Кексики и пули

             

Невесомость

      

missing scene: вечер перед аудиенцией Совета

             Вай снимает одежду и забирается в ванну.       На смену бешеному адреналину приходит странное отупение: мозг все еще отказывается поверить в то, что вокруг больше нет каменных стен, покрытых налетом плесени и гари. Тишину, в которой она проводила большую часть времени, сменяют звуки, и Вай не может перестать вслушиваться в треск расставленных по углам горящих свечей, в тяжелые шаги дворецкого, в мерный стук дождя за окном. Она зачерпывает светло-голубую пену, подносит ее к лицу; пузырьки с треском лопаются, рождают еще один непривычный звук. Сухость пилтоверского воздуха после Зауна ощущается прилипшим к нёбу языком, и Вай тянется к графину, стоящему на широком борту ванной. Сладкая газированная жидкость имеет горький лимонный привкус, а стакан чудом не выскальзывает из все еще перебинтованных рук, но Вай все равно жадно выпивает все до последней капли. Так, как ее научили.       Ее окончательно похоронили на минус сороковом. Должны были еще ниже, но ниже просто некуда, даже печи для сжигания трупов располагались теперь над ней; и последние месяцы все ее расписание состояло только из профилактических побоев и бесконечных тренировок. Иногда ее кормили. Иногда про нее забывали. Иногда ей везло — и она почти выигрывала. Почти — потому что невозможно выиграть, когда твой противник сделан из неустающего металла, но Вай тешит себя тем, что одушевленные желающие ее побить просто закончились. От железки она хотя бы знала, чего ожидать.       Сможет ли она когда-то оправиться от всего, что случилось?       Тяжело воспринимать новую реальность, о которой она ничего не знает. Мир, который был семь лет назад, слишком сильно отличался от того, который она видит за окном.       Вай трясет головой. Волосы сухие, грязные, в них пыль и песок; совсем тусклые, взъерошенные, падают на лицо, щекочут нос. Если сосредоточиться на настоящем, то станет чуть полегче.       Вай сосредотачивается.       Вчера она была в камере два на два, а сейчас она здесь. В комнате, где тепло и просторно, где пахнет специями, травяным чаем и терпким мылом, а на стенах развешаны картины с вкраплениями зеркальной стружки. На длинном высоком столе разложены фрукты, этажерки заставлены склянками и флаконами, а сама ванна врезана в мраморный подиум — по широким каменным бортикам небрежно разбросаны подушки и лепестки цветов, чуть ближе к окну стоит поднос с лимонной водой и круглым рассыпчатым печеньем.       За панорамными окнами Пилтовер взрывается раскатами грома. Ветер гудит и стонет, бетонно-жидкие тучи того и гляди рухнут на голову — шторм, надвигающийся с моря, накрывает город волной ледяного дождя.       Вай не может отвести глаз от неба. Исходящий от воды травяной запах успокаивает, и она позволяет себе немного расслабиться — ровно настолько, чтобы не чувствовать себя неловко, сидя в этой огромной комнате.       Ангел на одной из картин блестит золотом, и Вай хмурится, разглядывая причудливый рисунок: тонкая шея покрыта кровью от впившегося ошейника, крылья обрезаны, руки скованы кандалами, а на лице отражается настоящее страдание.       Этот художник точно превзошел сам себя, думает она.       Вода не охлаждается.       Вай расставляет грязные забинтованные руки, опирается спиной на теплый борт и прикрывает глаза.       Она больше не в каменном мешке.       Даже не верится.       …В дверь стучат дважды, а потом тихонько открывают, словно боятся ее разбудить. Вай даже не шевелится — знает, кто сейчас зайдет.       — Вижу, ты уже устроилась. — Кейтлин улыбается уголком губ. — Я принесла полотенца, — немного смущенно добавляет она. — И еще халат.       Шаги приближаются, и Вай лениво приоткрывает один глаз. Тощие колени миротворца почти на уровне ее лица — как и короткая форменная юбка, — и второй глаз открывается куда быстрее первого.       — Признай, ты просто хотела на меня посмотреть, — вяло язвит она. — Соскучилась?       — Будто бы я тебя не видела, — фыркает офицер, стараясь смотреть куда-то в область лба.       