. — Ты хочешь жить, зная, что есть номер Северуса в общей программе и номер Гарри, что одно без другого невозможно, что, объясняя какие-нибудь новые правила, Фил обязательно подзовет вас обоих, как пару, как единое целое. Что, отработав свой выход, ты не уйдешь отдыхать в вагончик, пока не убедишься, что его выступление прошло гладко, что ему ничего не грозит. Что, вернувшись, ты обязательно поможешь ему расстегнуть костюм и поставишь чайник для его любимого кофе. Что он не заснет, если ты крутишься в постели, обдумывая разговор с директором или новый номер, что ни у кого не возникнет вопроса, селить ли вас в один номер гостиницы, шить ли вам одинаковые костюмы и можно ли отдать тебе его недельную зарплату из общей кассы. Мне уже просто хотелось выть от слов Люца, биться виском в деревянную панель шкафа, просить его прекратить меня мучить. Слушать это все не было никаких сил. Знать, что да, именно так я хотел жить бок о бок с самым дорогим для меня человеком, и понимать, что никогда, никогда этого не будет, было настолько болезненно, что я едва удерживал в уголках глаз злые слезы разочарования. — Так я тебе скажу, мой дорогой, что вот так быть парой Северу можно будет только если он полностью примет тебя, если у него не останется ни малейших сомнений в том, что завтра ты не полюбишь другого или другую, что ты не бросишь его с разбитым сердцем, что не будет ничего и никого, способного вас разлучить. Только в таком случае можно будет слиться с ним в единое целое... Уж слишком много на нем шрамов. И на руках, и на сердце. Люц по-прежнему смотрел в окно, задумчиво потирая руку, а я давил в своей груди крик, не позволяя ему вырваться наружу, не позволяя своим чувствам вылиться в слова. «Да! Именно так! Я никогда его не оставлю! Я всегда буду рядом с ним! Я не уйду, не предам и не передумаю! Я не разлюблю и не брошу никогда!» Но все эти мои клятвы были никому не нужны, и я давал их самому себе, в который раз молча, с болезненно сжавшимся сердцем. Даже представлять это было больно. Как это — стоять за форгангом в ожидании выхода и смотреть друг на друга, молча, улыбаясь краешками губ, поправляя друг на друге костюмы, зная, что ни его, ни меня не посмеет коснуться чужая рука, перекрестить, отправляя на опасный номер, и принять обратно, каждый раз, будто в подарок... Возвращаться в вагончик так же молча, не разговаривая друг с другом, зная каждое движение наизусть, наслаждаясь каждым его взглядом, помогая ему застегнуть молнию на спине, затянуть шнуровку на рубашке, коснуться его груди в открытом вырезе и услышать взволнованный стук сердца... — Гарри... — донеслось с той стороны вагончика. — Ты тут? Я коротко взглянул на Люциуса и исчез за перегородкой. Север проснулся и сидел в коконе из пледа, взъерошенный, заспанный, какой-то до смешного похожий на оставленного висеть на крючке в чулане Пьеро со своим этим длиннющим носом и грустным взглядом. Я присел рядом, не удержался и поправил его волосы. «Я мгновение назад был так близко к тебе в своих мечтах, ты подпускал меня к себе, не таясь, ты принимал меня, и нам обоим было так хорошо...» — Мы не договорили с тобой. Я кивнул. Какая разница, как он сейчас будет относиться к моим чувствам? Есть небо, там, в вышине, такое голубое-голубое, настоящее, где облака можно пить, как кислородные коктейли, где солнце греет ладони и по пальцам быстро бегут божьи коровки. И есть рисунок, нелепая детская мазня с пожелтевшими краями, на которой небо размыто случайно упавшей каплей, солнце неправдоподобно оранжевое, а букашка — всего лишь бурая точка без краев и очертаний. И нужно довольствоваться только тем, что нарисовал сам. Еще давно когда-то, в детстве. Север вновь убирает край пледа, и я придвигаюсь ближе к нему, наслаждаясь прикосновениями к его горячему, плотному, словно он весь отлит из резины, боку. В объятиях пледа так тепло, мое плечо касается его груди, я едва не прикрываю глаза от блаженства. Вот такие редкие, очень редкие моменты близости к нему — все, что у меня будет до конца моих дней. Видение погруженного в уютную полутень кафе в бежево-коричневых тонах, где я держал его за руку, и он не стеснялся смотреть мне в глаза и касаться губами моего виска, покрывалось дымкой и меркло, уступая место нашей ежедневной реальности, где стоять в его объятиях под строгим взглядом Фила было равносильно увольнению из цирка. — Гарри, — начинает он, едва я набрасываю на себя край его пледа, свой откладывая в сторону, — я хочу, чтобы ты уяснил для себя одну очень важную вещь — я понимаю, что есть чувства, в которых ты не можешь признаться, быть может, даже самому себе. Эти чувства не дают тебе жить спокойно, из-за них ты постоянно сталкиваешься с Миком, из-за них вчера вечером случилось то, что случилось. Да, сегодня ночью я много думал об этом и все же нашел в себе силы признать их существование. Я заерзал на диване, не смея поднять на него взгляд. Разговор был уж очень важен для меня. – Не думай, что эти твои чувства я считаю не стоящими внимания, детскими, несерьезными. Слова заставили меня вздрогнуть. Я все же решился и взглянул ему в лицо. Неужто правда? Ведь именно этого я и боялся, что он считает меня ребенком, что мое трепетное влечение к нему он расценивает как простое детское упрямство. – Я слишком хорошо знаю тебя, чтобы считать поверхностным твое отношение к людям, которые для тебя дороги. Так получается, что я самый близкий тебе человек во всем твоем окружении, и именно я стал для тебя объектом этих чувств. То, насколько они сильны, и как далеко все зашло, показал вчерашний вечер. Как бы я ни бежал от этого, стараясь убедить себя, что все не так страшно, дальше себя не убежишь. Твои чувства вчера едва не задушили тебя, пока я прятался от правды. Так не может продолжаться. Он перевел на меня грустный взгляд и мягко обнял за плечи. – Пойми, я очень привязан к тебе, я очень ценю тебя, но я не смогу ответить тебе взаимностью. Я могу только принять твои чувства как подарок. Хотя это будет слишком роскошный дар, чтобы я мог принять его просто так. Зная, что не могу ответить тебе тем же, то мне нечего подарить взамен… – Мне ничего не нужно! – с жаром тут же откликнулся я. Но он только толкнул меня к себе, крепко обнимая за плечи. – Гарри, ты молодой парень, у тебя вся жизнь впереди. Любовь, человеческие отношения бывают разными, но ты не должен знать только одну любовь – без взаимности. У меня в голове крутилось столько вопросов, что от них взрывалась черепная коробка, но я не мог озвучить ни одного. Самый главный вопрос крутился на языке: « Без взаимности? Совсем? Ты совсем-совсем ничего ко мне не ощущаешь?» Видимо, я все же не выдержал, и вздохнул уж очень тяжело, потому что Север взял пальцами мой подбородок и повернул мое лицо к себе. Несколько долгих мгновений мы безотрывно смотрели друг другу в глаза. – Я не могу… – внезапно произнес он с болью в голосе. – Я знаю, Север. Ты обещал моей матери заботиться обо мне… – с большим трудом произнес я. Он как-то резко вздрогнул, отпустил мой подбородок и отвел взгляд в сторону. Разговор коснулся уж очень тяжелых для него тем. Я смотрел на него, не упавшие ему на грудь пряди волос, на горбинку на его длинном носу, опущенные ресницы и мучился одним вопросом – как? Как мне сейчас не кинуться к нему, уверяя, обещая, выпрашивая место подле него так, как я хотел? Как мне не начать клянчить душевное, внутреннее, самое важное, когда этого хотелось до зубовного скрежета, до потери всякого контроля над собой? – Север… – позвал я. Он обернулся, но взгляда не поднял. «Я причиняю ему слишком сильную боль, – внезапно понял я, – он не сможет просто меня оттолкнуть, отстранить прочь, отгородиться от меня, и не сможет дать мне никакой надежды в силу данных моей матери обещаний, в силу моего возраста и его порядочности». Я смотрел на его профиль и беззвучно кричал: «Дай мне, дай! Я ведь многого не прошу! Просто быть твоей половиной, быть тебе родным, держать тебя за руку!» Но вслух я так ничего и не