Небо пополам

И ещё раз, громче, в спину уходящего к стенду Северуса: — Я не хвастал! Это он зря, у Севера слух прекрасный, сейчас вернётся и ещё приложит. — Да неужели, Микаэль? А мне кажется, про то, как тебя Гарри прошлый раз изувечил, в «Арлекине» только ослик Панч не услышал, да и то потому, что глухой, — ну так и есть, приложил! Картинка, изображающая Мика, жалующегося старенькому Панчу на меня, нехорошего, так и встала перед глазами. Я едва сдерживал смех. — Да не хвастал я, и никому не жаловался, — продолжал упорствовать Мик, — что я, не знаю, что меня тут никто не пожалеет! — А ты, значит, хочешь, чтоб тебя по-жа-ле-ли? — от весёлого тона Северуса даже у меня мурашки пошли по коже, — видишь ли, мой милый, твои ссадины и шрамы — это знаки твоих ошибок. Людям, конечно, свойственно ошибаться, дуракам — настаивать на своих ошибках, но вот хвастаться своей глупостью мужчинам, в отличие от женщин, непростительно! К тому же, помнишь басню про волка и пастушка? Может статься после всех твоих жалоб, что никто и внимания не обратит, окажись ты в настоящей опасности. — Он оборачивается ко мне: — Гарри, иди, повтори жонглирование факелами, кидай повыше. Я думаю, надо увеличить время на шесть секунд, чтоб зрители успели оценить. А потом повторим первый проход… Я вновь зажег факелы и жонглировал достаточно долго, следя за летающим в моих руках покорным пламенем, пока Север наконец, кивнул, одобряя. Оставив половинки шеста на столике, я опустился на барьер и расправил под собой мантию. Мик так никуда и не ушел, сидел и внимательно наблюдал за происходящим. Заметив, что я сел передохнуть, он жадно отпил из бутылки, подумал немного и вдруг обернулся ко мне: — А тебе нравится быть его девочкой, да? Я медленно перевел на него взгляд, не поворачиваясь. Он смотрел на меня в упор, посмеиваясь и откровенно напрашиваясь на ссору. — Я не понимаю тебя, — наконец произнес я, не глядя на него и следя за тем, как Север устанавливал над планшетом свёрнутый экран из алого шелка. — Да брось! — едва не подпрыгнул на своем месте Мик. — Все ты понимаешь! Тебе это нравится! Переодеваться для него девочкой, изображать страсть в номере, который он поставил специально для тебя. Все эти твои юбки, — он ткнул пальцем в мантию и в лежащий на манеже мой алый плащ. — Тебе нравится быть покорным, стоять на коленях, слушаться его во всем, да? А он? Может, он видит в тебе твою матушку? Вот ведь как говорит Молли — вражье семя! Любитель собрать сплетни! С кем на этот раз побеседовал? С Блеком? Я ненавижу-ненавижу-ненавижу, когда меня сравнивают с родителями! Тем более, что по делу всё равно никто ничего не говорит. Ну, почти никто! А все эти: «Ах, у тебя глаза, как у мамы…» Да какая к бесам разница, какого цвета у меня глаза и насколько лохматые волосы? Вот обреюсь налысо и всё равно буду я! Мик, похоже, всё ещё ждёт ответа, а я смотрю на него в упор и думаю о своём. Пожалуй, они очень похожи с Блеком — одинаковое бесцеремонное стремление влезть в чужую жизнь и уверенность в собственной неотразимости. Я со своим так называемым крёстным стараюсь общаться как можно меньше. Неохота слышать каждый раз фразу: «Снейп тебя испортил!» Можно подумать, тот годовалый младенец, которого Блек видел, когда-то был чем-то особенным, был лучше меня теперешнего! — Похоже, это ты не понимаешь, в чём сюжет номера, — как можно холоднее отвечаю я Мику. — Посмотри сегодня вечером внимательно. Может, сообразишь, — ещё не хватало сейчас разозлиться из-за его подначки! Что у меня — других дел нет? В этот момент в купол вошла наша ассистентка Флёр, и Север заговорил с ней о вечернем шоу. Смешно было смотреть на Севера, которому Флер едва доставала до плеча. Он так трогательно смотрел на нее сверху вниз, что я невольно улыбался, оглядывая их двоих. Через пару минут он подал мне знак подойти к планшету, и тут же махнул и Мику тоже. Тот, скрепя зубами, пошел следом за мной. — Микаэль, Гарри, возьмите вон те шарики и надуйте таких же ещё четыре штуки, — скомандовал он, что-то продолжая объяснять девушке. Та согласно кивала и указывала на планшет. Мик с показной готовностью, но с таким выражением лица, будто его сейчас заставили, как минимум, убирать лошадиный навоз, принялся надувать шарик. — Большой не делай. Пусть будут одинаковые, — я показал ему среднего размера шарик в своих руках. Он покосился на меня, завязал шарику хвостик с такой злостью, что я невольно подумал, не представляет ли он при этом веревку на моем горле, и взял следующий. Когда четыре шарика были надуты, Север подошел к нам, взял три шарика и сунул остальные Мику в руки. Повёл того к планшету и прикрепил маленькими кусочками пластыря шарики вертикально в