Дщерь Харонова

Вечер накануне свадьбы Юлия провела с младшими братьями. Мальчишки держались хорошо, но чувствовалось, что они совсем не рады ее предстоящему отъезду; даже Глеб, до сих пор нелюдимый и неласковый, весь день крутился рядом с ней и, наконец, устроился читать на ковре у ее ног. - А вы точно не можете жить здесь? - в который уже раз переспросил Евгений. Глеб поднял голову и неодобрительно взглянул на него. - Ты глупый, - сказал Карл. - Даже Антон все понял, а ты... - Юла еззае, - подтвердил Антон, оторвавшись от машинок. - Голо еззае. - «В город», - поправил Карл. - Вот скажи: «го-род». Антон отмахнулся от него, как от надоедливого насекомого, и вслед за управляемой моделькой уполз под стол. Юлия рассмеялась и взъерошила Карлу волосы. - Очень вас люблю, - призналась она. - И буду скучать. Свое волнение она старалась не показывать, чтобы не расстраивать братьев еще сильнее, но ей было все же немного тревожно, и она заметила утром, что Уваров тоже беспокоится, заметила и то, какие взгляды он метал в сторону Серафима. Последний словно бы не обращал внимания, однако Юлия знала, каким обманчивым может быть безразличие брата, и внутренне готовилась к скандалу, надеясь, тем не менее, что у Серафима хватит такта устроить его не при гостях. О причинах своей неприязни к Уварову он по-прежнему молчал, когда же Юлия спросила его напрямую, Серафим хмыкнул и сказал, что майор - чудесный человек, верный, честный и очень умный, а их «внутренние трения» к Юлии никакого отношения не имеют. - Я не хочу, чтобы ты ненавидел моего мужа, - Юлия покачала головой. - Я очень его люблю, - все с той же странной усмешкой ответил Серафим. Она отступилась, занялась подготовкой торжества, но нет-нет, да ловила на себе его пристальный взгляд, полный какой-то непонятной горечи. Уваров, очевидно, тоже что-то чувствовал, потому что старался уходить от пикировок и споров, вообще от лишних контактов, и только в «красное-черное» они играли каждый день, допоздна, до срыва банка, с каким-то даже ожесточением, словно это заменяло им выяснение отношений на словах. Степан в этих баталиях не участвовал, и когда отец уставал и не мог быть четвертым, за зеленый стол садилась Юлия, садилась, чтобы выйти в первом же круге, но для Уварова и Серафима это, видимо, имело какое-то особенное значение, потому что в такие дни Николая не разбивали сразу же в пух и прах, и он даже выиграл однажды, и сам больше всех этому удивился. В этот вечер, однако, в «красное-черное» не играли. Когда младшие уснули, Юлия спустилась вниз, намереваясь в последний раз обойти дом. Свет был погашен, только в холле горели две дежурные лампы; Юлия взяла фонарь, но вместо того, чтобы свернуть налево, в коридор, прошла насквозь первый этаж и задний двор и остановилась у руин западной стены, поросших плющом и диким виноградом. Сюда приходил майор, когда она увидела его в окно в ночь их помолвки. Следов, разумеется, не осталось, их не было уже наутро, но Юлия знала, где он погрузил руку в мягкую глину, и присела на корточки, растерла в пальцах щепоть высохшей почвы. Ее что-то беспокоило. Уваров сказал ей тогда, что надеялся не найти своего друга под завалом, надеялся, что «паучок» - пеленгатор, уникальная модель, - не обнаружит под обрушившейся стеной свою пару, вшитую четыре года назад в запястье капитана Карелина. Но пеленг прошел. Где-то под тоннами глины и камней, среди останков троих косдесантников второй «паучок» отозвался и вернул сигнал, и именно поэтому на лице