произнес. Он коснулся моей руки, не поднимая взгляда, и по телу побежали мурашки. Я сжал в своей его руку: «Дай мне хотя бы себя самого, дай мне свою плоть и кровь, дай мне жар тела и бархат кожи, жадность губ и рук, и пусть еще до наступления утра ты оттолкнешь меня, я буду помнить эти ласки и поцелуи, сколько буду жив». Ощутив мое касание, он все же поднял на меня взгляд, и я заглянул в его глаза: «Не нужно ничего, не нужно. Прости меня за эту боль. Я не смею просить тебя ни о чем. Просто будь в моей жизни, пусть один взгляд на твои руки рвет мне сердце, пусть будет так. Только будь рядом». Я с силой сжал зубы, отворачиваясь в сторону. Надо только перетерпеть это. Только перетерпеть. И все снова станет по-прежнему. Но он вдруг вскочил и опустился передо мной на корточки. Сжал пальцами мои колени, глядя мне в глаза снизу вверх: – Гарри… Я в испуге уставился на него, не зная, чего ожидать. Север иногда бывал порывист, и такие моменты неизменно приводили меня в состояние ступора. – Ты самый лучший человек из всех, кого мне довелось знать, понимаешь? Будь я не связан слишком многими обещаниями, а ты взрослее, я не мог бы и желать для себя лучшего спутника жизни! Жаль, мне некуда было падать! При всем желании некуда. Он сжимал руками мои колени, вокруг сгрудились одеяла и подушки. Иначе я бы и правда упал. Слышать от Северуса такое! Смущенный и совершенно ошарашенный, я едва смог коротко улыбнуться краешками губ. – Я могу ждать, сколько будет нужно… – честное слово, я сам не ожидал от себя таких слов! Он качнул головой и вдруг уткнулся лицом мне в колени. Ей-богу, я еще никогда не видел его таким. Несмело протянув руку, я накрыл ею его волосы, проводя по ним до самой спины. – Мой король вернулся! – пропел с порога Мик, впуская в вагончик холодный ветер и запах вареной картошки. Видимо, Молли уже начала варить обед. Я вздрогнул, но не двинулся с места и не убрал руки с головы Северуса. Мик застыл на пороге, как громом пораженный. Еще бы! Картинка для него должна была нарисоваться весьма живописная: я, из одежды на мне – узкие телесного цвета трусы под рабочий костюм, с его места читай – голый, сижу на диване, закутанный в плед, Север на корточках передо мной, его голова покоится на моих коленях, руки обнимают их, и он явно не собирается менять позы. Я смотрю на Мика, прижимающего к груди ворох какой-то одежды и ощущаю себя так, словно в нашем взаимодействии двух неравных миров, двух гирь на одних весах – он меня всегда мгновенно перевешивал – на мою чашу внезапно опустилась дополнительная, весьма ощутимая тяжесть. То, что я узнал от Северуса за этот вечер и утро, подняло меня высоко над ним, сделало наше противостояние глупым и нелепым. Проходит несколько невероятно долгих мгновений, прежде чем Север поднимает голову и оборачивается. Мик настолько ошарашен увиденным, что ему даже сказать нечего. А главное – я ощущаю это в самом воздухе между нами – он понял, что я все знаю. Знаю о каждой его лжи и о каждом блефе. И это делает меня вдвойне неуязвимым. – Я принес твою одежду, – наконец произносит Мик и неловко бросает на диван вещи, в которых я узнаю свою, футболку, джинсы, куртку, – на улице сегодня очень холодно! Я киваю, благодаря. Он принес мне одежду! Он обо мне позаботился! День только начался, а уже столько потрясений! Север окидывает его спокойным взглядом, но не поднимается и не убирает рук с моих колен. – Микаэль, подожди нас снаружи, пожалуйста. Или на половине Люциуса. Нам нужно закончить разговор. Потрясенный Мик медленно разворачивается и уходит к Люцу, а я смотрю ему вслед и глупо улыбаюсь от одного этого сладкого «нам». Едва мы остаемся вдвоем, Север смотрит на меня серьезно и внимательно. – Гарри, нам сегодня предстоит нелегкий день. Только не возражай, пожалуйста. Наш номер с ножами мы начнем с начала. И ты, и я. Постепенно, медленно. Сегодня мы не будем его показывать, и завтра тоже. Думаю, недели будет достаточно, чтобы медленно и плавно вернуться к нему снова. Я открываю