Кексики и пули

                    

Выстрелы рождают звезды

      

missing scene: ночь перед аудиенцией Совета

             — А молоко у вас тут есть, кексик?       От удивления Кейтлин распахивает глаза: из тысячи вопросов в самом странном [лучшем] моменте ее жизни Вай выбирает именно этот.       Она могла бы спросить что-то вроде:       О чем ты думаешь перед сном?       Насколько клево быть принцессой в золотом замке?       или:       Ты с кем-нибудь встречаешься?       Но Вай выбирает молоко. Словно в это мгновение — когда они лежат на роскошной кровати Кейтлин с нежно-розовыми простынями — это так важно.       — Да, — отвечает. — Ты любишь молоко?       Вай смотрит ей в глаза — серое небо Зауна поглощает весенняя чистота Пилтоверского солнца — и неожиданно смущается.       — Не знаю. Не пробовала.       От странного взгляда бывшей пятьсот шестнадцатой у Кейт в самом центре сердца начинает пульсировать теплая точка. Подобно звезде, собравшей внутри себя туманность, она превращается в огромный горящий шар, наполненный безумным движением частиц. Смотреть в глаза Вай сейчас — когда дверь заперта на ключ, когда никто их не побеспокоит до утра, когда ночь пожирает звездно-золотой город, — это словно раскрывать все свои секреты. Выдавать себя с потрохами, каждое слово — рана навылет, каждое движение — неловкий стежок сверху.       Можно ли взглядом снять кожу? Достать мышцы, разложить их на кровати? Можно ли коснуться артерий и вен, можно ли ощутить горький запах альвеол, поврежденных Зауном, и позвоночника — соленых стальных пластин?       Вай смотрит на нее так нежно, что у офицера сбивается дыхание.       — А хочешь? — Кейтлин переходит на шепот, хотя сама не понимает зачем.       Она не может это контролировать. Она не хочет это контролировать. У нее вообще не получается использовать слово контроль, когда Вай лежит от нее на расстоянии вытянутой руки и дышит спокойно и размеренно, словно наконец закончила свой самый длинный бег.       Вернулась домой.       — А можно?       Все это когда-то было простым молекулярным облаком. Скоплением частиц разных цветов — черных, синих, красных. Ничего не значащий отрезок Вселенной, у которого даже имени не было. А теперь Кейтлин боится сделать глубокий вдох, потому что знает: еще секунда — и случится взрыв.       — Да, — произносит она одними губами, и жизненный цикл звезды в ее сердце продолжает свое движение.       Вай совсем не умеет целоваться — губы слишком сухие и жесткие, движения резкие и бурные, будто Кейт может вот-вот исчезнуть, а отведенное им время — разбиться, осыпаясь на мостовую осколками стекла.       Запутываясь в длинных голубых косах.       У Кейтлин были разные люди: музыканты, игравшие на ее теле, как на скрипке; художники, раскрывавшие все грани истинных чувств; поэты, читавшие ей стихи после долгих и влажных ночей. У нее были мужчины — сильные, крепкие, широкоплечие, они носили ее на руках и обещали положить к ногам весь мир, а она только и делала, что улыбалась им; у нее были женщины — покатые плечи, широкие бедра, волосы в сложных прическах; знатные дамы, чародеи и ученые предлагали ей сбежать вместе с ними, оставив золотой город позади.       Но у нее еще никогда не было Вай.       Вай — это поцелуй с открытыми глазами, дикие пляски пальцев на ребрах, мурашки по спине, тонкая нить слюны между губами. Вай — неловкость и напористость, спешка и жадность: стянуть китель, но остановиться на блузке, мазнуть губами по щеке и снова вернуться к губам. Вай на вкус — пепел с медом, сахарная кислота, пыль и кровь Зауна. Затаенная боль в глазах, неполученное прощение в бьющемся сердце.       — Я… Я… — Кейтлин задыхается под напором прикосновений. — Это тоже можно… снять?..       Корсет под рубашкой тугой, но легко снимается; Вай скидывает свою куртку на пол — тоненько звенит пряжка ремня, — остается в одной футболке. Только сейчас Кейтлин понимает, что на ее руках больше нет бинтов. Сбросила по пути?..       Они целуются долго — Кейтлин начинает казаться, что это какой-то предел и дальше уже ничего не будет, но одежда сбрасывается на пол, а Вай почти рычит в ее губы, и Вселенная снова расширяется.       Когда на офицере не остается одежды, только темно-синие плотные ленты белья, утягивающие грудь под формой, Вай внезапно отстраняется, и Кейтлин, потеряв точку опоры, почти падает на пол.       Будь это случайностью, секунда промедления или минута неловкого смеха спасли бы ситуацию, но Кейтлин уверена: это не случайность.       — Что-то не так?       Она не хотела, чтобы это прозвучало грубо, но разрезающие неловкую тишину слова никогда не бывают мягкими.       — Я не могу. — Вай отворачивается. — Извини, я не могу.       — Но почему?       Точка в сердце противно жжется, прожигая дыру — не черную, но едкую, словно сотканную из лжи и обмана. Мысли пляшут красными взрывами. Вай не может, потому что не хочет? Кейт недостаточно красива? Недостаточна хороша для нее? Сделала что-то не так? Вай не понравилось ее тело?       Офицер дышит так тяжело, что ленты сейчас порвутся — их края больно впиваются в кожу, и Кейт почти уверена, что останутся отвратительные красно-белые полоски. Все ее тело горит от стыда, но больше всего достается лицу — щеки пылают так, что она хватается за них руками в страхе, что мозг тоже расплавится.       Вай на нее не смотрит, предпочитая изучать кремовый узор на покрывале.       — Ладно. — Кейтлин закусывает губы. — Хорошо. Я понимаю. Это ничего. Может, в другой раз.       Обида вскрывает горло: ее внимания добивались самые красивые мужчины и женщины Пилтовера и трех близлежащих государств, но для заключенной со всклокоченными розовыми волосами она недостаточно хороша.       Кто же тогда нужен Вай — принцесса Демасии? Белокурая девчонка с огромными глазами и совершенно невинным видом? Или ее прекрасный брат, от одного упоминания о котором Кейтлин начинает тошнить?       Она встает с кровати, неловко прикрываясь рубашкой.       Другого раза не будет.       — Я приму душ. — Голос ломается.       Нужно держаться. Нужно включить контроль. Разум. Ей нужен холодный разум. Нужно вспомнить, что она чуть ли не самый логичный человек во всем Пилтовере. Как там мать говорила? Ее интеллект превышает норму почти в полтора раза, она опережает сверстников в развитии на годы.       Ей нужно включить мозги.       Да что же с ней не так, черт бы все это побрал, почему ее оттолкнули?!       — Могла бы сразу сказать, что не любишь сладкое. — Она все-таки не сдерживается.       О нет. Ей следовало заткнуться. Замолчать. Закрыть свой рот, пока она не наломала дров. Задетая гордость — это отвратительно, но ее можно подавить и переварить, а вот слова могут действительно ранить. Пусть ничего не вышло [и не выйдет], они все еще могут быть друзьями.       Когда у звезды кончается топливо, гравитация побеждает.       И все разлетается на куски.       — Все не так. — Вай сжимает руки в кулаки.       Отчаяние, которое наполняет эти три слова, заставляет Кейтлин повернуться и сделать шаг назад. Чутье, на которое она не обращала никакого внимания, вдруг начинает вопить так громко, что в ушах звенит.       — Тогда в чем дело? — Голос такой ровный, что ей самой не верится.       — У меня никого не было, — глухо произносит Вай, и Кейтлин видит, как сильно дрожат ее руки.       — Давно?       — Никогда.       Ну конечно.       Какая же она идиотка.       Лучший студент Корпуса, как же. Два плюс два сложить не может, а все-таки сложив и получив неправильный ответ, позволяет эмоциям взять над собой верх. Это же надо быть настолько глупой — Кейтлин хочется приложиться головой об стену от собственной тупости. Вай отправилась в тюрьму в семнадцать — неудивительно, что самые яркие и безумные моменты обошли ее стороной. Нельзя быть слабой, даже если сердце грозится перерасти в камень.       Но так и не перерастает.       Кейт обходит кровать так, чтобы оказаться в нескольких сантиметрах от розовой макушки Вай, а затем осторожно обхватывает ее лицо ладонями — ей же просто кажется, что они влажные, да? — и заглядывает в глаза.       Серое небо смешивается с молочным туманом, осыпается горькой пудрой на стальной асфальт; Кейтлин наклоняется к лицу Вай так близко, что дыхание застывает в воздухе.       — Хочешь, я покажу?       Она даже не уверена, что спросила это вслух. Еще мгновение звезда в ее сердце колеблется — ответ может быть слишком непредсказуем, — а потом Вай кивает, и коллапсирующее сердце Кейт разрывается, рождая сверхновую.       Ни одна из них не знает, сколько осталось времени: расколотое, поделенное пополам, оно не хочет срастаться и превращается в уробороса. Кейтлин тянет Вай на себя, а затем откидывает на подушки — так, чтобы забраться сверху, обхватить сильные бедра своими тонкими ногами. Она не раздевается, медлит; целует — снова и снова, тепло и ласково, дает передышки, не позволяет терять голову. Пальцы Вай — грубые и шершавые, неловко-бережные, дрожащие то ли от страха, то ли от желания — трогают ее тело, поглаживают выступающие ребра, чуть задерживаются на тазовых косточках, щекочут нежную кожу бедер. Они обе битые — синяки и ссадины, порезы и кровоподтеки. У Вай — иссиня-черный ободок вокруг горла, там, где Севика сжимала ее механорукой; у Кейт на ключице сиренью цветут отпечатки хватки бывшей заключенной.       