Кексики и пули

             

Я не промахнусь

                    Пьяный, шумный, оскверненный Заун облизывает ее своим ядовитым языком, капает едкой слюной, открывает пасть, готовясь проглотить не жуя. Кейтлин больше не боится — первые часы знакомства с Нижним городом прошли не слишком успешно, но хотя бы без жертв.       Почти.       Вай — ходячее кровавое месиво. На ней нет живого места, кожа — сплошной кровоподтек, губы разбиты в клочья, а плечи ходят ходуном после тяжелого боя. Ее дергает — неконтролируемо и часто: позвоночнику досталось сильнее, чем можно было представить. Она храбрится, усмехается, но встать не может — сидит на земле, правое запястье вывихнуто, левая рука держится за покалеченный бок. Кровь заливает асфальт, искрится и тут же застывает.       В неоново-розовом свете кажется, что у бывшей заключенной по рукам льется небо.       — Поможешь, кексик?       Вай тянет к ней руку — ту самую, с вывихнутым запястьем, и Кейт осторожно, но сильно обхватывает ее. Больше никаких зарядов электричества, страха Нижнего города или недоверия — все мысли только о том, как покинуть это место побыстрее.       Воздух пропитан ржавым железом, бензином и потом.       — Хватит меня так называть. — Кейтлин боится, что голос предательски сорвется, выдавая ее волнение.       — Но ты же такая сладкая!       Вай язвит — пытается язвить, потому что язык распух от боли, а мышцы отказываются сокращаться обратно; но тело — натренированное годами, выращенное, выкованное в Тишине тело подчиняется, поднимая ее на ноги, одна из которых сразу же подламывается.       — Надо уходить, — говорит Вай, и ее сухая губа лопается.       Кейтлин не знает, куда идти, поэтому просто бредет прямо. Вай повисает на ее плече, кое-как переставляет ноги, пальцами впивается в тонкую ключицу. Кейтлин не больно — не впервой тащить кого-то на себе, на учениях и не такое бывало, поэтому она просто не обращает внимания на ноющие под чужой хваткой точки. Чудом удается проскочить Седьмую суверенную линию — ядовитый дым разъедает веки, щиколотки вязнут в грязи, блеклый зеленый свет мешает рассмотреть окружающий мир — и спуститься в Проклятый тупик. Несколько раз Кейтлин спотыкается, но продолжает держать Вай одной рукой, не позволяя упасть; Вай глухо стонет, но молчит, и Кейтлин думает, что лучше бы та хорохорилась или ругалась, чем так.       Мир вокруг них болит и истекает кровью.       — Тут бывает светло? — Кейт спрашивает это просто так, лишь бы убедиться, что яд не повредил голосовые связки.       — Что за глупый вопрос, — слабо улыбается Вай. — Конечно, нет.       …Стоит повернуть, как яркий свет вспыхивает прямо перед ними, и Кейтлин щурится, позволяя глазам привыкнуть. Водонапорная башня, неоновый глаз, дряхлые балки… Справа виден мост — выщербленный и крутой, он ведет на другую сторону пропасти. Не спрашивая, Кейт уверенно и решительно направляется прямо туда, как вдруг слышит позади голоса.       — Люди Силко повсюду. — Паника выдает ее с головой.       Ну чего ты, Кейт, погоня — это не так весело, как ты думаешь, сказал ей когда-то Джейс.       Не соврал.       — Помоги дойти до края. — Вай пытается выпрямиться. Когда она убирает руку с плеча, Кейтлин дергает от боли в том месте, где пальцы впивались в ее кости.       — Ты сможешь?       Вместо ответа Вай прыгает, и Кейтлин закрывает себе рот ладонями, чтобы не закричать. Больше всего на свете она боится, что не сможет собрать то, что останется от Вай, если та сорвется.       И еще она боится смерти.       Когда первая балка преодолена, бешено бьющееся сердце чуть замедляется, но на второй руки Вай соскальзывают. Она балансирует, пытаясь найти в себе силы забраться обратно, но покалеченные плечи не удерживают веса — и тело падает вниз, с глухим стуком ударяясь об еще одну плоскую деревяшку.       Вай не издает ни звука — и даже не шевелится, когда Кейт, наплевав на осторожность, спускается к ней: железные балки скользят под каблуками высоких сапог, прогнившее дерево рассыхается от каждого шага. Она глухо ойкает, когда нога съезжает, но все-таки удерживается — годы тренировок в Корпусе не прошли даром.       Лучший студент, фыркает она. Кто бы мог подумать, что все эти навыки пригодятся в Нижнем городе: хождение по леске [стальная балка после такого — просто ерунда]; вечные напоминания о необходимых вещах [с собой фонарь, патроны и бутылка воды]; контроль эмоций [отвести Вай в безопасное место, потом думать о том, что делать дальше]; бесконечные приемы-передачи грузов [винтовка — пылинка на ее кителе]. Кейт подхватывает Вай — кажется, она еще дышит и даже что-то говорит, хотя каждое слово отзывается страшным бульканьем в горле, — и кое-как ставит на ноги.       — Живи, пожалуйста. — Кейт не уверена, что не сказала это вслух.       К ним бегут крысы; а потом Кейтлин понимает, что эти черно-серые тела — не животные, а люди — осколки, остатки, останки людей; и вся предыдущая розово-белая гнилая масса, разбросанная по улицам Зауна — это тоже были люди.       Были.       Люди.       