Кейтлин стоит прямо перед ней — подчеркнуто идеальная, вышколенная, звенящая своей аристократичностью: привела лицо в порядок, пока была внизу (интересно, о чем они говорили?), сняла отвратительного цвета заунские шмотки, вырядилась в миротворческую форму, словно ей вот-вот нужно будет заступать в наряд. Вай морщится, ежится: ей не нравится, когда на нее смотрят, а Кейтлин Кирамман не просто смотрит, нет, она пялится, и Вай хочется по привычке вывести ее из себя, чтобы та выдала хоть какую-то эмоцию, кроме деланого спокойствия.       — Клевая комната. — Вай высовывает ногу из-под воды и машет ею в воздухе, чем вызывает у Кейт смешок. — Если у меня будет замок, сделаю такую же.       Острые слова не приходят на ум — что неудивительно для вечера слишком насыщенного дня. Да и если бы пришли, Вай вряд ли бы позволила себе их произнести — как бы ни раздражала Кирамман, в ней есть что-то такое, что заставляет Вай сменить угол обзора.       И речь вовсе не о тонкой девичьей талии или восхитительно прекрасном умении стрелять.       — Любишь принимать ванну? — Одним движением руки Кейтлин отправляет охапку полотенец на полку.       — Еще не решила. Это моя первая. — Вай нарочито нежно поглаживает мрамор.       — Тогда ты просто обязана ее запомнить, — шутит Кейт. И сразу же краснеет: невинная фраза вдруг оказывается двусмысленной.       Но Вай лишь непонимающе переводит на нее взгляд.       — Почему?       — Что — почему?       — Почему я должна ее запомнить?       Она приподнимается на локтях, и пена, закрывавшая ключицы, оказывается едва-едва на уровне груди. Офицер нервно одергивает юбку, скрещивает ноги, почти не моргает. Это такая игра: кто первым опустит взгляд, тот проиграл; и Вай проигрывать явно не собирается.       — О, о… — Кейт трижды меняется в лице: смущение переходит в растерянность, а затем быстро превращается в удивление. — Это такая шутка.       — Какая? — Вай чуть прикусывает нижнюю губу, сбавляет тон, говорит негромко, но твердо. — Какая шутка?       В ее голове словно черти танцуют, и Вай скорее убьет их каждого, чем признает: ей нравится то, что происходит. Нравится эта короткая юбка с кружевным подолом, эти оголенные разбитые колени, эта перебинтованная рана на бедре. Ей нравится Кейтлин — и от этого странного чувства ладони начинают пульсировать, а горло — гореть, прямо как щеки Кирамман.       А у Кейт живот сводит от происходящего — сладко ноет и крутит, и лопатки чешутся, требуя внимания. Во рту горько и мятно, словно она все-таки съела зубную пасту — не стоило так спешить убедиться, что о Вай хорошо позаботились. Вероятно, ей следовало подумать сначала о себе — например, об одежде, собранной по всему дому, потому что Кейтлин до чертиков боялась зайти в комнату, открыть шкаф и раздеться; или о непривычном запахе материнского шампуня на волосах — приторно-сладкого, почти удушающего; Кейт определенно следовало уделить себе больше внимания хотя бы потому, что теперь она не знает, куда себя деть, от дурацкого непривычного смущения. Она же столько раз принимала общий душ в корпусе, так почему сейчас колени предательски дрожат, выдавая ее с головой?       Словно услышав ее мысли и сжалившись, Вай подпирает подбородок рукой, и Кейтлин наконец находит, за что зацепиться.       — Ты не сняла бинты?       — Зачем?       — Потому что мыться с бинтами не очень удобно? Они же… хм… мокрые?       Вай пожимает плечами. Состояние тряпок, обмотанных вокруг рук, волнует ее сейчас меньше всего. Намного меньше, чем зудящие костяшки, настойчиво требующие внимания. Отчего-то кажется, что даже бетон в тюрьме не был с ее костями так жесток, как деревянная балка бывшего дома, — алые пятна с каждым движением становятся все больше, и некогда серо-желтые бинты постепенно окрашиваются в бордовый, наливаясь противной вязкой тяжестью.       — Давай помогу их снять, — предлагает Кейтлин, делая шаг к ней.       Она словно не ждет отказа, и от этой очередной иллюзии выбора Вай вскидывается и бесконтрольно скалится. Яркие воспоминания, вырезанные на затылке изнутри, вспыхивают перед лицом. Фантомная боль в хребте начинает противно тянуть тело ко дну, будто титановые штифты так и остались не извлеченными варварскими руками тюремных докторов. Тогда ее руки тоже были голыми — бинты мешали закреплять кожаные ободки-наручники, и оттого их грубо сорвали, обнажая растрескавшуюся от сухости кожу. Смешно ли — грязные тряпки до последнего защищали ее тело от болезненных вторжений.       