рот, но он поднимает вверх указательный палец, призывая меня к молчанию. – Нам обоим нужно немного прийти в себя. Тебе – забыть о чувстве удушья на манеже, мне – о том, что бросая нож, я могу ранить тебя. Он так долго и так внимательно на меня смотрит, что я только молча киваю на незаданный вопрос. Я одеваюсь, Север тоже надевает рубашку, набрасывает на себя пальто. Мне он в нем всегда так нравится, что я невольно наблюдаю за каждым его движением – ткань мягкая, с легоньким таким ворсом, очень приятная на ощупь, словно упаковывает его в мягкий кокон, обволакивает, повторяя каждый изгиб тела, укладываясь складочками на рукавах. Накручивает на шею вязаный черный узкий шарф. Горло Север всегда бережет, оно у него слабая зона – простывает он не так часто, а вот если горло начинает першить, это у него равносильно трагедии. Он и холодного никогда не пьет, хотя горячего тоже. Я могу пить кофе практически сразу, как нальют, Север же всегда сидит над своей чашкой. Скорее остывшее выпьет, чем обожжется. Он мне как-то говорил – ничто так не сбивает его сосредоточенности на канате, как ощущение першения в горле. Я же вечно бегаю без шарфа, за что часто от него получаю. – Микаэль, мы возвращаемся в вагончик. Ты идешь? В ответ не доносится ни слова, но через секунду в проходе появляется Мик, раздраженный и удивленный одновременно. Окидывает взглядом меня, Севера и молча выходит на улицу. Мы прощаемся с Люцем и выходим тоже. День действительно выдался холодным. Ветер несет обрывки листьев и травы, хлопает всем, что не привязано – флагами на мачтах, высохшими вещами на стропах, незакрытой форточкой кухонного вагончика, разноцветными флажками ограждения. Я подтягиваю повыше воротник и кошусь на идущего впереди Мика. Тот шагает так, словно сейчас июнь, и вокруг солнце и жара. Кажется, его вообще ничего на свете не тревожит. Или он ничего не замечает. В вагончик мы вносим холод, запах приближающейся зимы и напряжение. Сбросив свою куртку, Мик падает на кровать и вытягивается, глядя в потолок. Я раздеваюсь и клацаю чайником, Север медленно и задумчиво разматывает на себе шарф. – Гарри, особо не раздевайся. В шатер пойдешь в куртке. Ветер сильный. Я открываю рот, чтобы возразить – что там идти до шатра, но умолкаю. В конце концов, стоит ли возражать на каждое предложение, если о тебе заботятся? В куртке? Да хоть в шубе! Без проблем! Чай мы пьем вдвоем. Мик делает вид, что его это все не касается. На предложение согреться качает головой и смотрит в сторону. Ну нет, так нет. Мы уходим в купол, он остается лежать на своей кровати. На тренировку уходит несколько часов. Север, как никогда, терпим и сдержан. Мы начинаем все с начала, с самых азов. Я встаю к деревянному планшету, но руки и ноги остаются свободными. Проходим наше обучение заново, будто привыкаем друг к другу, пытаемся влиться в ощущения, подстроиться один к другому. В куполе появляются еще желающие что-то повторить, но мы ни на кого не обращаем внимания. В конце концов, после удачной шутки Севера, мы, смеясь, выходим наружу отдохнуть. Во дворе между тентом и вагончиками собралось прилично народу. Фил о чем-то спорил с Артуром, Стэн разговаривал с Джинни, Молли вывешивала постиранное белье, еще пара парней из нашего шоу чинили какую-то часть подставки для голубей. Увидев Фила, Север сделал ему знак рукой, и Фил нехотя развернулся и пошел к нам. Северус обнял меня за плечи и мы тоже двинулись навстречу директору. Оглядываясь по сторонам, я заметил возле вагончика Мика, который что-то набирал на телефоне и не замечал никого вокруг. – Фил, поговорить нужно, – мы подошли ближе, и директор недовольно покосился на руку Северуса на моем плече. Север заметил взгляд, но руки не убрал. – Что ты хочешь? – недовольно отозвался Фил. – Я так думаю, после вчерашнего инцидента вопрос о сегодняшнем шоу не стоит? – Не пойму, о чем ты, – Фил отвернулся в сторону, наблюдая за тем, как выводят из стойла Бетси. Разговор ему явно не нравился. – О Гарри. И о нашем