Кексики и пули

                    

Кулаки лучше пуль

missing scene: StillWaterHold!VI

             В «Тихом омуте» нет ничего, что подходило бы под слово «жизнь».       Здесь не бывает закатов и рассветов; здесь нет солнца, Серого неба, кислотного дождя или облаков; здесь нет даже часов: вместо них — громкие голоса надзирателей, круглосуточно оповещающие заключенных об их обязанностях, или сирены, от звука которых барабанные перепонки грозятся лопнуть.       Иногда одно совмещается с другим — и каменные стены высотой в восемьдесят этажей содрогаются.       Стены, в которых на четыре тысячи восемьсот девяносто два арестанта приходится менее тысячи камер. Нетрудно посчитать, сколько живет в одной.       Правда, есть еще одиночки. Их ровно сто тридцать две, и они находятся на минус девятнадцатом этаже — прямо напротив штрафных изоляторов, в которых нет ничего, кроме узкого окошка для передачи пищи. Там темно, холодно и много крыс, но если приложить ухо к двери, то можно услышать звуки внешнего мира и избежать очередной панической атаки, вызванной влажной темнотой.       О том, что находится ниже минус девятнадцатого этажа, в «Тихом омуте» не говорят. Не потому, что боятся, нет.       Просто никто не знает, что там происходит, потому что оттуда еще никто и никогда не возвращался.       Живым уж точно.       В какой-то момент начинают ходить слухи, что из заключенных, которых перевели на те этажи, сделали некую выставку, но эти домыслы быстро гаснут: никто из нормальных людей не поедет в подобное место на экскурсию.       Впрочем, из ненормальных — тоже.       Когда Вайолет впервые оказывается в «Тихом омуте», то не запоминает ни огромной лестницы в девятьсот ступеней, ни серых бетонных коридоров, ни полного отсутствия окон, ни алого света. Мир скукоживается до голубых волос сестры и ее огромных серых глаз, наполненных слезами. Вайолет зовет ее — срывая голос до хрипоты, до разбитых губ, до яростного «заткнись» от кого-то из охранников. Она пинается и вырывается — в ход идут не только кулаки, но еще и зубы, бедра и колени. Высвободиться из захвата [сто раз такое проделывала], проскользнуть под рукой [это даже Майло умеет], запрыгнуть на спину тому, кто занес над ней дубинку, и начать душить цепочкой от наручников [Вандер бы ею гордился]. Прежде чем ее отдирают — буквально, — Вайолет успевает забрать с собой выбитую челюсть, ручеек крови и дикий крик. Чтобы надеть ограничители — тяжелые цепи, заставляющие ее крениться к земле, — им приходится вызвать троих миротворцев — вдобавок к тем двоим, что ее сопровождали. Еще одного вызывают, когда Вай ломает одному из них ребра.       Она храбрится до последнего, но шестеро вооруженных миротворцев против ослабленной семнадцатилетней девчонки — слишком неравный бой. Крики, кровь и боль оглушают ее; слышится хруст собственных костей, во рту становится солоно — и Вайолет проваливается в бездну.       Сначала ей назначают одиночку — ледяной короб с кроватью и стулом, который она ломает голыми руками в первый же день, получая из куска ножки отличное оружие и пряча его под подушку. Здесь ни раковины, ни душа; нет крючков, полок и одеял; только тонкая подушка, грязный матрас и простынь. Поначалу Вай скручивается в комок, пытаясь согреться, но изо рта идет пар, а тело раздражающе не слушается, оттого она встает и начинает наносить удары по стене, оставляя на них пятна крови от разбитых костяшек.       Это длится недолго — час, может быть, два. За ней снова приходят — даже не позволив закрыться, распыляют газ. Вай хрипит и захлебывается, но быстро сдается, снова выключаясь. В себя она приходит в душе — кипящая вода стекает по ее телу, рассыпая кости в порошок, и она снова кашляет, давясь кипятком.       По крайней мере, она здесь одна. Было бы странно видеть кого-то еще в комнате, в три раза меньшей, чем ее камера. Все, что здесь есть, — только труба в потолке, из которой течет вода, треснувшая раковина со скрученным краном и дыра в полу. Вайолет морщится, но молчит. Нельзя дать отпор, если ты будешь без сознания.       На ручке двери висят одежда и полотенце; в прозрачной пластиковой сумке, стоящей на полу, лежат скудные банные принадлежности: дегтярное мыло, жесткая мочалка, зубная щетка и паста. Здесь же она находит чистые бинты и большую пластиковую бутыль, пахнущую хлоркой.       Она моется с мылом — кое-как привыкнув к кипятку, стиснув зубы и стараясь не подставлять напору особенно поврежденные участки, растирает кожу ладонями, смывая уличную грязь, пот и кровь. Паудер мечется перед ее глазами, вспыхивает голубыми искрами, тянет к ней тонкие худые руки в синяках. Вай чувствует странный вкус на губах — и не может понять, почему вода из сточной трубы такая соленая.       Никто не заходит к ней и не торопит, поэтому Вайолет проводит в душевой не меньше часа: перебинтовывает руки, чтобы предотвратить травмы запястий, кулаков и пальцев; начисто моет волосы; осматривает себя, убеждаясь, что все вывихи вправлены, а ссадины и порезы не угрожают начать кровить. Какое-то время она меряет комнату шагами, а потом стучит кулаком в дверь.       И снова оседает на пол в попытках спрятаться от едкого дыма.       Что ж, можно было не молчать — все равно они используют только такие методы.

