Кексики и пули

                    

Цвет надежды

missing scene: StillWaterHold!VI

             Вай помнит: сказали, что к ней пришли.       Ей двадцать один, у нее татуировки по всему телу, две пластины в колене и первые морщины в уголках глаз. Седая прядь у виска выкрашена смесью из толченого мела, аммиака и масла, костяшки покрыты мозолями и засохшей кровью.       За три с половиной года в этих стенах ее никогда не навещали; хотя посылки с целебными зельями исправно приходят раз в шесть-семь месяцев: все те же четыре склянки с подписями «боль», «страх», «ушиб» и «сон», которые она использует только в самых крайних случаях. Кроме флаконов, в бумажных коробках иногда попадается безделушка или завернутая в тряпку еда; а однажды Вай получает пакет со странной жидкостью, которая позже оказывается невероятно вкусным супом. Удовольствие длится недолго — здесь разрешают есть только при охране и только в течение десяти минут, поэтому все, что делает Вай, это жадно проглатывает содержимое мягкого пластика и высовывает язык, показывая, что доела.       На минус двадцать восьмом этаже мир становится сплошной паузой: здесь нет привычных условий для подобия нормальной жизни, есть только тонкие матрасы на железных пятиэтажных кроватях и деревянные ящики для вещей первой необходимости. Этаж состоит из множества отделений, которые никак не связаны друг с другом. Однажды удается подслушать цифры: сорок камер на отделение; десять человек в каждой. Живут без всего, развлечения придумывают себе сами — бьют друг друга чем попало, рисуют карты на обрезках старых газет, бетонный пол превращают в доски для шашек, а потом уже их самих надзиратели превращают в груши для битья.       Лечатся сами, без помощи других: страшные раны перевязывают кусками ставшей очень ценной простыни; мажутся йодом и зеленкой. Иногда — для профилактики — их заставляют лить на себя какие-то едкие растворы, от которых кожа начинает шипеть и пузыриться. Вай пыталась отказаться первые двадцать раз, но доводы надзирателей были слишком убедительными даже для нее.       Здесь вообще уже никто не удивляется, что она снова сидит в комнате для переговоров — узком звукоизолированном пространстве, в котором все переговоры давным-давно стали одинаковыми.       Раз.       Дубинка бьет ее в живот — с легкостью пробивает пресс, — и Вай ударяется об пол с ужасным задыхающимся звуком. Голова взрывается звездами, нарушается ориентация в пространстве; руки связаны за спиной. Люди с железными масками на лицах ничего не спрашивают, как и всегда.       Два.       Слышится треск ребра. Боль пронзает мышцы, мешает дышать. Она дрожит; тело бьет крупными судорогами. Знает, что нельзя сопротивляться, хотя и хочется просто попробовать; но в прошлый раз, когда она просто попробовала, ей пришлось провести в камере несколько дней, потому что не было сил встать с кровати.       Но даже на грани желтого тусклого света и черного неба в голове она слышит, как они говорят ей — так просто, словно желают доброго утра:       — К тебе приходили.       Она хочет спросить: «Кто?», но не может.       