номере. После того, что вчера случилось, нам нужен перерыв. Нужно все начать сначала. И Гарри, и мне. – Перерыв? – едва не вскричал Фил. – Ты шутишь? Хочешь сказать, что не собираешься сегодня выходить на ножи? Голос Фила становился тонким и противным, он с каждым словом говорил все громче, словно насмехаясь, словно Север молол несусветную чушь. – Сегодня, завтра и неделю вперед. Я отработаю на канате, но ножи мы отложим, пока… Фил внезапно развернулся, ткнул пальцем в Севера и прошипел тихо и очень раздраженно: – Знаешь что, милый мой, вы вчера с твоим драгоценным Гарри мне чуть номер не сорвали! Если бы не шутка Мэтью, зрители ушли бы в уверенности, что это была настоящая кровь! Ты думаешь, мне это нужно? Вы вообще достали меня все трое! В вас как бесы повселялись, ей-богу! Север смотрел на него спокойно, чуть склонив голову к плечу и поправляя шарф на шее. – Ты прекрасно знаешь, с чьим появлением это началось, Фил. Дело сейчас не в том, кто или что в нас повселялось. Номер в таком состоянии продолжать нельзя. Ты не вчерашний, знаешь, чем это может кончиться. Фил свирепел с каждой минутой. Его лицо становилось красным, и он едва держал себя в руках. – Я знаю то, что на тебя расписан основной номер в программе. И будь добр, выполни его сегодня, завтра и послезавтра! И на неделю вперед! На наших афишах номер с ножами выделен буквами в два фута! Что ты мне предлагаешь? Придут зрители, а я им, – он театрально поклонился, расставляя руки в стороны, – извините, номера не будет! Потому что у меня три человека между собой разобраться не могут! Север убрал руку с моего плеча и сделал шаг вперед. – Да мне плевать, что там и где написано! Ты понимаешь, что ты сейчас нас с ним в этом номере в угол загонишь! У тебя мальчишка вчера едва не отключился на манеже! А ты мне об афишах говоришь! Фил налетел на Севера как бойцовский петух. Его глаза метали молнии, рот перекосился от гнева, он то и дело тыкал пальцем в грудь значительно более высокого собеседника. – А я тебе так скажу – не будешь выходить с номером – можешь забирать свои пожитки и валить на все четыре стороны! Мне такие пироги тоже даром не сдались! Мальчишка у него чуть не отключился! А ты забыл, драгоценный мой, что я только по твоему настоянию Гарри в этот номер поставил? Ты забыл, что просил меня дать Гарри тебе напарником? Ты понимаешь, что ему семнадцать всего? Да если сегодня он не выйдет, газетчики такое раздуют! Несчастный случай в цирке! Несовершеннолетний ранен на манеже! Куда полиция смотрит? Ты меня посадить хочешь? Или платить будешь из своего кармана все штрафы и поборы? Да нас закроют завтра же, если этот скандал в прессе раздуют! Вдруг сбоку мелькнула тень, и я увидел подошедшего к нам Мика. – Я могу отработать на ножах с тобой, Север. Если нужно будет. Ты, я думаю, справишься. Дело в Гарри. Мы все трое обернулись в его сторону, и Фил с Севером одновременно воскликнули: – Номер с новым партнером в этот же день?! Фил тут же указал Мику на купол: – Иди репетируй! Мне еще твои придумки в жизнь воплощать! Кто мне обещал номер до среды сделать? Мик пожал плечами и отошел прочь, а Фил и Север продолжали смотреть друг на друга, будто два кота, готовые сцепиться в драке. – Фил, ты прекрасно знаешь, что это плохо кончится, – снова начал Север, пытаясь мягко воздействовать на директора своим бархатным низким голосом. Но не тут-то было. Фил явно был не в духе с самого утра. – Никаких изменений в программе, Северус! Не нравится – я не держу. – И ты сам отработаешь сегодня три номера, да? – с насмешкой произнес Север. Я попытался потянуть его за руку, намекая, что не стоит сейчас заводиться, тем более из-за меня, но Север тоже бывал неконтролируемо упрям. Фил скривился и развернулся, чтобы уйти, но не успел он отойти на несколько шагов, как дорогу ему тут же преградила Молли. Уперев руки в бока, она гневно воззрилась на директора. – Это так ты о сироте печешься, да? Так своих работников защищаешь? У нас всех дети, у меня самой