*

      Через две недели после того, как Вайолет впервые попадает в Тихий омут, ее переводят в общую камеру на четыре койки. Здесь не так плохо, как в одиночке, — есть даже одеяло и полка, которая навсегда останется пустой. Никаких личных вещей у нее с собой нет, а новым взяться неоткуда.       И пусть люди, с которыми она теперь живет, настоящие громилы, они добры к ней. Первое время она щерится и лезет в драку, но быстро прекращает — нельзя драться с тем, кто достаточно миролюбив. Они играют в домино, шахматы и странные карточные игры; обедают в небольшой, но теплой столовой. На их этаже — седьмом, Вайолет отчего-то очень долго запоминает цифру — есть библиотека, полная скучных разрисованных книг, и комната со старым граммофоном. Никто из других заключенных не трогает ее — лишь порой задают простые общие вопросы, и только тем четверым, что живут вместе с Вайолет, известны о ней скудные крупицы информации: она не знает, почему находится здесь, но верит, что скоро выйдет — и тогда обязательно отыщет того, кто ждет ее там. Снаружи.       Иногда она говорит с сокамерниками о Силко. Рассказывает, как сильно хочет убить его — его и эту женщину, что ходит за ним как тень. Вайолет надеется, что она уже умерла, но не верит в это. Такие не умирают.       Громилы понимающе кивают, выкладывая витиеватый рисунок из черно-белых костей домино. Им все равно, что происходит у семнадцатилетней девчонки, — сегодня игра идет на пачку сигар, это куда интереснее чужих имен.       Позже Вайолет узнает, что условия, в которых ее содержат, самые лучшие во всей тюрьме.       Но будет слишком поздно.

*

      Проходит почти полгода, прежде чем она получает первую посылку.       На дне картонной коробки — четыре склянки с надписями, хлеб, колода карт и детский кубик с цифрой VI. Никаких писем или сообщений, даже почерк на флаконах искусственный, машинный. «Боль», «страх», «сон», «ушиб». В последнем слове размазана буква, а с обратной стороны — нежно-розовое пятно. Вайолет принюхивается: так и есть, духи.       Флаконы она прячет под выбитой половицей, хлеб делит с сокамерниками, а колоду карт меняет на хороший кастет.       Детский кубик стоит у нее на полке — и остается даже тогда, когда ее навсегда уводят из этой камеры. Заслуженно, разумеется, — нельзя бить людей шахматной доской, даже если они просто спросили, есть ли у нее сестра. И уж тем более нельзя выбивать им зубы за похабные комментарии. Дважды.       Газ, который они используют, чтобы выключить ее, такой едкий, что Вайолет еще трое суток не может сделать глубокий вдох.       Она проводит в карцере месяц: тридцать один день, в каждый из которых к ней приходят надзиратели для особо важных бесед. Все они заканчиваются кровью.       Когда Вайолет наконец возвращают обратно, лифт везет ее на минус девятнадцатый.