две линии. Поставил между ними Мика — два шарика на уровне головы, руки крестом в стороны, два шарика под руками и два — на уровне бёдер. — Вот так будешь стоять, ноги — шире! — скомандовал Северус и прикрепил последний шарик между ног Мика. — Будешь стоять спокойно, не дёргаясь. Ясно? Можешь касаться пальцами края планшета. Глаза я тебе не завязываю. Смотри внимательно. Можешь считать секунды, если так будет легче. Ты падать умеешь? — На колени? — с каким-то отчаяньем воскликнул Мик. Северус, слегка прищурившись, посмотрел ему в глаза: — Вниз, вперёд, ничком. — Да умею. — Тогда, если вдруг ты действительно испугаешься, и тебе покажется, что все ножи летят именно в тебя — падай. Вниз, вперёд, ничком. Запомнил? Не вправо, не влево, не в бок с кульбитом. Только вперёд и молча. На этих словах Мик попытался обхватить себя руками, как недавно показывал Север и сдвинуть ноги, но этому, конечно, помешал шарик. Северус перехватил его руки, снова развёл в сторону и прижал к щиту. — Я сказал — стой спокойно и не ёрзай. Сейчас будет именно то, что ты хотел выполнять на манеже. Обрати внимание — я тебя даже не привязываю. И, не глядя больше на покрасневшего Мика, Север повернулся ко мне. — Гарри на позицию. С трёх метров, семь ножей. — Гарри?! Почему Гарри?! — раздался возмущённый крик. — Мы так не договаривались! Чуть отошедший в сторону Северус обернуся и вопросительно приподнял бровь. — Микаэль, похоже у тебя действительно память, как у невесты. Договаривались мы не далее чем двадцать минут назад. И в нашем договоре ничего не было о твоих возмущённых воплях. Напоминаю: мы договаривались, что ты делаешь всё, что я сочту необходимым для твоего обучения. Или ты уходишь. Ты не ушел. Тебя что-то не устраивает? — Ну почему — Гарри? Я согласен учиться у тебя, но он… — Ах, значит ты всё-таки согласен? Благодарю за доверие, — Север усмехнулся и кивнул, — изволь подтверждать свои слова делами. Гарри — мой ассистент, мой напарник и мой ученик. Тебе должны быть известны такие понятия. Гарри учится метать более пяти лет, его уровень мастерства достаточен, чтоб я доверял ему свою жизнь, — интонации Северуса явно говорили, что уж жизнь Микаэля он мне тем более доверит. «Ух, ничего себе! Это же, это… — горячая волна заплескалась в глубине груди и подкатила к горлу. Я осторожно вздохнул и наклонился. Сделал вид, что поправляю шнуровку на обуви. Мне совершенно не хотелось, чтоб Мик видел моё изумление. — Конечно, я знаю, что Северус мне доверяет, но сейчас он спокойно сказал это вслух, прямо при мне! И он сказал: «уровень мастерства»! И как теперь быть спокойным? Если сердце колотится в груди, на лице дурацкая улыбка, а руки вспотели и задрожали? Я же должен соответствовать, я же должен теперь так положить ножи, чтоб эта зараза Мик и не посмел сомневаться! Да черт с ним с Миком! Главное показать Северу, что его слова сказаны не зря!» –… А смена партнера — лучший способ познать и себя и его, — завершил, между тем, свою речь Северус. Похоже это шпилька в сторону какого-то их прошлого разговора. Разговора, при котором я не присутствовал. Вот, так теперь и будет: отголоски споров, намёки, которых я не понимаю, продолжения сказанных не мной фраз. Ещё вчера мне бы стало невыносимо горько от этого и захотелось бы взвыть и обидеться на весь свет. Странно, что сейчас я слушаю это почти снисходительно, радость всё ещё заполняет меня. Я едва сдержал ухмылку. Север в своем репертуаре ядовитой змеи. Но Мику эта перемена не понравилась от слова совсем. Он тут же сдвинулся в сторону, провожая Северуса негодующим взглядом и одновременно опасливо косясь в мою сторону — а не стукнет ли мне в голову, вот прямо сейчас, положить пару ножей в шарик между его ногами, пока Север разговаривает с Флер? — Я не хочу никого познавать. Я здесь не за этим! Мик до невозможности напоминал щенка, который вместо того, чтоб успокоится и выполнять команду, продолжает прыгать и лаять. Похоже, он просто не может остановиться. Он что — совсем ничего не понимает? Северус, отвернувшийся было от нас двоих, медленно развернулся на каблуках и сложил руки на груди. Его взгляд не сулил ничего хорошего. — Да-да, я помню — ты собрался сегодня вечером выйти работать со мной вместо такого слабого, такого растерянного Гарри… — Север тянул слова с откровенной насмешкой в голосе, а я всё-таки улыбнулся. Слышать из его уст подтверждение того, что он уж явно не считает меня ни слабым, ни растерянным, было на удивление приятно. Я даже горделиво поднял подбородок и поиграл ножами в своих руках. — Если он слабый и растерянный, пусть не бросает в меня ножи! — взвизгнул Мик. — Я не с ним собирался вечером работать! Север поднял брови. — Ты собирался