Когда один из них почти цепляет сапог, Кейт достает фонарик и светит существу в лицо. В ярком желтом свете отчетливо видны покрытая струпьями кожа и битые стекла очков.       — Что это за место? — спрашивает она.       — Раньше здесь никого не было, — слабо отвечает Вай. — Отведи меня. Туда. — Она кивает на расписанную граффити стену чуть правее от них.       Ее пальцы больше не впиваются в ключицу Кейтлин — хотя та бы все отдала за порцию ноющей боли. Вай то отключается на несколько секунд, то снова приходит в себя, едва-едва переставляет ноги. Несколько раз она падает, но Кейт держит ее крепко — и шутит (больше от страха), что от ее крепких объятий точно останутся следы.       Брусничная кровь питает сырую землю.       — Надеюсь, это не пряничный домик, — невесело усмехается она, вспомнив сказку, рассказанную кем-то из слуг.       Когда она усаживает на первый попавшийся стул скрученное крепатурой тело Вай, та уже не отвечает.       В тусклом свете так до конца и не погасшей потолочной лампы Кейтлин видит, как Вай смотрит куда-то вверх с безумной улыбкой. Нить перемешанной с кровью слюны медленно тянется из уголков приоткрытых от боли губ, и Кейтлин достает белоснежный платок с вышитыми инициалами, чтобы ее стереть.       — Ну нет. — Ледяная ладонь Вай мажет по ее коже, отталкивая.       Следующие три с половиной минуты Кейтлин пытается убедить пятьсот шестнадцатую в своей непричастности к прошлому, одновременно смачивая платок водой и все-таки стирая кровавые разводы с лица. Каким-то чудом у Вай хватает сил на словесную перепалку, но сознание то и дело покидает ее. Тут взгляд, словно вдруг наткнувшись на что-то за спиной офицера, снова расфокусируется.       — Я все-таки не… — Кейт осекается. — На что ты уставилась?       От безумного неба в глазах Вай ее кожа покрывается липким холодным потом. Это не сумасшествие — всепоглощающая безграничная экспансия пустоты. Прозрачная слезинка скатывается по щеке бывшей заключенной и разбивается о ее горящую кожу.       Кейтлин задыхается — снова и снова дышит этой пустотой, думает пустотой, становится ею сама, пока свет над головой не превращается в тонкую линию, а потом и вовсе гаснет, позволяя серому небу заполнить каждый капилляр ее тела.       Пахнет плесенью, жженым сахаром и смертью.       И еще почему-то — жимолостью.       Но откуда здесь взяться живым растениям?       Ей кажется, что у нее за спиной кто-то стоит. Она боится повернуться, боится даже пошевелиться, пытается убедить себя, что ей все кажется, но затылок вдруг обдает холодком. Над ухом слышится дикий и злой смешок, а после — детский звонкий смех.       По стенам дома пляшут тени. Они смотрят на Кейтлин, в Кейтлин, прорастают сквозь кожу гнилыми еловыми ветками, превращают кровь в лед, а мускулы — в рваную бумагу. Ребенок спускается с лестницы; подросток раскачивается в гамаке; взрослый громко отчитывает кого-то постарше — капает кровь с разбитых кулаков, злые слезы текут по щекам.       Что-то звенит, рыча. Словно кто-то заводит старую игрушку, а она не хочет идти, не работает; механизм давно сломался, износился, стал прахом внутри железной оболочки. Осколки прошлого режут реальность: леденцы на палочках, бумажные фонарики, неоновые рисунки на стенах; запах дешевого пива, жареной луковой шелухи и лужи разлитого апельсинового сока; серо-голубые глаза, бирюза волос и по-детски припухлое лицо.       Маленькая девочка лет двенадцати наводит на нее огромную ракетницу и громко хихикает.       Я тебя вижу. Я тебя слышу. Лови меня, найди меня, поймай меня!.. Врешь — не найдешь, никогда не найдешь…       Полный мальчик в странных очках, чье отражение она видит в осколках зеркала, кладет руку ей на плечо и плачет ядовитыми слезами. Они разъедают его плоть до костей, и он кричит от боли.       Угловатый подросток с высокой прической падает на пол и покрывается пылью. Кейтлин видит, как его пальцы превращаются в сорняки, а сквозь горло и легкие вырываются наружу синие ягоды жимолости.       тыумрешьтыумрешьтыумрешьуснешьуснешьуснешь       …Кейтлин начинает разговаривать сама с собой — произносит имена всех учителей Корпуса, через каждое считая до семи. Потом прибавляет единицу. Вычитает девять. Умножает на десять. Делит на два. После третьего круга дыхание приходит в норму, а паника отступает.       Это просто ядовитые пары, повторяет она себе. И ничего больше. Воздух. И усталость.       Вай вдруг открывает глаза и хватает ее за руку — пальцы сжимают тонкое запястье со всей силы, но офицер даже не дергается.       — Не хочу, — хрипит Вай. — Не хочу, — повторяет она.       — Что? — Кейтлин приближает свое лицо к ее, чтобы лучше слышать. — Что ты не хочешь? Чтобы я уходила?       — Умирать. — Вай закрывает глаза.       …Радиоактивная пустыня обволакивает миротворца черной липкой тьмой. Выйти наружу — словно прикоснуться к косе самой смерти. Тьма пожирает, превращает кожу в лохмотья, забирается в кости и заполняет их ртутью. Мир, что видит Кейтлин, состоит из серых ядовитых клубов, а в тех остатках реальности, которые можно разглядеть, копошатся странные существа.       Когда одно из них предлагает помощь, она не отказывается.