*

      К концу своего первого года в тюрьме она четко понимает: нет слов лучше, чем кулаки.       Кулаки дают то, что заставляет соперников замолчать. Кровь во рту, опухший в горле крик, болезненное пламя на костяшках, сухой звук выбитого из сустава плеча.       Иногда она проигрывает. Чаще — позорно, реже — сохраняя хоть какие-то остатки достоинства. В такие дни она стирает лицо в кровь, пытаясь утереть с него злые слезы, а потом встает и снова идет колотить — стены, двери, подушку, чужие тела.       Случаются и победы, но со временем радость от них стирается, превращаясь в рутину. Так просто — сломать челюсть, выбить зубы, подбить глаз. Так сложно — доказать свое место в этой пирамиде. Показать, что ты не в самом низу пищевой цепи.       Бывает, что шею сдавливает поводок. Чаще — выдуманный ею самой, реже — совершенно реальный, тонкий и плотный, железный или кожаный. Бывает, что она отбивается. Бывает, что нет.       Вайолет знает: чем больше тебя пытаются сломать, тем ты сильнее.       Сильнее — это шрамы-змеи по рукам и телу, крошечная татуировка на лице и постоянная изматывающая злость.       Сильнее — это витиеватые рисунки на руках и спине, четыре железные скобы, поддерживающие переломанный позвоночник и разбитые вдребезги кости.       Сильнее — это забыть дом и лицо сестры, но не забыть того, кому она обязана навыком выживания.       Вандер приходит к ней во снах или в бреду, садится на высокий табурет с медными ножками и смотрит на нее печальным взглядом. Вандер отливает лунным светом, в его глазах — теплое золото умирающих звезд. Когда Вайолет больно — по-настоящему больно, — Вандер в крови и грязи; когда Вайолет страшно — он бинтует себе руки; когда Вайолет отчаянно холодно, Вандер кутается в старый выцветший плащ.       Он задает ей вопросы, на которые у нее нет ответов. Всегда одни и те же, словно ничего другого не может.       Чему я учил тебя, Вайолет?       Что я тебе рассказывал?       О чем я тебя просил?       Она не знает ответов. Все слова выбиты из ее головы тяжелыми ботинками или кулаками. От постоянного применения газа Вайолет мучают мигрени — тупая опоясывающая голову боль мешает фокусироваться на противниках.       Теперь ее соседи не мирные громилы, а жестокие головорезы, покрытые с ног до головы шрамами и следами от мерцания — таких даже в Зауне не воспринимали за людей. Вайолет зовет их монстрами, но не теми, что живут в ее груди, а такими, которых они рисовали с Паудер на стенах в детстве: кто первый испугался, тот проиграл. Вайолет проигрывала всегда.       На минус девятнадцатом множество клеток. Здесь нет стен как таковых — только широкие металлические прутья с просветами между ними. Камеры-клетки расположены на огромном расстоянии друг от друга, но при этом занимают весь этаж, создавая ощущение постоянного нахождения в толпе. Живут по шестеро, расселены без разбора: вастайи, гоблины, мелкие древние божки, люди и то, что от них осталось; здесь есть даже мутанты или жертвы странных космических сил. Все они смотрят на нее — таращатся, словно звери на добычу, высматривают, выслеживают; пару раз загоняют в угол — и только кулаки спасают от страшных бед.       Однажды кто-то трогает ее липкой ладонью ночью, и Вайолет начинает бояться закрывать глаза. Борьба с сонливостью недолгая и противная, поэтому она ищет хоть какое-то оружие, чтобы защититься, но не находит ничего, кроме нескольких гвоздей. Обмотать их куском робы — и будет иллюзия контроля над ситуацией. Железный ржавый щит.       