несовершеннолетних двое. Это нас всех такое ждет? Хоть богу душу отдай у тебя на манеже, тебе все равно? Я понимаю, Фил, тебе за всю труппу думать надо, но ты же человеком будь! Фил, весь зеленый от гнева, попытался обойти ее стороной, но Молли неожиданно шустро его опередила. – Я тебе это говорю, Фил! Директор остановился, сунул руки в карманы, растопырил локти и почти зарычал. – Работники? О работниках я думаю! Только это те, кто ра-бо-та-ет, а не суёт мне нож в спину, пытаясь сорвать представление! Кто не пытается учить меня, как делать мою работу, а идёт на манеж и честно, без лени выступает, не устраивая саботаж! – Фил снова предпринял манёвр и попытался убежать влево. Но Молли быстро сдвинула в сторону оказавшегося на её пути Мика и снова заступила дорогу директору. – Это кого ты, Фил, здесь лентяями и саботажниками называешь? Северуса? Гарри? Меня? Да мы с Северусом на эту арену, с этими вот ножами выходили, когда ты только в кресло своё заполз. И скажешь все эти восемнадцать лет мы бездельничали и работать тебя учили? Да побойся Слова, Фил! Это Гарри тут работает нечестно? Мальчишка родился на этой арене, он у тебя на глазах ходить учился, а ты с ним вот так? Да что это такое? Тебе деньги дороже его жизни? Все мои дети здесь родились, ты их так же под общее колесо кинешь и скажешь "лентяи"? – Молли, уймись! Никто никого никуда не кидает! Если Гарри мальчишка, кто мне год назад доказывал, что он взрослый, всё умеет и готов к мишени встать? – ярился Фил. – А ты Люциуса спроси, если мне не веришь! Нельзя так просто закрыть глаза, когда ребенок такой стресс пережил! Пусть тебе Люциус, как врач скажет! – повысила голос Молли. К общему разговору присоединились уже и Артур, пара девчонок из балетных, Софи, семья дрессировщика и еще несколько человек. – Мальчишке нужно время дать отдохнуть! Это не дело! – высказал свое мнение Артур. – С Джинни тоже похожее было! Она месяц к лошади подойти не могла! – Позовите Люциуса! Стэн, скажи, чтоб Люц вышел! Пусть скажет как врач – можно Гарри работать или нет? Стэн тут же метнулся к массажному вагончику. – Мне все равно, кто тут что говорить будет! Вы все контракт подписывали! Ничего с Гарри страшного не приключилось! Молодой парень! Руки-ноги целы, пусть работает! Кто мне расходы покрывать будет? Ты? Или ты? – Фил подпрыгивал и поочередно тыкал пальцем то в одного, то в другого. Через пару минут Стэн прибежал обратно, а из массажного вагончика появился Люциус в теплом пальто, наброшенном на светло-голубую атласную пижаму. Едва сдерживая зевки, с откровенно скучающим выражением лица он обвел снисходительным взглядом присутствующих и закутался в пальто еще плотнее. – Люциус, – шумел народ, – ну вот ты врач. Скажи, можно Гарри работать, если у него вчера едва ли не нервный срыв был? Ты же его сам в чувство приводил. Можно ему сегодня на манеж с тем же номером? – Нельзя, – все же не удержавшись и смачно зевая в кулак, согласился Люц. – Вот и я говорю, что нельзя, – продолжала гневную тираду Молли. – А Фил считает, что Гарри и Северус должны без отдыха, без репетиций к мишени выходить! Ну где это видано? – Беспредел, – спокойно оглядывая собравшихся, заметил Люциус. И, будто решив, что совсем уж невежливо выказывать свое равнодушие к происходящему, добавил, – что ж, уважаемый директор, вам так надо подставить нас всех? Подставить Севера, как учителя и напарника, Гарри как артиста и меня, как врача, не оказавшего должную медицинскую помощь подростку. Зато программу ничто не изменит. Денег, возможно, никто не потеряет. Зрители, в любом случае, будут счастливы и довольны. Даже если на их глазах опять прольётся кровь. Так, Фил? Люциус с трудом оторвался от рассматривания своих облаченных в косметические перчатки рук, и перевел неожиданно холодный взгляд на директора. – Пойду, составлю отчёт в профсоюз о принятых мерах. На всякий случай, вдруг полицейским понадобится... Я стоял рядом с Северусом, вслушивался в его напряжённое молчание. А вокруг, как петарды