ра-бо-тать, Микаэль. Или ты настолько слаб, что смена партнера на репетиции вызывает у тебя такую вот истерику? — Я не слабый! — тут же клюнул на наживку Мик. — Так докажи мне это! — Север раскинул руки в стороны и насмешливо поклонился, — покажи мне, что я сделал правильный выбор! Иначе я расторгну наше с тобой соглашение еще до конца сезона! Мик поджал губы и вновь покосился в мою сторону. Видимо, при взгляде на ножи в моих руках, он резко терял уверенность в себе. — Убери хотя бы вот этот! — Мик гневно пнул коленом шарик между своими ногами. Я едва сдержал нервный смешок. Север вновь поднял бровь, теперь уже одну. — Микаэль… Мик сжал челюсти так, что на щеках заходили желваки. Просить Севера ему было явно тяжело и унизительно. Но собственная шкура была не менее дорога. Некоторое время они смотрели друг на друга, не отрываясь, потом Север пожал плечами и с таким видом, будто делает Мику невероятное одолжение, сделал шаг в его сторону. Мик тут же поспешно протянул к нему руку ладонью вперед. — Не надо! Пусть остается на месте! Согласно склонив голову, Северус вновь повернулся к Флер. Теперь он уже стоял к нам спиной. Я все же не выдержал, отвернулся, скомкал улыбку и провел рукой по лицу. Вот чем мне всегда нравился Север, так это тем, что ему даже говорить не нужно было. Достаточно было его взгляда. Хотя сегодня он много говорил и достаточно объяснял. Впору поверить, что Мик совершенно тупой. Хотя это не так. В чём же дело? Почему он себя так ведёт? Я занял позицию, стараясь не обращать внимания на полный ненависти взгляд, которым Мик испепелял меня с ног до головы. Сосредоточился, мысленно прося всех святых, чтобы Мик действительно не вздумал дернуться, и послал первый нож в цель. Шарик рядом со щекой Мика оглушительно хлопнул. Тот, конечно, подпрыгнул на месте, но тут же набрал в легкие воздуха и повел головой в сторону, выдыхая. Ничего, ничего, привыкнешь! Следующий нож порвал шарик в клочья с другой стороны от лица. Тяжело сглотнув, Мик сжал пальцы расставленных в стороны рук и тихо выругался. Я положил следующий нож. Точно в линию под верхним ножом. Хорошо. Вот так, правильно! Теперь, не сбиваясь с ритма, ещё три! Микаэль вздрагивал, матерился, сжимал пальцы, вытирал вспотевшие ладони о стенд, но держался. На последнем, самом каверзном шарике, его терпение все же лопнуло. Коротко взглянув на Севера, он перебросил ногу через покачивающийся перед планшетом шарик и молча сделал мне знак, чтобы я бросал нож. Сжав губы в усмешке, я так же молча показал ему стать как стоял. Мик, склонив голову с видом: «Ты тупой или специально?» снова указал мне на шарик рядом с собой. Ни один из нас не произносил ни слова, не решаясь привлечь внимание Северуса. Но тот сам уловил заминку во времени и обернулся. Мик тут же воздел глаза к небу и сделал шаг в сторону. Север посмотрел на меня, поймал улыбку на моих губах, и так же молча указал Мику на планшет. Тот выругался про себя, стал на место, расставив ноги так, что я едва не подавился от смеха, увидев это, и замер, судорожно вздохнув. Я положил последний нож, и могу поклясться — Мик рванул в сторону быстрее, чем отлетели на манеж кусочки растерзанного шарика. — Гарри, репетируем с шелком, — Север приблизился, приобнимая за талию Флер, и указывая ей на место рядом со мной. Я быстро принял привычную позу и улыбнулся ассистентке, появившейся рядом со мной. — Вы его загоняли совсем, — тихо сказала она мне, указывая на Мика, — он уже мокрый весь! Я ответить не успел. Север отправил Мика стать с другой стороны планшета, объясняя, как нужно будет держать кусок шелка, который закроет меня перед следующим номером. Едва Мик и Флер стали по обе стороны и экран из ткани закрыл меня от остального мира, я тут же расстегнул и сбросил под ноги мантию и поднял руки вверх. Север занял позицию. Я мог сказать это с точностью, даже не видя его. То ощущение единства, которым я всегда упивался, сейчас будто затопило меня с головой. Мне казалось, я ощущаю каждое его движение, поворот головы. — Я сейчас его не вижу. Но я его ощущаю, — неожиданно для самого себя произношу я, не поворачиваясь к Мику, но обращаясь, безусловно, к нему, — Север ориентируется по моей обуви и кончикам пальцев над тканью. Я не могу сказать, где он и не знаю, когда именно он начнет метать. Так что сейчас я фактически слеп. Как и Север. Мик взглянул на меня так, словно я признавался ему в грядущем самоубийстве. Наши с Северусом манипуляции явно приводили его в замешательство. Первый нож со свистом прорезал ткань, вонзаясь в планшет совсем рядом со мной. Мик вздрогнул и уставился на него. Видимо, зрелище пронзающих шелк ножей его заворожило — такое увидишь не каждый