Однажды во время очередной прогулки по двору — каменному мешку с ярко-голубой лампой на потолке и зеленым ковром под ногами, — среди рядов самых простых тренажеров и стульев Вайолет замечает знакомое лицо. Она не может вспомнить, где видела его, однако голова слишком свежая, чтобы просто откинуть эту мысль, а потом взгляд падает на дурацкую розовую вывеску, и до Вайолет доходит: эти двое приходили к Вандеру, чтобы поговорить, и каждый их разговор заканчивался ударом кулака об стол и проклятием.       Двести сорок восьмой, читает она номер на его спине. Двести сорок восьмой поднимает штангу весом в девяносто килограмм с такой легкостью, будто это пушинка, а затем добавляет в два раза больше дисков и ложится. Вайолет считает, сколько раз он притянул штангу к себе: пять, десять, пятнадцать… На двадцать пятый она подходит.       Приходится окликнуть его трижды, прежде чем голова заключенного дергается и поворачивается в ее сторону. Он не отвечает на ее вопросы, смеется; а потом его друг — кажется, четыреста тридцатый — трогает Вайолет за плечо, и от чужого прикосновения ей сносит крышу.       Она дерется тихо, но метко: удар в живот, под колено, затем в пах; лишить сознания одного, переключиться на второго; не так-то просто давать отпор, когда у тебя на груди лежат сто пятьдесят килограмм металла, поэтому она добавляет сверху еще парочку для верности. Так просто — причинять кому-то боль. Так скучно — выигрывать у тех, кто заранее проиграл.       Миротворцы бьют ее дубинкой по искалеченной спине, и Вайолет падает на колени от острой боли. Кровь на губах, кисель в легких. Вайолет язвит, храбрится, но не сопротивляется, когда ее снова бросают в карцер. Темнота пожирает ее, но Вайолет больше не боится. По крайней мере, она здесь одна — никаких гоблинов, демонов и черт знает кого еще. Никто не пытается сально пошутить или потрогать; Вайолет ненавидит прикосновения чужих людей, но втайне мечтает о том, что когда-нибудь ее обнимут по-настоящему.       Наверное, в этот момент она заплачет, как девчонка.       В двадцать третьей камере общего режима она проводит почти два года. За это время на ней не остается ни одной косточки, которая была бы не сломана, и ни одного сустава, который был бы не вывихнут. Ее тело меняется — ежедневные тренировки в положенные часы физических упражнений приносят свои плоды. Руки становятся сильнее, мышцы — крепче, а костяшки, некогда быстро сбивавшиеся до крови, теперь покрыты толстыми мозолями. Вайолет зовет их панцирем, добавляет про себя, что это — часть ее хитинового покрова. Она не знает, как выглядит, здесь нет зеркал, она даже стрижет себя наобум, просто прикидывая, сколько сантиметров нужно откромсать тупыми ножницами, — но Вайолет уверена, что есть еще что-то, что в ней изменилось. Что-то, что ей не нравится, что доставляет дискомфорт и заставляет чувствовать себя не на своем месте. Она толком не знает, в чем дело — в этом ужасном ежемесячном ритуале, от которого ей хочется разбить свой живот на куски, или в плохой пище без единого нужного элемента для растущего организма; просто то, что происходит, расшатывает ее стальную систему.       Поэтому она бьет первая, не дожидаясь, пока ей нанесут удар. Всегда в лицо или в ноги, реже — в живот или диафрагму. Она хочет быть лидером, хочет, чтобы ее боялись, но не видит, как странно все они смотрят на нее. Не с презрением или страхом, нет, в их диких глазах — бесконечная жалость.       Однажды, когда шею в очередной раз стягивает металлический ошейник, а чужой ботинок заносится над лицом, Вайолет вспоминает.       Вандер учил ее милосердию, доброте и любви.       Вай не выучила ничего.