Кексики и пули

             

Огни твоего мира

      

missing scene: Путь от «Тихого омута» до «Иерихона»

             Кейтлин садится на скамейку с облупленной краской и вытягивает уставшие ноги. Путь в несколько километров преодолели без остановки: южный пригород оказался закрыт, оттого пришлось обходить Пилтовер с другой стороны — там, где по утрам огромные дредноуты ждут своей очереди на разгрузку ценных вещей, доставленных в порт через Море Хранителей. Убаюканные раскаленным закатом, сейчас эти серые гиганты лениво покачиваются у далекой бухты, позволяя волнам безнаказанно кусать их стальные бока.       Здесь тихо и спокойно; и блики заката играют в прятки на гребнях волн. Главные морские ворота остаются позади, умиротворяющие монотонные звуки гаснут в песке, и Кейтлин делает глубокий вдох — соль царапает обветренные губы, забирается в горло, оседает там невидимыми песчинками. Море взрывается пеной в груди, льется через ребра, превращается в слова.       — Говорят, ночью отсюда можно увидеть Билджвотер.       Она, конечно, не это хотела сказать. Здесь должна была быть глупая пустая шутка или очередная коварная двусмысленная фраза, которыми они перебрасывались с Вай все то время, что шли сюда. Переругивались, выясняли, кто сильнее — духом, телом, словарным запасом. Кейтлин проигрывала просто потому, что не хотела отвечать. Вай бесилась от этого, ерничала, насмехалась, пыталась взять на слабо; Кейтлин не поддавалась, тем самым подливая масла в огонь — и шутки становились все острее, обиднее, ярче.       — А я думала, вы и оружие держите, оттопырив мизинец.       — Твой замок тоже сделан из теста и сахара?       — У вас говорят, что увидеть дохлую крысу на пути — к беде; забавно: у нас так же говорят про миротворцев.       Но сейчас она устала.       Вай дважды обходит вокруг нее, словно убеждаясь в безопасности пространства. Кейт даже плечом не ведет — действия бывшей заключенной вызывают столько вопросов, что не уместить ни в один блокнот.       Например, зачем она постоянно, при любой возможности, разминает плечи; или каким образом она съедает огромный ломоть хлеба за несколько секунд; или почему ответом на любой вопрос служит вечное «А то что, пришлешь кого-то посчитать мои кости?».       — Что такое Билджвотер? — Вай наконец садится на спинку, поставив ноги в тяжелых грязных ботинках на сиденье.       — Гавань на пути к Сумрачным островам. Я как-то видела рисунки. Люди там живут так близко к воде, что иногда море затапливает их дома. Интересно, как они спасаются?       — Никак. — Вай хмыкает. — Они умирают.       — Ты всегда такая оптимистка?       Вай не отвечает, и Кейт переводит на нее взгляд. Бывшая заключенная не сводит глаз с горизонта. Ее лицо совершенно расслабленно и без напряженных острых черт кажется совсем юным.       Даже серое небо глаз теперь покрыто оранжевыми всполохами — и оттого радужка кажется совсем теплой, насыщенной и яркой, словно вдруг тот мир, на который всегда смотрела Вай, обрел цвет.       Солнце садится, лучами стучит в висках; небо похоже на некрепкий сладкий чай с цветочными облаками. Вай смотрит на неспящее море — и ее сердце наполняется песком и солью. Сизые волны разбиваются о берег, пеной опадают на скалы; Вай все еще не отрывает взгляда от высоких волн, и на донышке ее глаз плещется странное чувство давно забытой ласки.       Так смотрят на тех, кого никогда больше не увидят.       У Кейтлин внутри что-то екает, закручивается в ураган. Она думает — жалость, но жалость едкая и противная, словно сироп от кашля; а у нее на языке — сахарная вата с осколками серого неба. И колет, и режет насквозь, и сладко — до одурения.       Кейтлин смотрит — и не может насмотреться.       Вай — кровь на песке, разлитая акварель, преломленный разбитым зеркалом свет маяка; молчит и вдыхает полной грудью просоленный горький воздух, снимает бинты с рук, выставляет беззащитные ладони вперед. Ей свободно и легко, она — живет, чувствует, смотрит на давно позабытый мир; и от этого у Кейтлин между ребер все переворачивается и крутится, крутится, крутится.       