день, а сбоку, вот так, стоя с тканью в руках, и вовсе мало кому дано лицезреть. Все же это чувствовалось даже в самом колебании воздуха — разница между Миком и Флер ощущалась как-то инстинктивно, словно волны. Спокойствие с одной и напряжение с другой. Я прикрыл глаза и вслушивался в ощущения, пока рядом со мной не вонзился последний нож. Новые, незнакомые вибрации. Такого еще не было. Выждав три секунды, я вспорол своим маленьким ножом приколотый к планшету шелк и родился заново, выпархивая из своего кокона на белый свет. — Хорошо двигаешься сегодня, — замечает Север, — решено, в этот раз — никаких ремней. Фил хотел от нас большое представление? Отлично! Будем играть «Hijo de la Luna». — А если Фил как в прошлый раз… скажет, что это… ну… слишком грустно для публики? — смущенно тяну я. — Пойдёт веселить публику сам, — резко отрубает Северус. — Значит мне на диск Смерти? — Да и повторим кусок с шелком. Я киваю, укладывая в голове список на вечер. — И как там Фил выражался? Никаких паршивых чувств! Только страсть. Только огонь. Только луна! — Север внезапно делает плавное движение и становится в танцевальную стойку, вскидывая руку вверх и чуть склоняя голову. Резинка слетает с его волос, и они рассыпаются по плечам, прикрывая лицо. И я, и Мик на пару мгновений застываем, глядя на этот памятник порывистости и страсти. Мик приходит в себя первым и язвительно шепчет, глядя на меня: — Рот прикрой. Слюна капает! Я отвечаю ему не менее злобным взглядом. __________________________________ Это еще то испытание – сидеть так близко, смотреть, как он наносит на лицо грим, как смотрит на себя в зеркало, проводя спонжем по коже, как подводит глаза, чуть придерживая пальцами веко. Рисует широкую клоунскую улыбку, растягивая уголки губ к самым щекам. Не знаю, что со мной сегодня, но каждое его движение – словно по оголенным нервам, как будто по содранной коже, по самому сердцу. Свесившаяся вниз рука с выпачканными в белилах пальцами обманчиво тонкая, словно граненая резкими, рублеными, мазками проступающими венами. Волосы стянуты резинкой, рассыпавшиеся по спине прядки – как тонкие пушистые веточки ковыля. При каждом его движении их словно перебирает ветер. Я пытаюсь не отвлекаться, делать себе причёску, смачиваю волосы, убирая общую свою лохматость, наношу гель. Потом Северус причешет гладко, стоя надо мной. А я, как обычно, буду млеть от удовольствия, стоит ему коснуться моих волос. – Гарри, у тебя руки чистые? – произносит он, растушевывая по лицу краску и посыпая её блёстками. – Закажи такси на вечер. Я тяжело вздыхаю. Он снова поедет в больницу. Скорее всего, будет ночевать там. Мне от всего этого так грустно, что хочется просто подойти к нему, обнять со спины и прижать затылком к своей груди. Но он таких сантиментов не примет. Беру со столика телефон, с улыбкой поглядывая на приколотую к зеркалу фотографию – мы с ним сидим на манеже, он – за моей спиной, широко расставив ноги и почти прижимаясь ко мне телом. Руки на моих плечах, смотрит в сторону – его в эту минуту кто-то позвал. Лицо освещено с одной стороны, и профиль кажется особенно резким, нос – длинным, с заметной горбинкой, губы чуть приоткрыты. Рабочий момент, Стэн баловался с новым фотоаппаратом, пока мы то репетировали, то разминали друг другу затекшие мышцы, то снова репетировали. Стэн тогда чуть не выбросил все снимки, заявив, что ничего не вышло, качество ужасное, а такой растрёпанный Север похож на злого колдуна. Но этот снимок я отвоевал. Мне Север нравился именно таким, в нем появлялась особая магия, волшебство какое-то. Действительно можно было представить его неким алхимиком в черных, старинных одеждах, колдующим над сложным и опасным составом, склонённым над тёмным котлом. В багряных отблесках камина, в колеблющемся от сквозняка свете свечей. С вот этим самым крючковатым носом и черными длинными волосами. Варящим яды в сырых и мрачных подземельях. Не знаю, чем меня привлекали эти картинки, но подобные размышления всегда заставляли сердце биться часто и восхищенно. Я набираю номер и заказываю такси к шести часам. Север едва переодеться успеет и грим смыть. Видимо, до конца сезона ему на парад-алле с нами не выходить. Он откладывает свои спонжи и кисти и встает. Я невольно слежу за каждым его движением, взглядом. На подготовке к выходу, да и во время работы мы мало общаемся друг с другом. Точнее, мы мало говорим. Общаемся мы много. Касаемся друг друга, разговариваем знаками и взглядами, передаем друг другу предметы, поправляем один на другом одежду, завязки, убираем выбившиеся волосы. Это со стороны кажется, что мы вообще не замечаем друг друга. Но я прекрасно знаю – стоит мне протянуть к нему руку, пусть