Уварова в ту ночь был грязный отпечаток руки: надежда оказалась напрасной. - Прощайте, капитан, - прошептала Юлия. Фонарь внезапно мигнул, и она вздрогнула, поспешно встала и огляделась, но во дворе, разумеется, никого не было. Прерывисто вздохнув, Юлия постояла еще немного, а затем медленно, словно во сне, расплела косу и, найдя в кармане юбки маленькие ножнички, срезала длинную прядь с затылка, смотала в кольцо и завязала. - Спите спокойно, капитан, - сказала она, раскручивая фонарь и доставая горящую нить. - Я принадлежу теперь другому. Пожалуйста, отпустите меня и не держите зла. Волосы вспыхнули и сгорели. Завернув обратно крышку фонаря, Юлия постояла еще немного над развалинами, глядя на темное пятно на земле, потом повернулась и, прежде чем идти в дом, взглянула наверх, на окна своей комнаты. И замерла: придерживая штору рукой, так же, как она в ту ночь, у одного из окон стоял Серафим. Юлия сморгнула, но ничего не изменилось; тогда она подобрала юбки и стремительно пересекла двор, взбежала вверх по лестнице. Никогда раньше братья не входили в ее комнату. Даже маленький Антон знал, что нужно ждать в коридоре, и Юлия не представляла, боялась представить, что должно было случиться, чтобы Серафим нарушил негласный запрет. Она распахнула дверь и остановилась на пороге. Серафим смотрел на нее, и в тусклом свете ночника его глаза казались светлыми до прозрачности. Руки брат спрятал в карманы, но через тонкую ткань Юлия видела сжатые кулаки и успела еще подумать, что это, видимо, фамильная черта, прежде чем Серафим заговорил. - Ты выходишь за него, - сказал он ровно. - Зачем? Юлия вздохнула, закрыла дверь, прижалась к ней спиной. Фонарь мешал ей, и она погасила его, повесила на крюк на стене и не слишком удивилась, когда Серафим вдруг дотянулся и выключил ночник. - Чтобы дать вам свободу, - честно ответила она в темноту. - Ты не хуже меня все знаешь. - Но почему за него?! - брат скрипнул зубами. - Он предложил, - Юлия пожала плечами. - Я обдумала свое решение, Серафим, и я его не изменю. За что ты так его не любишь? Почему ты твердишь, что он чудесный человек, но не желаешь, чтобы я стала его женой? Она осеклась, поняв, что говорит гораздо громче, чем следует, упрямо вздохнула и провела рукой по лицу. Требовать отчета от Серафима было глупостью, недаром отец называл его характер трудным; он не ответит, если не захочет, а сегодня, похоже, он в настроении задавать вопросы, а не выслушивать их, и Юлия еще не закончила мысль, когда Серафим внезапно подался вперед и одним невероятным - не шагом, скольжением - оказался рядом с ней. От него пахло коньяком и отчего-то влажной землей, он нависал над сестрой, опираясь обеими руками о дверь, к которой Юлия прислонилась спиной, и в полумраке Юлия видела его глаза, бешеные, безумные, странно сощуренные. - Ты знаешь, почему его называют Кровавым? - чуть слышно спросил Серафим. - Знаю, - Юлия кивнула. - Он сказал мне. Его же оправдали, разве нет?.. Последняя фраза прозвучала жалко и беспомощно, и Серафим вдруг оскалился: - Это была не его ошибка!.. Оттолкнувшись от двери, он заходил по комнате из угла в угол, снова сжав кулаки в карманах и приволакивая ногу. Юлия следила за ним, не зная, что думать, но чувствуя страх. Впервые в жизни она боялась Серафима, и новое это ощущение ей совсем не нравилось. - Слушай, - сказал Серафим, не оборачиваясь. - Сядь и слушай... нет, не на кровать! В кресло сядь, что ты, в самом деле... Она сделала, как он хотел. В слабом свете, проникающем