Жаль, не помогли.       Вода в ванне вдруг становится обжигающе ледяной.       — Сама справлюсь, — слишком резко отвечает она.       Кирамман снова выглядит ошарашенно, но на этот раз ее удивление смешивается с уязвленностью. Вай ощущает укол совести и подтягивает колени к груди, обхватив их руками. Между пальцев неприятно покалывает. Бинты окончательно размокают и теперь плавают на поверхности воды.       Вдруг становится тошно от самой себя.       Гром бьет в стекло; светильник над головой мигает опасно часто, еще чуть-чуть — и перегорит. В этой части Пилтовера такой концентрат необходимости в хекстековых генераторах, что ни одна спрессованная в ядро магия не помогает.       Вай невольно смотрит на потолок. Странно, что он не идет трещинами и не сыпется побелкой на головы: в тонкости материала сомневаться не приходится. Воды за окном так много, а они на самом верхнем этаже; можно ли будет считать посланной сверху благодатью то, что крыша рухнет им на головы?       — Тогда не буду мешать.       Кейтлин разворачивается на каблуках, идет к двери. Туфли у нее уродливые, совсем не женственные, на ее хрупких ногах смотрятся как черные деревянные ящики. Спина идеально ровная, подбородок гордо вздернут — изо всех сил старается делать вид, что ее ничуть не задевает грубость бывшей заключенной. Форма ее полнит — рубашка некрасиво топорщится из-под широкого пояса чересчур короткой юбки, синий полужилет заканчивается на середине спины. Кто вообще выбирал ей эту одежду? Она словно с чужого плеча.       С чужого плеча.       — Ты что, стеснялась при мне переодеться? — бросает Вай ей вслед.       Кейтлин останавливается — пальцы все еще обхватывают дверную ручку, — отвечает ровным голосом:       — Думала, тебе нужна передышка. — Мысленно она считает до трех, чтобы успокоить дыхание. Ее поступок слишком неоднозначный, объяснения потребуют много сил: дело же вовсе не в страхе оказаться увиденной, нет, просто Кейтлин не хотела, чтобы пятьсот шестнадцатая видела ее в таком ужасно грязном виде.       Вай неверяще смотрит на миротворца. Так и хочется спросить: «От тебя?», но слова проглатываются сами собой. Вай не глупая, она прекрасно понимает: Кейтлин далеко не безобидный комнатный цветочек, она может за себя постоять — наверняка ответом прилетит не менее болезненная реплика, которая ударит под дых и окончательно расставит все по своим местам.       И, с одной стороны, это, конечно, правильно, потому что места есть у всего. А с другой — было бы глупо потерять все вот так.       — Знаешь, мне все-таки нужна помощь. — Вай приподнимает левую руку. С грязных бинтов громко капает вода, и этот звук вдруг вызывает стойкое отвращение.       У Кейтлин хватает ума не ляпнуть что-то в духе «сама справишься», а лишь молча кивнуть. Вай ценит этот шанс: компромиссы — это не про нее, как и переговоры; куда проще с упорством тарана разбивать лица и крушить стены, а вот эти все фразы, которые нужно уметь говорить в правильный момент — это же вообще что-то неизведанное и непонятное.       Удар в рожу куда полезнее.       Каблуки снова ударяются о темно-серую плитку, жилет Кейтлин вешает на манекен прямо поверх платья. Туфли остаются стоять у подола — теперь на офицере только юбка, рубашка и высокие белые чулки; и весь ее недомиротворческий наряд выглядит крайне странно.       Она не может знать, что Вай требуется все мужество, чтобы протянуть ей руку, но подсознательно действует крайне осторожно, медленно освобождая каждый палец от мокрой ткани. Когда дело доходит до самого нижнего слоя у костяшек, Вай шипит сквозь зубы: бинты почти въелись в кожу, покрывшись засохшей сукровицей.       — В детстве я часто падала, — вдруг делится Кейтлин. — Однажды мне досталось особенно сильно — ветка проткнула мне ногу, и ее срочно надо было извлечь. Но наживую было нельзя, и врач предложил вколоть мне обезболивающее. А я всегда ненавидела уколы, поэтому ужасно брыкалась. Даже обещания вроде новой винтовки или поездки на охоту не помогали, — смеется она. — И тогда отец велел мне посчитать до десяти. Спросил, могу ли я хотя бы это, я ответила, что да, конечно, и начала считать. Раз, два… На цифре «шесть» врач все-таки сделал мне укол. Я тогда здорово обиделась, потому что думала, что отец меня обманул, а оказывается, он просто отвлекал меня.       