даже в этот момент он будет смотреть в другую сторону, и мои пальцы коснутся его руки, протянутой ко мне. – Как ты думаешь, надолго затянется лечение? – вдруг спрашиваю я. Разговоров о больнице Север пытается избегать, я замечаю это, и в основном молчу. Спрашиваю только когда это необходимо. Он смотрит в окно, и его подведенные глаза в блестках становятся узкими, как будто он едва удерживается от того, чтобы не закрыть их совсем. Не отвечает, смотрит в окно и молчит. Я знаю, он слышал. Но ему очень тяжело говорить об этом, ему трудно произносить каждое слово. И еще я знаю, что в те моменты, когда он кажется отрешенным и рассеянным, его мысли витают там, далеко, где-то между прошлым, где он подростком сбегал в купол от рассерженной матери, и настоящим с запахом спирта, лекарств, с людьми в белых халатах и стонами по ночам. – Я не знаю, – говорит он хрипло и тут же отворачивается, – ты причесался? Я киваю, хотя его взгляд устремлен сейчас на старую афишу на стене вагончика и висящую рядом с ней пожелтевшую схему шпагоглотания. Картинку, которая всегда вызывает у меня першение в горле. Открывается дверь, и в комнату входит Мик. Взгляд, красноречиво говорящий: «Эти двое полоумных, которые друг с другом не разговаривают, но читают мысли друг друга, от которых, пожалуй, стоит держаться подальше» забавен. Но я сдерживаю улыбку. Север забирает из моих рук расческу, и я привычно поворачиваюсь к нему спиной, подставляя голову с полуприлизанной шевелюрой. Это всегда достаточно проблематично провернуть – прилизать мои волосы настолько, чтобы они приобрели строгий вид, не топорщились и не выбивались прядями куда попало, а потом покрыть это все блёстками и лаком. Я ведь в итоге изображаю Лунного мальчика, мне должно сиять. Север тоже будет с широким серебряным поясом поверх костюма. В снопосвете все это переливается и блестит мельчайшими искрами – Джинни на премьере делала фото во время выступления. Все действительно переливалось и выглядело просто волшебно. Если в моем собственном перечне лучших ощущений и есть определенное первое место, то оно по праву достается чувству неги, которое мне приносят пальцы Северуса, перебирающие мои волосы. Я настолько от этого млею, что потом ему приходится буквально будить меня, так я наслаждаюсь, погружаясь в волнительные и будоражащие волны мурашек по коже. Осторожно, будто боясь причинить мне боль, он приглаживает и зачесывает мои волосы, укладывает пряди за уши, прилизывает гелем и забрызгивает лаком, встряхивая баллончик с металлическим шариком прямо над моей головой. Я одновременно морщусь от резкого химического запаха и потихоньку улыбаюсь от прикосновений. – Север, – в дверях появляется Стэн, с улыбкой оглядывает меня, сидящего на диване с накрытыми накидкой плечами и волосами, переливающимися блестками, и переводит взгляд на Северуса. Мне видно Севера в отражении зеркала: в зубах – расческа, в руках – баллончик лака, щетка и тюбик с гелем. Лицо белое, глаза и губы подведены темным, волосы собраны в хвост и переброшены на грудь. При каждом его движении блестки на веках переливаются мельчайшими огоньками. – Там пришел Карл с макетами костюмов. Надо будет вам примерить с Миком. Мик при этих его словах немного оживляется, косится на Севера. Я тут же принимаю из его рук баллончик, он вытаскивает изо рта расческу и бубнит недовольно: – И когда он хочет, чтобы мы их мерили? До выхода на манеж я ничего мерить не буду, а после я уезжаю в больницу. Пусть оставляет у Фила или Люциуса. Завтра померим, и я ему завезу сам. Стэн кивает и исчезает за дверью. Мик недовольно надувает губы, но вслух ничего не произносит. Даже ему не придет в голову перед шоу мерить что-то новое. – Держи, – Северус забирает у меня лак и вместо него даёт баночку с пудрой. Сегодня и моё лицо будет загримировано. Пусть этот грим не такой резкий, как у Северуса, но мне кажется, что эта маска разделяет меня - Гарри и Лунного мальчика, позволяет ему выйти на свет, стать живым. Мне совсем по-детски нравится, что грим объединяет меня с Северусом, как будто делает совсем взрослым. А ещё, и это самое главное, мне нравится, что Северус это очень-очень личное действие совершит сейчас сам. Для меня. Такое странное ощущение, словно мы действительно одно. Он – это я, я – это он. Отражения друг друга. Его сосредоточенный взгляд в мои глаза, как в зеркало. Руки скользят по моим вискам и скулам, щекам и подбородку, наносят влажную и прозрачную основу, мягкая пушистая кисть погружается в жемчужно-белую пудру и невесомо касается моей кожи, я задерживаю дыхание и опускаю ресницы. Также невесомо, самыми кончиками пальцев Северус скользит по моим векам, наносит тени и блёстки, тончайшей