из-за окна, фигура брата казалась высеченной из серого камня, глаза были лужицами, дождевой водой в углублениях известняка, и отчетливой белой полосой выделялся шрам на нижней челюсти. - Он профи. Мастер. Таких специалистов на всю Россию - по пальцам пересчитать можно, - Серафим помолчал. - Он страшный человек, Юла... он же базу вырезал в одиночку. Полтора десятка псов и двадцать три человека личного состава... - Мне не нужно это знать, - Юлия сцепила руки в замок. - Меня это не касается. - Касается! - рявкнул Серафим. - Я там был! Я был одним из этих двадцати трех!.. Юлия задохнулась. Наступила тишина. Серафим сжимал и разжимал кулаки, стоя посередине комнаты, Юлия смотрела на него и чувствовала, как немеют судорожно стиснутые пальцы. - Ты?.. - шепнула она, наконец. Серафим задрал голову и провел тыльной стороной ладони по шраму. - Ладно, - вздохнул он. - Глупость сморозил... ну, слушай. Он огляделся, снял куртку и постелил ее на кровать подкладкой вниз, сел, сгорбился. Юлия развернулась к нему в пол-оборота, подвинуть кресло, чтобы смотреть брату прямо в лицо, она не рискнула, опасаясь произвести лишний звук. - Вкратце: была база, - начал Серафим, глядя в пол. - Маленькая такая, на полсотни человек. Но чрезвычайно опасная, потому как на каждого человека приходилось по ракете «земля-воздух», предназначенных для защиты Александрштадта от воздушной атаки. Название столицы он произнес, проглотив все гласные кроме первой и последней, получилось что-то вроде «Алксндрштдта», но в целом, если бы не стойкий запах коньяка, Юлия ни за что не догадалась бы, что брат пьян. - Проклятые болванки были безотказны, современны и универсальны, но в итоге их достоинства стали их недостатками. Если без технических подробностей, в которых я все равно ничего не смыслю, то они поддавались перепрограммированию. Вместо воздушных целей они могли поражать наземные. Об этом знало считанное число людей - их создатели, пара высших чинов армии и один офицер на базе. Офицер, который эту базу и продал. Серафим помолчал, видимо, вспоминая, покачал головой, и Юлия отвела взгляд, тоже вернувшись мысленно в то время, когда в замок прислали отряд косдесанта во главе с капитаном Карелиным. Как-то сразу, в одно мгновение пропахли горючкой и металлом коридоры, стали запираться двери и окна, и Юлия еще помнила ужас, охвативший ее при словах: «Псы высадились на планету». - Нас взяли изнутри, - снова заговорил Серафим. Юлия вздрогнула. - Псам открыли эваковыход, этого оказалось достаточно, чтобы тех, кто отдыхал после вахты, вырезали в постелях. Десятеро сдались и согласились сотрудничать в обмен на жизнь, а двадцать три человека оказались заперты в подвале без еды и с минимумом воды. К счастью, техники, обслуживающие ракеты, были с нами, а офицер-предатель не знал, как переписать программу. И, пока псы возились с расшифровкой, штаб госбезопасности послал агента. Уварова. В штабе, видишь ли, не знали, что кто-то еще жив и не работает на врага... Он кашлянул в кулак. - Можно, я покурю? Вместо ответа Юлия встала и открыла нижнюю створку окна, закрепила раму. - Спасибо, - Серафим щелкнул зажигалкой, неловко затянулся. - Я постараюсь покороче... да, так он добрался до нас. Псы ничего не заметили... вот только мы успели вырваться из подвала. А Уварова некому было об этом известить. Он шел один, и он бил на поражение - без жалости, без сомнений, ему ведь приказали ликвидировать предателей... Юлия прижала ладони к лицу. - Я его не видел и не