*

      Проходит неделя, и эти слова раздаются снова — спокойный, уверенный голос одного из охранников. «Я слышал, тобой интересовались». Она спрашивает: «Кто?», но он только пожимает плечами; и тогда Вай цепляется за решетку, которая их отделяет, прижимается к ней лицом и шепчет:       — Сколько стоит твоя информация?       — Отвали, — слышится предсказуемый ответ.       Вай с яростью бьет кулаком об стену. Она так долго боялась снова начать надеяться, что теперь забыла, как правильно произносится это слово, только помнит, что у надежды всегда были огромные детские глаза, полные слез.       И еще — бирюзовый цвет.       Она задает один и тот же вопрос каждому охраннику, который приходит к ним. Сколько стоит твоя информация, спрашивает она, просто скажи цену, я заплачу. Чем будет рассчитываться, не знает, но Вай никогда бы не сказала про себя, что любит думать наперед; найдет, придумает, выкрутится.       Но они лишь смеются над ней.       Вай помнит: сказали, что к ней пришли.       И все изменилось.       Надежда, для других похожая на отблески света, приносит Вай бессонные ночи — теперь реальность, поделенная надвое измученным мозгом, настигнет ее даже в дремоте. Придуманный мир, в котором сестра забирает ее из тюрьмы и отводит в новый дом с цветными стеклышками в окнах, заменяет тюремную камеру.       Сама того не подозревая, она оказывается в двойной тюрьме: тело похоронено на минус двадцать седьмом, а мозг заключен в клетку из несуществующих событий.       Там, в другой реальности, она обнимает сестру и покупает ей жареные абрикосы; там взрослеет, находит свое место, управляет Последней каплей, удерживает ломкий мир на своих плечах. Там же — воюет с миротворцами, убивает Силко, Севику и остальных. В какой-то момент она окончательно забывается — и вот в бар заходят Майло и Клаггор, которые на самом деле [в ее голове] выжили, просто потерялись в самой нижней части Зауна. Они обнимаются; техочки Клаггора снова целые, а волосы Майло все в таком же ужасном беспорядке.       В своих болезненных фантазиях Вай — герой собственных несбывшихся ожиданий.       День за днем подменяя реальную жизнь гипертрофированным счастьем, Вай окончательно теряет связь с реальностью. Теперь ее тело действует на автомате: поесть, принять душ, поколотить грушу, уставиться в стену. Иногда она машет руками, или двигается так же, как в своих мыслях, или — что еще хуже — жестикулирует, представляя, что скажет своей сестре при встрече; и тогда окружающие ее заключенные крутят пальцем у виска. Вай плевать: альтернативный мир, в котором за ней вот-вот придут, занимает каждую клеточку ее тела.       Она представляет все это, даже когда над ней заносят кулак для удара. Вай даже не помнит за что — мозг тупеет без крупиц информации о реальном положении дел, а потом и вовсе выключается, отказываясь работать.       Кажется, она что-то не сделала.       Не поела?       Не убрала?       Не выполнила работу?       — Отвечай, когда с тобой разговаривают.       Вот оно что.       Какой был вопрос?..       …Боль не такая острая, когда думаешь о другом. Плевать, что они сделают с ее телом; может дышать — и ладно, ночью она все равно окажется в объятиях сестры и друзей. В какой-то момент она даже представляет себя не одну, и странное чувство позволяет развить новый виток ее мира — чувство, что ее любят немного иначе; что ласковая рука смазывает синяки и ссадины пахучей мазью, а нежные губы совсем не по-дружески целуют в висок.       Она ведь не глупая, нет; она знает, что эта надежда ее уничтожит, сотрет в порошок, растерзает быстрее чертовых надзирателей. Но все равно лелеет ее, прикармливает, взращивает; и эти совершенно обыкновенные, человеческие чувства такие ломкие, такие хрупкие, такие нереальные, что Вай только и может, что представлять их глагольными наборами слов; даже если она будет всю ночь думать о прикосновениях к себе, то никогда не сможет рассказать кому-то о том, что она ощущает в этот момент. Для других подобное было бы чем-то обыденным и простым, подумаешь, поцеловать в висок или взъерошить волосы, да такое с каждым бывало наверняка; а для нее это бездна из букв, многоточий и нескладных слов. Но когда Вай думает о ком-то, сердце противно зудит, требуя ласки.       Так легко вбить себе в голову, что ты не создан для этого; и как сложно осознавать, что все это просто ложь для того, чтобы выжить. Она стала прочнее, но не жестче.       