упругой кистью подводит стрелки. Я замираю. Кажется, даже стук моего сердца, слишком громкий стук, может помешать. Когда он отстраняется, чтобы протереть руки, я выдыхаю и какое-то время сижу неподвижно, стараясь восстановить дыхание, расслабится, успокоить отчаянно бьющееся сердце. Хочется скорее увидеть, что получилось, но я знаю, что ещё рано. И я снова замираю и прикрываю глаза. Как ожидающий подарка или поцелуя. И это действительно подарок –прохладные, осторожные прикосновения – пальцы Северуса на моих губах. До выхода остается совсем немного. Север на улице, мы с Миком одни. Я ощущаю присутствие толпы, слышу галдеж за стеной вагончика, смех детей, лай собак, выстрелы хлопушек. У вагончика кассы кто-то громко произносит цены, видимо, сообщая их кому-то другому в толпе. Гремит задвижка на клетках с животными, громко лопается надутый шарик. Молли готовит аппарат по производству сладкой ваты, и ее приторно-карамельный запах доносится до нас через полуприкрытое окно. Понимаю, что нервничаю, когда слишком сильно задеваю ногтем указательного пальца пространство под ногтем большого. В задумчивости я то и дело процарапывал одним ногтем под другим, пытаясь снять чуть отслоившуюся кожу, и в результате поранил себя. Будто на миг вернувшись в реальность, я поднимаю к свету руку и замечаю под ногтем большого пальца темно-красную полосу. Так и есть. Царапнул слишком глубоко. Ранка маленькая, незначительная, но, как и все мелкие ранки, здорово саднящая. Пытаюсь прижать ноготь пальцем сверху, чтобы унять зуд под ним, и вдруг вздрагиваю, как ужаленный: если я так буду отвлекаться во время метания, как я смогу ровно положить ножи рядом с Северусом? Что, если я его задену? От внезапного всплеска волнения я вскидываюсь, делаю несколько шагов по вагончику. Мик смотрит на меня несколько удивленно. Видимо, в его понимании, я не могу нервничать. Не имею права. Это пугает меня еще больше. Как обычно, успокаиваю себя тем, что начинаю повторять номер шаг за шагом. Не обращая внимания на Мика, прохаживаюсь взад-вперед по вагончику, напеваю про себя мелодию и повторяю движения, повороты, танцевальные па. Прохожу мысленно часть номера, замираю, и… вдруг понимаю, что я не помню, что мне делать дальше. Вот не помню и все. Трясу головой, изумленно уставляюсь невидящим взглядом в пространство. Я не помню! Я забыл! Быстро хватаю блокнот со схемой движения с полки, начинаю все с начала. Десять шагов от кулис, разворот, пара танцевальных движений с Севером, взмах плаща. Держа в руке блокнот, двигаюсь по вагончику, сверяясь со схемой. Раз, два, три – поворот. Север отходит, я подхожу к планшету. Я должен здесь еще раз повернуться? Должен или не должен? Смотрю в блокнот. В записанных моим корявым почерком строчках поворота нет. Но я абсолютно не уверен. Быть может, я запомнил и не записал его? Или не было еще одного поворота? Был или не было? Черт! Я бросаю блокнот на кровать и коротко рычу от злости. А если я такое на выступлении выдам? Что Северу останется? Делать вид, что все прекрасно? Отвлекать внимание зрителей на себя? – Кажется, там народу сегодня больше, чем за весь этот сезон! – растирая замерзшие руки, смеется Север, появляясь в дверях. – А я в своем гриме опять детей распугал! Мой жалобный вид заставляет его стереть с лица улыбку. Замерев с рукой, протянутой к ручке двери, он внимательно смотрит на меня. Вопроса не задает, я отвечаю сам. – Север, я путаюсь… Он все же закрывает дверь, проходит по комнате с опущенной головой и распахивает дверцы шкафа. – Это пройдет. Не страшно. – Но я не помню. Был у планшета поворот, сразу после того, как ты отходишь, или не было? К моему удивлению, он даже не пытается вспомнить. Роется в вещах, доставая свой костюм. – Не нужно ничего вспоминать. Не засоряй себе мозги. Ты все помнишь. Твое тело помнит. Ты все сделаешь, как надо. Я сцепляю зубы и зажмуриваюсь. – Север, мы последнее время не выходили с этим номером. Я мог забыть. Я забыл, черт подери! Я почти кричу, едва удерживаясь, чтобы не начать метаться по вагончику, не приставать к нему с просьбой немедленно повторить со мной эту часть выступления. Север достает висящую на плечиках белую рубашку и придирчиво окидывает ее взглядом. Не могу сказать, что именно дает мне эту уверенность, но я вдруг четко ощущаю, что абсолютно внешне спокойный, кажущийся вообще расслабленным и ленивым Север нервничает не меньше моего. Именно так у него волнение и выражается – в подчеркнутом, ненормальном внешнем спокойствии. От этого мне становится вообще не по себе. Если уж Север настолько выведен из себя, то что говорить обо мне? – Север, а если я слажаю? – не выдержав, я, как обычно, пытаюсь пробить его