слышал, - подытожил Серафим. - Я потом только узнал, что его остановило. Я говорил тебе, он похож на пса, но я должен быть до смерти ему за это благодарен, потому что через грязь, кровь и вонь подвала он, уже занося нож, почувствовал запах медикаментов. И он усомнился, потому что ему сказали, что врач погиб, когда базу сдали - нас всех списали, ведь не было известий, не было даже стрельбы!.. В общем, я очнулся в госпитале, и первым, кого я увидел, был Уваров. Его держали в карантине на психотерапии, и он все свое время проводил возле моей кровати. Когда он увидел, что я очнулся, он сказал, кто он, и попросил прощения. За то, что не понял раньше и не смог спасти больше никого... Серафим выбросил окурок в окно и вернулся к постели, сел. Юлия, напротив, встала, прошлась по комнате, украдкой стерла ползущую по щеке слезу. Ей было жарко, сердце билось часто и неровно; выпрямив ладонь, Юлия увидела, как дрожат пальцы. Уваров едва не убил Серафима!.. - Поэтому ты не хочешь, чтобы я вышла за него, - прошептала она, оглядываясь. Серафим посмотрел на нее исподлобья. - Нет, - неохотно ответил он. - Не поэтому. У меня нет к нему претензий, Юла. Он выполнял приказ, все произошедшее - досадная случайность. Так или иначе, Александрштадт избежал бомбардировки нашими же ракетами, выбор между двадцатью жизнями и тремя миллионами очевиден!.. - Он не был бы для меня очевиден, если бы ты погиб, - возразила Юлия. Голос дрогнул, и она снова прижала руку к губам, вздохнула прерывисто. - За то, что я остался жив, благодари Уварова, - Серафим поморщился. - Я вижу, ты не понимаешь. Я объясню. Видишь ли, у нас не было оружия. Мы не смогли бы остановить атаку, а псы не были бы к нам так же милосердны, как майор... - Милосердны?! - у Юлии снова перехватило дыхание. В кратком пересказе Уварова это не было так страшно, и, видимо, Серафим увидел что-то в ее лице, потому что вскочил и снова принялся кружить по комнате, не глядя на сестру. - Я никому об этом не рассказывал, - бросил он резко. - Никому. Даже Уварову!.. Эта темнота, тишина, а потом ты не слышишь, ты чувствуешь вибрацию ножа у горла, и за полмгновения до того, как мир перестает существовать, не мозг, тело понимает - все, кончено... а потом ты приходишь в себя, и все вокруг зеленое и стерильное, и челюсть тянет вниз шина, ты не представляешь, какая она тяжелая, и... Он замолчал, остановился, прижался лицом к стене. Юлия смотрела на него и чувствовала, как ледяными становятся пальцы и что-то тугое, туже, чем корсет, сжимает грудь. Ей очень хотелось подойти к Серафиму, обнять его за плечи, прижаться и пообещать, что все будет хорошо, но она не двинулась с места, понимая, что это пустые слова, которые брату не помогут, да он их и не потерпит. - В последнюю минуту я подумал о тебе, - сказал Серафим глухо, не поворачивая головы. - Перед тем, как стало темно, я видел твое лицо так явно, словно ты стояла передо мной. Ты была совсем такая, как в детстве, с косой и в белых кружевах... - Серафим... Он медленно, будто нехотя, обернулся. - С самого детства, - произнес он с расстановкой. - С того момента, как я вообще начал что-то понимать... Юлия попятилась, когда он пошел к ней, но уперлась спиной в стену, и Серафим в два шага вдруг преодолел разделяющее их расстояние и наклонился над ней. Глаза у него были тоскливые, безумные и совершенно трезвые. - Я не хочу, чтобы ты выходила замуж за Уварова, потому что люблю тебя, - прошептал он. - Всегда любил. Только тебя. Его невозможно было не понять, и