летали и сшибались чьи-то возмущённые реплики, скрещивались и искрили взгляды. Директор, в ярко-зелёном пиджаке, с надутой от гнева шеей, покрасневшими щеками, расставленными в стороны локтями и вздыбленной шевелюрой, невероятно напоминал попугая-переростка, качающегося на кольце. Я задумался – ну почему, почему все уверены, что я не справлюсь, что повторится то же самое? Нет, конечно, тренировки – это важно. Как же без них? И мы могли бы уже сейчас отдохнуть и снова репетировать наш выход. А Северусу, наверно, ужасно жаль потраченного на скандал времени... Я задумался и не сразу заметил, что директор снова повернулся к нам и, глядя прямо на Северуса, шипит и тычет пальцем в мою сторону. – Если эта сирота соломенная не выйдет сегодня на арену, может валить на все четыре стороны. Уволю за несоответствие и всё! Думаете, я забыл, как мне Эванс представление сорвала? У неё, видите ли, любовь! У неё, понимаете ли, чувства! А что у этого? Тоже любовь? Пусть сначала сопли подотрёт. Уйдёте в отпуск и разбирайтесь со своими чувствами! А пока вы в моем цирке – будете работать. Или я тоже могу составить отчет, и передать куда следует! Северус резко шагнул навстречу и навис над Филом. Так они и застыли, глядя глаза в глаза. Ещё через мгновение Фил отступил, недовольно поморщился, открыл рот, чтобы что-то сказать, закрыл, щелкнул пальцами и закинул за плечо шарф, направляясь прочь. Люди расступились. И уже, отойдя на безопасное расстояние, директор добавил: – Я все сказал! Изменений в программе не будет! Да, вот так. И чтоб никаких паршивых чувств! – и, почти печатая шаг, он прошествовал в сторону купола. – Ну, да, – послышался ленивый голос Малфоя, – никаких чувств, а дышать мы скоро будем по команде "раз-два", – и Люц не спеша пошел в свой вагончик, насвистывая первый куплет "Марсельезы". Север неотрывно смотрел Филу вслед, потом резко развернулся и, не глядя на меня, быстрым шагом направился к вагончику. Я поспешил следом. Когда я вошел в вагончик, он стоял спиной ко мне у своего дивана, глядя в окно, одной рукой обнимая себя вокруг груди, другую подняв к лицу. – Север… – позвал я. Но он не обернулся, только вытянул в мою сторону руку ладонью вперед и опустил голову. Зная его, я чувствовал, что он сейчас очень напряжен. В такие моменты Север не хотел никого видеть и был подчеркнуто холоден со всеми. Несколько минут он простоял неподвижно, а я замер у двери, глядя ему в спину. Потом вдруг сделал большой шаг к столу для гримировки, гневным движением смел с него кисти, салфетки и спонжи и тяжело опустился на стул, подперев голову руками. Мне совсем не нравилось его состояние, но заговорить с ним я сейчас тоже не решался. Наконец, выждав не менее десяти минут, я все же обратился к нему: – Север, ну правда не стоит. Я отработаю. Потом еще позанимаемся с тобой. Но я вполне нормально себя чувствую. Он молчал, проводя руками по лицу от подбородка до края волос, и периодически посматривал на себя в зеркало. Потом и вовсе убрал руки на столик и уставился на себя в освещенное стекло, не отводя взгляда и смотря себе прямо в глаза. Замирая от страха быть гневно отброшенным прочь, я подошел к нему и стал за спиной. Протянул руку, коснулся спины. Он напрягся, но руки моей не сбросил. Уже одно это о многом мне сказало. Как же его поломало этой ночью! Раньше у него бы вопроса не возникло, послать ли меня подальше в момент своего едва сдерживаемого бешенства. В такие минуты было не важно, что все это ради меня и для меня. Стоило мне «влезть под руку», он тут же рявкал в ответ, отпихивая меня прочь, как неразумного щенка с дороги. Сейчас же эта терпимость и признание меня пусть не как равного, но достойного высказать свое мнение и быть к нему ближе, имеющего разрешение на то, чтобы его успокоить, меня чрезвычайно задели. Я не знал и очень боялся нащупать края этой терпимости. Видимо, произошедшее вчера вечером на манеже и то, чего мне стоило не сорвать ему номер, вытерпеть до конца, сильно на него повлияло.