это непоколебимое равнодушие самым резким и отчаянным предположением, – если я стану посреди номера? Он коротко косится на меня, снимая рубашку с плечиков. – Вот что я забыл, так это то, что у меня тут вырез глубже, чем обычно. Шея-то совсем без грима будет смотреться комично,– заявляет он так отвлеченно, будто меня вообще нет в комнате, будто не было сейчас этого разговора. Я уже едва не вою вслух. Если уж Север делает вид, что вообще ничего страшного нет, его терпение на пределе. Мне можно не объяснять. – Северус, я боюсь… – произношу я тихо, стараясь, чтобы сидящий на кровати Мик не слышал моих слов. – Я не помню программу… Он смотрит на меня как-то рассеяно, словно не понимая смысла моих слов. Я прикрываю глаза с усилием, зажмуриваюсь, сжимаю руки в кулаки. – Помоги мне, пожалуйста… Давай повторим, а? Север быстро накидывает на плечи рубашку и продевает руки в рукава. Вырез на груди действительно глубокий. Я успел забыть, что он выступает в этой рубашке всего второй раз. В прошлый я помогал ему нанести грим на шею и верхнюю часть груди, в этом самом вырезе. Блестки и немного жемчужной пудры. От мысли об этом меня начинает трясти. Напряжение вкупе с волнующим воспоминанием о том, как я проводил мягкой кистью с блестками по его груди, как он смотрел на меня сверху вниз, почти не дыша, как потом ночью в свете луны, падавшей на его диван, его кожа поблескивала от мельчайших частичек, оставшихся на коже после душа, становится слишком ощутимым. Он подходит, кладет мне руки на плечи, заглядывает в глаза. – Гарри, не нервничай, прошу тебя. Все будет хорошо, я тебе обещаю. Ты мастер, ты долго в профессии. Тебе нечего бояться. Ты прекрасно отработаешь. Поверь мне. Север ловит мой взгляд, и я заставляю себя посмотреть ему в лицо и неуверенно кивнуть. Не могу же я истерить при нем, как девчонка! Он верит мне, он должен знать, что я не поведу! – Я сейчас приду, хорошо? – он чуть сильнее сжимает мои плечи, и я снова киваю. – Не нервничай. Все будет отлично! Он выходит из вагончика, я остаюсь стоять посреди комнаты со сжатыми в кулаки руками. Через пару минут начинаю повторять движения с самого начала, отчаянно боясь остановиться на одном месте. Прохожу программу снова и снова, двигаюсь по вагончику, исполняя танцевальные па и повороты. Достигаю того самого места, и снова замираю, отчаянно хлопая ресницами. Я не помню! Черт подери! Я останавливаюсь снова и снова на одном и том же месте! Нет, ну что это такое, а? Возвращаюсь на сцену назад, прохожу снова, снова останавливаюсь. Нет, я, наверное, недостаточно сосредоточился на сцене! Давай еще раз, Гарри. С начала. Прохожу еще раз, снова замираю. Но теперь застреваю уже почти в самом начале. Не уверен, что правильно прохожу и начальный свой выход, когда я только выхожу из-за форга. Пять шагов, поворот, движение вместе с Северусом, еще три шага. После этого взмах плаща и потом два шага назад или два шага назад, а потом взмах плаща? С рычанием, согнувшись пополам от злости, я бью кулаками по коленям. – Что случилось? – в дверях замирает Север. На его руке покоятся костюмы в пластиковом пакете с яркими нитками наметки. Я успеваю заметить силуэт пиковой масти на светлой ткани, прежде, чем наши взгляды встречаются. Я не говорю ничего, только смотрю на него – растерянно, испуганно. Он смотрит на меня, не говоря ни слова, бросает пакет с костюмами на свой диван, делает шаг ко мне и хватает меня за запястье. Я не успеваю даже ничего спросить, когда он выводит меня за руку из вагончика, на ходу прихватывая мою куртку. Мы выбегаем на улицу, я набрасываю на плечи куртку и ловлю на себе удивленные взгляды девушек из балета. Моя группа гимнастов, клоун, дрессировщик с женой и еще несколько человек собрались у форганга в ожидании сигнала. Представление начинается. – Мы что, не выйдем на парад-алле? – я едва поспеваю за ним, идущим впереди широкими уверенными шагами. – Нет. – Но Фил… – Плевать на Фила, – он резко останавливается, и я с разбегу врезаюсь в его спину, – он с тобой как обошелся? Забыл? Я смотрю на гневно сдвинутые брови Северуса и пожимаю плечами. А чего, собственно, стоило ожидать от Фила? Он делает шаг ко мне и кладет руки мне на плечи. Смотрит в лицо внимательно и серьезно. – Главное – это то, что тебе выступать сегодня. И то, как ты выступишь, целиком зависит от твоего состояния. – Да я… – начинаю я убеждать его, но он не дает мне произнести и слова. – Да, я знаю. Ты чувствуешь себя прекрасно. И все же. Идем. Резко разворачивается и уходит прочь, направляясь к вагончику Люциуса. Я недоуменно оглядываюсь вокруг. Из шатра доносится музыка, зычный голос конферансье представляет нас зрителям. Цветные блики в полумраке мечутся