Юлия поверила сразу и окончательно и растерялась, застыла, как мышь перед змеей. Ей снова стало страшно, но уже не за него, а за себя. - Нет, - она покачала головой, сама не зная, что именно отрицает. - Нет, Серафим. - Сим, - брат наклонился еще ниже. - Тебе - можно, Юла. Тебе все можно. - Нет, - повторила Юлия, вжалась в стену. - Не надо. Хватит, ладно? Перестань. Серафим смотрел ей в глаза. Лицо его было так близко, что Юлия чувствовала горячее дыхание на своей щеке; запах коньяка вдруг показался ей совершенно невыносимым, и она прижала руки к лицу, сдерживая тошноту. Серафим схватил ее за запястья. - Я тебя ему не отдам, - сказал он с нажимом. - Никому не отдам. Юлия вскрикнула. - Мне больно!.. - Никому, - по слогам проговорил Серафим, как будто не услышав. - Даже ему. И впился в ее рот жадным, требовательным, совсем не братским поцелуем. Несколько мгновений Юлия стояла, парализованная ужасом и недоверием, надеясь, что это всего лишь дурной сон и пытаясь проснуться, а затем изо всех сил рванулась прочь, отталкивая Серафима. Теперь уже охнул брат: на обеих его руках большие пальцы неестественно вывернулись и стремительно, буквально на глазах опухали. Юлия попятилась к дверям, выставив ладони перед собой. - Не подходи ко мне, Серафим!.. - попросила она. - Не подходи, пожалуйста. Серафим перевел взгляд со своих рук на нее. - Юла?.. - он вскинул брови, удивленно и даже как-то жалобно. - Юла, подожди!.. Он шагнул к ней, и Юлия, обернувшись, схватила оставшийся у дверей фонарь. - Не подходи! - потребовала она. - Или я тебя ударю! - Я так и думал, что ты испугаешься меня, когда я признаюсь, - Серафим продолжал медленно идти на нее. - Но это уже не изменить. Я тебя ему не отдам. Сунув большой палец в рот, он стиснул зубы и сильно дернул руку, и тут же, взвыв, разжал челюсти. Даже в полумраке Юлия видела оставшийся на коже след с выступившими капельками крови, но палец встал на место, и только тогда она догадалась, что каким-то образом вывихнула его - и другой тоже. Серафим тем же способом разобрался со вторым, остановился. - Ударишь?.. - он посмотрел на фонарь, на сестру. - Юла. Я люблю тебя. Я не причиню тебе вреда. Просто не выходи за него, останься здесь, с нами, со мной!.. Никому не нужна эта твоя жертва, ты же не любишь его, ты не будешь с ним счастлива! - Оставь это мне решать! - Юлия взялась за ручку двери. - А сейчас уходи. Хватит. Ты сказал мне достаточно. Она вдруг увидела комнату как бы со стороны, увидела брата, стоящего неподвижно, с висящими вдоль тела руками, и себя с занесенным для удара фонарем, с приоткрытым ртом и испуганно распахнутыми глазами, и это было настолько неправильно, неестественно, омерзительно даже, что страх прошел, оставив после себя горечь и сожаление. Передернув плечами, Юлия отступила в сторону и распахнула дверь. - Уходи, - потребовала она. - И никогда больше не заводи этого разговора, и я обещаю, что в таком случае это не встанет между нами. - Я тебя ему не отдам, - Серафим не шелохнулся. - Ты заслуживаешь большего. - Если так, то я заслуживаю и того, чтобы мою просьбу исполнили, - Юлия стиснула зубы. - Серафим, пожалуйста... Он оказался рядом в секунду, в полсекунды, раньше, чем она успела что-то сообразить. Фонарь полетел на пол, и Юлия вскрикнула, когда боль в вывернутой руке дошла до сознания, а Серафим пинком захлопнул дверь и прижал сестру к стене. - Нет, - прошептал он, гладя ее по щеке. - Я уже ушел девять лет назад. Я больше... Он снова поцеловал ее; Юлию