Ветер путает волосы, лезет в глаза и рот, отступает, дает насладиться штилем, а потом снова, по кругу — погладить холодной ладонью кожу, взлохматить макушку, поселиться в прорезях одежды. Вай сбрасывает ботинки, сбегает по каменной лестнице — Кейтлин даже не успевает ее окликнуть, — зарывается босыми ногами в теплый песок, а потом складывается, съеживается, переламывается; становится на колени, беспомощно опустив руки по швам, и Кейт готова поспорить, что видит мерцающие дорожки на ее щеках.       Море смывает тревоги, лижет колени, ластится к кончикам пальцев, словно пытаясь достать до самых глаз; Вай вонзает руки в песок, опускает голову и застывает, опаленная солнцем.       Сердце офицера заходится маятником.       Вай зачерпывает ладонью воду, всматривается: чистая и соленая, она отражает желтый полукруг. Кейтлин кажется, что она сейчас выпьет ее, но Вай только переворачивает руку — и вода льется на одежду, оставляя влажные полосы.       Солнце выжигает ее силуэт, скрывает линии рисунков на руках и спине, прячет яркость волос и изломанные изгибы тела. Кейт хочется отвести взгляд, словно она увидела что-то личное, то, о чем нельзя никому никогда рассказывать, но у нее не получается, поэтому она жадно всматривается в каждое движение. Вай поднимает голову, прищурившись смотрит в ярко-красное небо, а потом закрывает глаза — и Кейтлин кажется, что она сейчас рассыпется тысячей золотистых искр, превратится в песок и исчезнет.       Офицер знает не понаслышке: море отзывчиво и спокойно, оно услышит, утешит, оплачет; укроет с головой соленой шалью, убаюкает спокойствием волн или обрушится гневным штормом на ледяной песок, сметая все на своем пути. Море поддержит и простит, вылечит — и покалечит, когда будет нужно от него уйти. Главное — помнить: всегда можно захлебнуться волной и пойти ко дну.       Раньше в это время здесь было настолько тихо, что можно было услышать пение китов. Теперь они все мертвы — упокоенные кораблями, лежат на морском дне, и купоросная вода над ними бьется редким подводным пульсом.       Если бы Кейтлин могла, она бы показала Вай медуз и огромных скатов, которые совсем не боятся людей, рассказала бы о рыбах с гигантскими огненными хвостами и о дельфинах, что приплывают в порт каждое утро; жаль, она не умеет плавать — только тонуть, захлебываясь острой солью; жаль, что она боится выглядеть глупой — ну кому нужны эти рассказы о китах и рыбах?       Когда небесный пожар утихает, Вай возвращается. Одежда мокрая насквозь, с волос капает вода, а глаза распухшие, словно она плавала в море несколько часов подряд.       Кейтлин понимает сразу: это не от воды.       — Не скучала, принцесса? — Вай забирается обратно на скамейку.       От нее пахнет солью и йодом, а еще — теплым песком, южным ветром и дорожной усталостью. Кейтлин глубоко вздыхает, качая головой; кожа Вай словно покрыта пыльным золотом солнца и оттого будто сверкает в последних лучах заката, пока она заново бинтует руки.       А потом обе замолкают — и тишина уже не кажется такой гнетущей и напряженной; и время тянется, словно его пропускают через всю Вселенную потоком отраженного света.       — А ты уже видела их? — внезапно спрашивает Вай.       — Кого?       — Огни, о которых ты говорила.       — Нет. — Кейтлин поджимает губы. — Они появляются после заката. А в Корпусе не так уж и много свободного времени, так что… — Она пожимает плечами.       Сидят молча, думают о своем; волны нападают на стальные дредноуты, разбиваются в тщетных попытках их потопить. Темнеет: белоснежное кружево пены становится серым, а потом и вовсе пропадает из виду. Голоса на далекой пристани затихают, зажигаются первые фонари, и мотыльки начинают безуспешно врезаться в стекло, создавая странный убаюкивающий шум.       — Если останемся, то увидим твою гавань? — тихо спрашивает Вай, и Кейтлин захлебывается дурацкой, никому не нужной нежностью.       — А хочешь? — Голос предательски дрожит.       — Хочу.       Вай внезапно улыбается — так искренне и счастливо, что Кейтлин чувствует, как губы непроизвольно растягиваются в ответ. И словно не было никаких обидных шуток и насмешек, словно всю жизнь были бок о бок.       — Значит, решено. — Вай подсаживается ближе. — Во сколько они там, говоришь?..