Грязные бинты падают на пол, и миротворец забирается на борт ванной, чтобы было удобнее освобождать другую руку.       — Сейчас тоже боишься? — Вай пристально смотрит на ее лицо: Кейт сосредоточена и осторожна, сантиметр за сантиметром снимает с нее грязную оболочку, пальцами касаясь обнаженной кожи.       — Угу, — кивает Кейтлин. — Меня не столько пугает иголка, сколько сама жидкость. Не знаю, отчего так. Глупо, да?       — У отца был друг, который боялся часов. — Вай закусывает губы. — Настолько, что перебил их все в доме. Даже в гости не ходил, пока их со стен не снимали. Никогда не поверишь, кем он стал.       — Кем?       — Часовщиком.       Кейт смеется — и ее мелодичный смех отзывается теплом в груди Вай. Вместе с бинтами Кейтлин словно снимает всю ее невидимую боль — так бережно и аккуратно, что не остается даже швов, только мелкие рубцы да царапины, заживут — и следа не останется. Они сидят в тишине, но отчего-то тишина кажется Вай правильной и нужной, ни к чему не обязывающей и без всякой неловкости. Когда она дергается от неожиданной боли у безымянного пальца, Кейтлин хмурит брови и вытягивает губы трубочкой. Холодный воздух быстро успокаивает воспаленную кожу, и позвонки Вай скручиваются от щемящей нежности и благодарности.       Она уже и не помнит, когда к ней в последний раз были так добры.       Чтобы заглушить это чувство, Вай рисует круги на воде, водит пальцами по верхушкам нетающей пены. Она не может позволить себе такую слабость, но сердце бьется, облитое чужой чуткостью и добротой, а в горле комком встают так до сих пор и не сказанные слова скупой благодарности. В уголках глаз дрожит и жжется, и Вай уже не верит, что все это сможет утихнуть само по себе. Она отворачивается — под каким-то дурацким предлогом, почти не слушая успокаивающий голос Кейтлин, — и соль льется из ее глаз, прожигает щеки.       Хорошо, что офицер слишком занята бинтами, чтобы это видеть — то, как в груди все ломается и искрит, как наливаются слезами серые глаза, как дрожат губы, когда она невпопад отвечает на вопросы. Когда последний сантиметр ткани падает на пол, Кейт хочет отпустить ее руку, но Вай внезапно удерживает ее за запястье.       Она хочет сказать «спасибо», но голос не слушается.       И тогда Кейтлин переплетает их пальцы.       — Я рада, что ты здесь, — тихо говорит она.       Вот так просто произносит эти слова. «Я рада, что ты здесь». И ничего большего, потому что ничего большего сейчас и не нужно. Кейтлин наклоняется, касается носом впалой щеки Вай, ведет чуть ниже, к подбородку, заставляет повернуться. Вай сжимает губы в тонкую полоску, волосы падают на лицо еще сильнее, соленые дорожки быстро высыхают, стягивая кожу; не поворачивается — держится, удерживает себя.       — Эй. — Кейт тычется в нее носом. — Перестань от меня прятаться.       Время — тонкая, прозрачная нить; тянется и тянется, ломает каждый кирпичик внутри Вай, уничтожает каждую острую иголку под ее кожей. Она поворачивается — ровно настолько, чтобы столкнуться с губами миротворца, и коротко выдыхает от неожиданности.       Она даже не думала, что Кейт так близко.       Поцелуй — шелк под кожей, легкий и невесомый, лишь прикосновение горячих влажных губ к ее сухим и потрескавшимся. Свежее утро в лесу после дождя, первые теплые лучи долгожданной весны, чистое небо, пойманное расширенными зрачками. В груди гулко бьется, и отчаянно кружится голова.       Темнота расступается, забирая с собой неоново-розовые надписи цветным маркером под самой черепной коробкой; забирая имена и удушливые ночные кошмары.       Когда миротворец отстраняется, Вай ошалело хлопает глазами, не в силах найти в себе слова. Сердце скукоживается до точки — и расширяется, перерождаясь. Первый удар нового по праву принадлежит Кейтлин.       Вай тянется за продолжением, но миротворец лишь целует кончик ее носа и смеется. Подсечка, рывок — и Кейт, взвизгнув от неожиданности, оказывается в воде. Не слушая громкие возмущения, Вай хохочет так, что дрожат стены.       Иллюзия титана, встроенного в тело, наконец исчезает.       Она знает: теперь уже — навсегда.