затошнило, она резко мотнула головой и, высвободив левую руку, влепила брату неловкую пощечину, от которой тут же заболела ладонь. И в этот момент раздался стук в дверь. - Юлия, ты еще не спишь? - позвал Глеб из коридора. - Спишь, - чуть слышно прошептал Серафим. - Я закричу, - пригрозила Юлия тоже шепотом. Несколько секунд они смотрели друг на друга, а потом - наконец!.. - благоразумие взяло верх: Серафим отпустил ее и сделал шаг назад. - Я проиграл, да? - спросил он, почти не понижая голос. - А это была игра?.. - Юлия приподняла брови и демонстративно вытерла рот платком. - Тогда - да, ты проиграл. Подняв фонарь, она оправила блузу и юбку и вышла в коридор. Глеб стоял в пижаме и босой, сжимая в руках маленькую подушку, набитую душистыми травами и гречишной шелухой. Встрепанный, близоруко щурящийся, он показался Юлии очень маленьким и несчастным, и она присела на корточки и пригладила ему волосы, улыбнулась: - Что случилось? Не спится? Про себя она молилась о том, чтобы у Серафима хватило ума не покидать ее комнату прямо сейчас, и обрадовалась, когда Глеб за руку потянул ее к детской. - Поспи с нами, - попросил он угрюмо. - А завтра... ты же завтра уедешь. - Уеду, - согласилась Юлия. - Но, Глеб... - Я лягу к Павлу, а ты - на мою кровать, - мальчик взглянул на нее исподлобья. - Я все продумал. - Глеб, но зачем? - Юлия остановилась перед дверью детской и непроизвольно оглянулась на свою комнату. - Тебе страшно? - Нет, - не по-детски спокойно произнес Глеб и вдруг клацнул зубами. - Тебе страшно. Я... видел. Я подсматривал. А ты кричала. Юлия помолчала. То, что произошло, было очень плохо, но становилось еще хуже, если Глеб действительно что-то видел или слышал. Она уедет завтра, в самом деле, а Серафим останется, и что бы Глеб ни подумал, он выльет это в отношение к двоюродному брату. - Глеб... - начала Юлия и снова замолчала, облизнула губы и поморщилась, почувствовав горьковатый привкус коньяка. - Ты кричала, - упрямо сказал мальчик. - Когда все в порядке, ты не кричишь. На мгновение Юлия испытала жгучее желание расхохотаться, но это отдавало истерией, и она справилась с собой, только сжала в кулак свободную руку; она никогда не думала, что услышит предложение выйти замуж в прачечной собственного дома, верно, но могла ли она предположить, что ночь перед свадьбой проведет, спасаясь от самого любимого брата, спасаемая самым недоверчивым и неконтактным?!.. - Я просто узнала кое-что, - сказала она, осторожно подбирая слова. - Испугалась. Это пройдет, милый, ты не волнуйся, пожалуйста. Глеб смотрел на нее без улыбки, а потом взял ее за руку и развернул ладонью вверх, и в свете фонаря они оба увидели налившиеся болезненной краснотой следы от пальцев Серафима как наглядное доказательство лжи. - Я знаю, я еще маленький, - с высокомерной обидой кивнул Глеб. - И ты потом мне объяснишь, когда я подрасту. - Я разве говорила так когда-нибудь? - Юлия вздохнула, потерла виски. - Глеб... - Мама говорила. Он впервые заговорил об умершей в больнице матери, и Юлия отстраненно подумала, что не все было хорошо у Железновых, если Марине приходилось таким образом отмахиваться от вопросов своих детей. - Знаешь, что? - сказала она. - Обуйся, и пойдем-ка мы попьем чаю, давай? А то разбудим остальных, а Антону спать надо, вот он точно еще маленький. Держась за руки, они прошли мимо детской и по черной лестнице спустились в кухню. Глеб тихо сопел, уткнувшись носом в подушку, и шаркал ногами, а Юлия, до которой только теперь постепенно