В какой-то момент Кейтлин на мгновение ослабляет контроль — иллюзию контроля, — и Вай целует ее шею, мучительно медленно растягивая каждое свое движение, а потом обхватывает ее бедра ладонями и притягивает ближе к себе. Кейт проводит руками по прессу — четкие линии, разгоряченные мышцы, почти настоящая сталь — и понимает, что ей нужно больше.       Когда офицер тянет бледно-серую рубашку Вай вверх и та напрягается так сильно, что становится почти каменной, на задворках сознания Кейтлин оседает беззвучный вопрос: а много ли людей вообще видели Вай без одежды?..       Ее белье такое старое и тонкое, что на долю секунды возбуждение сходит на нет и Кейт пронзает иглой жалости, но Вай снова целует ее — словно чувствуя ее мысли, — и голова вновь становится пустой.       Она подумает об этом после.       После того, как Вай снимет с нее широкие полоски утягивающего белья и начнет целовать ноющую грудь. После того, как она коснется губами ложбинки, задержится там, вдыхая запах, а потом вернется к ключицам, словно вымаливая прощение за то, что стала причиной их боли.       Кейтлин хочет, чтобы Вай въелась в нее всем своим неоново-ядовитым заунским дымом, чтобы стала ее самой яркой и острой частью, чтобы эти электрические касания никогда не прекращались.       Ведь в любой галактике может быть две звезды. И тогда либо одна из них начнет вращаться вокруг другой, либо они рухнут обе, провоцируя выброс атомной пыли и энергии.       Кейтлин верит только во второй вариант.       Поэтому падает — и, когда Вай в очередной раз целует ее, офицер берется за ее запястье, осторожно направляет себе между бедер и нетерпеливо елозит по ладони; губы приоткрыты, стоны едва слышны — они разбиваются о сухие и горячие губы Вай.       — Я могу?..       Она не уверена, что слышит этот вопрос. Она вообще ни в чем не уверена — Кейтлин падает в самое сердце галактики, превращается в крошечную точку. Сердце бьется как бешеное, когда Вай входит в нее двумя пальцами — и пустота внутри вдруг перестает быть полой.       Они больше не целуются — теперь Кейтлин смотрит в глаза Вай, дрожа всем телом от наслаждения; впитывает в себя Серое небо, насыщается им, заполняет себя изнутри. Вай вбивается в оболочку ее мозга, селится там шариком ртути и растекается, вызывая вспышку кислотного сумасшествия.       Кейтлин замирает, позволяя Вай привыкнуть к ней, принять ее, ощутить. Не выдержав, она закрывает глаза. Дыхание окончательно сбивается, от осознания реальности момента мир расцветает неоново-розовыми огнями. Она слышит стоны — не только свои, — слышит короткое рычание, слышит свое имя — такое нежное и приторно-молочное, вот уж действительно — молоко. Вай такая сильная — от горящих мускулов и мышц под ладонями у Кейтлин легкие закручиваются в спираль.       Ей слишком хорошо.       Она не торопится — направляет, испытывает, поворачивает, крутит и вертит, как хочется, то замедляясь, то заставляя быть жестче. Чтобы окончательно свихнуться, она проговаривает то, как ей нравится, вслух — Вай подчиняется без единого вопроса.       Осознание власти пьянит и будоражит до дрожи в позвонках и отчаянно-глухих стонов во влажное от пота плечо.       Это словно квантовые скачки в каждом атоме.       Когда Вай становится грубее — сама по себе, без просьбы или мольбы, — Кейтлин босиком гуляет по горизонту событий, смотря в самый центр сингулярности.       А потом крошечная точка внутри нее останавливается, чтобы взорваться, и Кейтлин почти кричит, впиваясь пальцами в напряженные мышцы Вай.       Огромная сила тяжести, сконцентрированная в центре умирающей звезды, выходит из-под контроля.       Она чувствует себя звездным пульсаром.       Разорвавшейся на части энергией.       Мир вокруг смазывается, не желая обретать очертания. Вай выходит из нее предельно осторожно — настолько, что Кейт почти ничего не чувствует; а затем касается плеча губами, и Кейтлин задыхается от нежности, прижимаясь своим телом к ее.       Они лежат на кровати, все еще не выпуская друг друга из объятий — мокрые, соленые и дрожащие, и Кейтлин думает, что теперь знает, как это — видеть звезды.       

***

      Именно поэтому, когда Вай поворачивается к ней спиной, миротворец еще долго смотрит ей вслед, чувствуя, как горячий шар внутри нее покрывается льдом.       — Масло и вода, Кейт. — Слова доносятся словно сквозь вату. — Иди домой.       И Кейтлин идет — потому что просто не знает, что ей делать и куда теперь деваться, а потом закрывает себе рот ладонью и беззвучно кричит.       Она просто забыла.       Звезда всегда мертва еще до того, как это поймет.