Этой ночью она гуляет по Линиям — черный капюшон скрывает лицо, руки в карманах алой куртки, бренчат тонкие цепочки на причудливом ремешке, поддерживающем брюки; ей легко и свободно, и дышится в неоновом Зауне совсем не так, как здесь. Вай облокачивается на перила, смотрит вниз: механические люди бегут по своим делам, у них нет ни глаз, ни рта, они просто конструкция из рыже-красного металла, и только одна хрупкая фигурка с огромными серыми глазами выделяется среди них.       Вай открывает глаза, не понимая, где заканчивается сон и начинается реальность.       Паудер совсем взрослая, коса набок, алые губы, колокольчики на запястьях; смотрит на мир, лежа на полу ее камеры, закинув худые руки за голову. Улыбается, зовет к себе. Приляг же, сестра. Ты устала. Совсем себя не бережешь.       Она осознает, что не в порядке, только когда падает с кровати и впечатывается в бетон разбитыми губами. Ее сворачивает в спираль — кости покрыты льдом, на коже серый налет, во рту кисло и терпко. Паника застилает глаза кровавым дымом и бьется в ушах рваным пульсом. Если бы можно было, она бы проломила пол и сунула голову в трещину.       Сестра смеется и исчезает.       Вай хватает руками воздух в тщетных попытках ее обнять, а потом вдруг понимает.       Паудер здесь нет.       Ее никогда здесь не было.       И не будет.       Ее трясет.       Вай смотрит на свои руки и не верит, что у ее тела есть физическая оболочка. Разбитые костяшки, вздутые вены, шрамы и неровные рисунки татуировок — всего этого не было в том мире, который она придумывала себе день за днем. Так странно осознавать, что это все не набор заданных ею же параметров, а тело из плоти и крови. Время вдруг обретает смысл, привычная камера перестает давить, мир разрывается звуками. Остатки здравого смысла — того, который все это время управлял телом и не давал умереть — заставляют Вай обхватить голову руками и задуматься.       Ей нужно больше информации.       Ей нужно вернуться туда, где все началось.       Где она впервые услышала три слова, перевернувшие ее мир.       К тебе приходили.       Чтобы попасть в переговорную, нужно совершить что-то страшное — настолько, чтобы на нее обратили внимание старшие охранники и, скрутив электрической сеткой, отвели на очередную профилактическую беседу.       Это несложно — достаточно просто проломить спину одному из сокамерников, прыгнув на него, отжимающегося, с третьего этажа кровати.       Сердце замирает на секунду: этот громила никогда не был с ней груб, даже когда другие пытались зажать ее в углу, чтобы хорошенько поколотить.       Теперь он, скорее всего, мертв.       Охранники даже не бьют ее: наэлектризованная сеть доставляет невероятную боль и без них. Инновации, чтоб их. С днем прогресса.       Вай хватает ртом воздух, пытаясь успокоить дыхание. С ней такое не впервые, знает, что нужно делать. Выдох долгий и устойчивый — такой, чтобы заставить себя успокоиться в ожидании новой порции боли. В любой другой момент она попыталась бы встать, но сейчас ее тело слишком истощено, чтобы дать отпор.       В переговорной пахнет едким дымом и хлоркой; холодный пол приносит облегчение измученному электричеством телу. Вай кажется, что голубые искры сверкают даже в ее волосах, пожирая тускло-розовый цвет.       Старший надзиратель садится на деревянный стул, широко расставляет ноги. Он один — и Вай не знает, чего ждать от этого уединения: излишней жестокости или поблажек.       — Ты опять, что ли? — спрашивает он устало. — Самой не надоело?       Она смотрит на него: идеальная броня, железная маска с прорезями для глаз, дубинка, автомат и веревка на поясе; надзиратель с номером восемьдесят один — чем выше номер, тем больше опыта — тяжело вздыхает, прежде чем встать со стула и грузно, словно с неохотой, подойти к ней.       — Стой. — Из-за сухого горла голос кажется искаженным, словно сломанная пластинка. — Ты сказал, что ко мне приходили. Скажи мне, кто?       Восемьдесят первый останавливается — больше от неожиданности, что она с ним заговорила, чем от самой просьбы — и потирает железную переносицу.       — А? Да это ж шутка была, — непонимающе произносит он. — Кто к тебе может прийти вообще?       Вай задыхается.       И, пока ее тело снова покрывается пятнами синяков, а кости ломаются с тихим хрустом, слабым, несопротивляющимся разумом она понимает:       у надежды нет цвета.       Потому что надежды нет.