начал доходить весь смысл происшедшего, с трудом сдерживала слезы. Она боялась даже думать, чем кончился бы их «разговор», если бы Глеб не постучался в дверь; она не расстроилась, нет, этому чувству просто не было подходящего определения. Она и верила, и не верила, потому что Серафим, которого она знала, просто не мог так вести себя, вот только, как выяснилось, много ли она знала о брате? И правду ли?.. Пока кипел чайник, Глеб забрался с ногами на большой деревянный стул во главе кухонного стола и положил голову на руки. Юлия взяла табурет и, усевшись рядом, принялась заплетать косу; смотрела она при этом на брата, и лицо его было таким серьезным и задумчивым, что она не удержалась и улыбнулась. - Вы с Павлом такие разные, - она погладила Глеба по волосам. - Ты очень помог мне, ты знаешь? Я тебе благодарна и должна. Хочешь что-нибудь? - Я хочу знать, почему ты кричала, - тихо ответил Глеб. - Ты никогда не кричишь. - Мне было больно, - Юлия отвернулась к чайнику и, воспользовавшись моментом, стерла непрошенную слезинку. - Не сдержалась. - Когда ты сломала руку зимой, ты даже почти не плакала, - возразил мальчик. - Я видел. Юлия разлила горячий чай в кружки, достала с полки накрытую салфеткой корзинку с печеньем. Она не знала, что сказать и как объяснить Глебу разницу между тем, когда падаешь с лестницы, и тем, когда боль тебе причиняет самый дорогой, не считая отца, человек, как дать ему понять, что в некоторых случаях невозможно сохранить выдержку, как бы ты ни старалась, да и сами эти попытки тщетны и заранее обречены на провал. - Зимой это была всего лишь обледенелая лестница, - наконец, произнесла Юлия. - Сегодня меня обидел мой брат. Это... знаешь, Глеб, я не представляю, как ответить на твой вопрос. Я сказала тебе чистую правду - я вскрикнула просто потому, что почувствовала боль... но скажи мне и ты - почему ты вдруг решил постучаться? Глеб долго молчал, разглядывая, как тает сахар на дне кружки, и посасывая печенье, потом шумно вздохнул. - У мамы тоже были синяки, - угрюмо буркнул он. - И она тоже кричала. Я больше не мог этого терпеть. Юлия машинально одернула рукава блузы, но их длины все равно не хватало, чтобы прикрыть следы пальцев на запястьях. Вернувшись на табурет, она сцепила руки в замок, вздохнула, помолчала. - Мне жаль, Глеб, - сказала она. - Правда, очень жаль. - Мама говорила, я все пойму, когда подрасту, - Глеба как будто прорвало, он вцепился в кружку обеими руками так, что побелели пальцы, и изредка поглядывал на сестру, словно ожидая ее одобрения. - Павел не замечал, ничего не замечал, а я не понимаю, я не хочу понимать, вот ты понимаешь? Ты взрослая, ты выходишь замуж, ты понимаешь?!.. - Глеб... - Я никогда не женюсь, - неожиданно закончил мальчик. - Никогда. - Глеб, - Юлия положила свои руки поверх его. От керамической кружки исходило приятное тепло, Юлия вдруг почувствовала, что озябла, и повела плечами в тщетной попытке согреться. - Так бывает не всегда. Брат не ответил, и она подумала, что ему неоткуда знать, как еще бывает. Он видел только Марину и Андрея; Надежда и Харон никогда не ездили с визитами вдвоем, а Марина не отпускала детей к родственникам, опасаясь за их жизнь и здоровье - напрасно, как оказалось, ведь беда застала их в собственном доме, - да и потом, есть правила приличия, и Глеб привык, что при свидетелях мужчина не смеет тронуть женщину, поэтому и постучал в комнату сестры. Вздохнув, Юлия взяла свою кружку, сделала глоток. - Мама носила браслеты, - тихо сказал