по стенам вагончиков, блестящей мишуре реквизита, металлическим катушкам у лестницы. Север быстро взлетает по ступенькам к двери и стучит. Через несколько секунд дверь распахивается и в проеме появляется Люциус в белой хлопковой пижаме. Молча, не произнося ни слова, отходит в сторону, когда Север ныряет ему под руку и бежит в жилую часть. Провожает его недоуменным взглядом, и останавливает его на мне. Мне ему сказать нечего. Я сам ничего не знаю. – Гарри, иди сюда. Быстрее. Я пожимаю плечами, проходя мимо Люца, и протаптываюсь в кухню. Северус стоит у откидного столика с бутылкой в руках, составляя с полки пузатый низкий граненый стакан. – Что ты делаешь? – спрашиваю я его, но он не обращает на меня никакого внимания. Открывает бутылку и хлюпает в стакан на пару пальцев блестящей в искусственном свете янтарной жидкости. Люциус подкрадывается сзади и возникает за моей спиной, опираясь плечом на притолоку и складывая руки на груди. На его лице замерло выражение вселенского спокойствия. Что бы там ни задумал Север, он, Люциус, в этом участвовать не собирается. Подхватив со стола стакан, Север долго смотрит в него, словно решаясь на что-то, а затем резко протягивает мне: – Один глоток. Я испуганно отступаю на шаг назад. – Север, ты что? Нам выходить через пару-тройку минут! Что ты делаешь? – Один глоток, – повторяет он, протягивая мне стакан. – Только один большой глоток. Не больше и не меньше. Я качаю головой. С ним явно что-то не то. Зачем все это? В изумлении оборачиваюсь к Люциусу, пытаясь найти поддержку в его лице, но тот смотрит на меня с высокомерием разбуженного кота. Моя логика разбивается вдребезги о его спокойствие. Если уж врач молчит и не пытается препятствовать Северу в его безумии… Осторожно беру стакан, подношу его к губам, неотрывно глядя на Северуса. Мне все кажется, что это шутка, что он сейчас засмеется, выхватит из моих рук стакан и отбросит его прочь. А может, это проверка? Может, он так решил проверить меня на устойчивость? На логику и здравый смысл. Я встречаюсь с ним взглядом. В глазах Севера – рабочее возбуждение, горячка предстоящего сражения с самим собой, азарт. Нет, это явно не проверка и не трюк. Эх, будь что будет. В конце концов, я всецело доверяю ему. Он никогда не причинит мне вреда. Даже если мне кажется, что от его действий мне через минуту придется отдать богу душу. Проверено. Он не сделает мне хуже. Приближаю стакан к губам, кривлюсь от резкого запаха спирта, обжигающего мои ноздри. Очень медленно наклоняю его к себе, даю жидкости коснуться моих губ. Обжигающее. До того жгучее и резкое, что с первым крошечным глотком я кашляю, сощуриваю глаза, будто это кислота, и мне парами обожжет лицо, кривлюсь. – Еще один такой же глоток, – коротко говорит Север, протягивая руку к стакану. Я делаю еще один глоток и зажимаю себе рот ладонью. Горло неимоверно жжет, в глазах стоят слезы, но все это затмевает еще более сильное потрясение: внимательно вглядевшись в оставшуюся в стакане жидкость, Север… опрокидывает ее себе в горло… Я ошалело смотрю на него, потом на Люциуса. – Вынужденная мера, – мурлычет он, указывая мне на стакан в руках Севера. – Северус снимает тебе напряжение перед выступлением. Хочешь ты того или нет, стоит тебе выйти на манеж, память о вчерашнем инциденте вернется. Ты можешь зависнуть в самый неподходящий момент, а в этом номере это будет стоить тебе жизни. – Но ведь… – ошарашено тяну я, – я буду пьяным. Моя координация… – Твоя координация от глотка коньяка не пострадает ни на чуть. А вот психологический зажим тебе это снимет. Я тяжело сглатываю, переводя взгляд с Севера на Люца. – Север… Но тебе же метать… – не удерживаю я испуганного вопля. – Тебе же ножи метать сейчас! Люц бормочет что-то себе под нос. Я смотрю то на него, то на Севера, ожидая хоть каких-то пояснений. Северус ставит на стол стакан и прижимает к губам запястье, прикрывая глаза. Меня обдает волной дрожи – ему ведь вообще пить нельзя! С его непереносимостью даже глоток опасен. Но он, по-видимому, вполне владеет собой. – Идем, – он машет мне рукой и вылетает из вагончика, направляясь к куполу. – Ему же метать сейчас… – повторяю я, растерянно глядя на Люца. – По-видимому, не только у тебя в памяти может всплыть вчерашний негатив, – задумчиво произносит Люциус, провожая взглядом фигуру Северуса на площадке. – Он не меньше твоего отхватил вчера. Ему тоже времени прийти в себя не дали. Я хмурюсь и смотрю на него в немом изумлении. Люциус машет мне рукой, и я выбегаю из вагончика следом за Севером. По телу разносится теплая волна, горло все еще обожжено, но легкая дрожь, которую я ощущал весь вечер, проходит, уступая место приятному рабочему возбуждению.