Глеб, глядя в стол. - Они толстые были. И тяжелые, но она все равно их носила. Юлия подумала о синяках на руках Марины Железновой, перевела взгляд на свои запястья. Левое пострадало сильнее, но завтра она наденет перчатки, никто не увидит. Никто, кроме Уварова. Спросит ли он? Станет ли интересоваться личностью того, кто посмел с такой силой схватить его невесту?.. - Иногда я хотел убить его, - Глеб ссутулился еще больше. - Взять его «сарпо» и застрелить. Чтобы она больше не кричала... Юлия молчала, не зная, что сказать. Она все больше боялась, что после ее отъезда Глеб перенесет на Серафима всю ненависть, которую испытывал к своему отцу, и чем это могло кончится, одному Богу было известно. Чай остывал; обхватив ладонями кружку, Юлия не почувствовала тепла и встала, чтобы согреть чайник еще раз. На нее постепенно наваливалась усталость, ей хотелось лечь, обнять подушку и спать долго-долго, и вместе с тем она боялась уйти с безопасной уютной кухни, боялась остаться одна и оставить Глеба. В воздухе витало что-то недоброе, странное, и сердце Юлии бешено забилось, когда скрипнула кухонная дверь. - Юлия, - сказал сзади Серафим. Она уронила чайник, и вода выплеснулась ей на ноги, чайник с дребезжанием укатился под стол. Нагибаться за ним Юлия не стала, медленно обернулась, заметив краем глаза стойку с ножами. Ей очень хотелось схватить один из них, она даже подняла руку - и опустила, подумав о Глебе. Серафим стоял на пороге. С его волос на рубашку стекала вода, ресницы потемнели и слиплись, и на щеке, там, куда пришлась пощечина сестры, отпечатался след от фамильного кольца. Глеб соскочил со стула и метнулся к стойке, Юлия едва успела его перехватить, прижать к себе. Глеб рванулся, но она держала крепко, и он затих. - Нет, - сказала Юлия жестко. - Успокойся, Глеб. - Я убью его, если он к тебе прикоснется, - пообещал мальчик. - Нет, ты его не тронешь. Серафима они игнорировали, словно не он стоял на пороге, словно они по-прежнему были вдвоем в кухне. - Никогда не поднимай руки на родственника, - приказала Юлия. - Никогда. Запомнил? - Но он поднял! - Вина на нем. Не бери ее на себя, - Юлия наклонилась и поцеловала Глеба в лоб. - А теперь сядь за стол и пей чай. Мне нужно поговорить с ним. Она не знала на самом деле, нужно ли ей это. Возможно, этого хотел Серафим, раз спустился на кухню и ждал терпеливо, пока они с Глебом определятся, что делать, но Юлии разговаривать не хотелось. Совсем не хотелось. Руки все еще болели. Сунув сжатые кулаки в карманы, Юлия подошла к двери. Держать дистанцию она не видела смысла, она отлично помнила, как Серафим, скользя, преодолел расстояние между ними в ее комнате, поэтому встала рядом, прислонилась спиной к шкафчику с посудой и вопросительно посмотрела на брата. - Я подлец, - тихо сказал Серафим. - Да, - согласилась Юлия. - Ты никогда меня не простишь? Она не отвела вгляда. В глазах Серафима, где-то очень глубоко под талой водой тлели уголья, и Юлия покачала головой: - Я не знаю. А ты себя? Она не упомянула Глеба, но оглянулась на него, и Серафим пожал плечами: - Нет. Я все испортил. Я не хотел этого, Юла. - Правило результата, Сим, - сказала Юлия и улыбнулась уголками губ. - Правило результата. Неважно, чего ты хотел. Важно, что вышло. И никогда - никогда больше - не называй меня так. Ты потерял право на мое имя, - она помолчала, давая ему осознать услышанное, и закончила: - А теперь, пожалуйста, дай нам уйти. Глебу и мне пора спать. И еще крепче сжала кулаки в карманах юбки.