Кексики и пули

             

Агасферова дань

      

пост-эпилог

                           Россыпь веснушек на плечах Вай похожа на золотую пыльцу.       Кейт знает, где находится каждая, даже самая маленькая; ни одна из пшенично-оранжевых точек не может ускользнуть от ее взгляда. Иногда кажется, что она может нарисовать их по памяти на листе бумаги, но Кейтлин предпочитает просто касаться их губами, и Вай все время шутит: ты когда-нибудь сцелуешь их насовсем, и они исчезнут.       Пропадут.       Закончатся.       Вай прячет под бинтами кое-что намного страшнее обычных ран. Ее костяшки тоже покрыты веснушками — плотными и сухими, словно наросты, сгустками крови; преимущественно своей, конечно же, но иногда сквозь не самые плотные бинты оголенных ран касаются и чужие, и тогда Кейтлин хочется взять губку и тереть-тереть-тереть ею кожу, пока та не сойдет вместе с напоминанием об очередной вспышке неконтролируемого насилия.       Потому что Вай и контроль — вещи несовместимые, потому что, когда Кейтлин рядом, Вай еще может как-то себя держать на плаву, потому что есть ради кого держать, но когда Кейт уходит, у Вай крыша прогибается в другую сторону, больно ударяя по мозгам неоново-голубой черепицей.       Зачищает улицы быстро и красиво; удар с правой всегда первый, всегда меж глаз, чтобы наверняка, чтобы больнее, чтобы там мозги тоже в кашу смешались, как и у нее самой. Силко мертв, Севика исчезла, «Последняя капля» становится последним пристанищем, и только логово сестры, в которое Вай никогда не заходит, напоминает о том, что несколько дней назад здесь все было иначе.       Вай обрушивает свой гнев на весь нижний город, который хоть как-то связан с человеком-на-букву-С. Она колотит и калечит, выбивает правду меж стучащих зубов. Камеры пилтоверского полицейского участка переполнены арестантами, «Тихий омут» принимает десятки гостей в неделю.       Вай ищет сестру, но Джинкс-Паудер-Паудер-Джинкс пропала, оставив за собой кровавый след на разрушенном мосту, словно ее подстрелили невидимым пистолетом — или же она подстрелила сама себя, но Кейтлин думает, что это кровь не Джинкс, а Силко. Немудрено — убить собственного отца рикошетным выстрелом; и у Кейт свербит в мозгу мысль: «Второго отца», потому что первого, в общем-то, тоже Паудер-Джинкс убила, но она, конечно же, об этом никогда не скажет Вай.       Вай, которая в отчаянных попытках найти сестру готова нести на своих плечах все грузы мира. Хорошо хоть перчатки таскать не приходится — Кейтлин смогла договориться, чтобы «Атлас» привели в порядок как можно скорее, и отдала их на реставрацию в лаборатории университета.       Иногда Вай сильно перегибает палку — не нарочно, просто так само по себе выходит; и тогда Кейтлин подолгу стоит в комнате дознавателей и смотрит на сине-серые тела, улыбающиеся беззубыми черными ртами. Она не злится.       Но на любой воспаленный разум всегда можно найти управу: стоит только Кейтлин негромко сказать «Вай», и взгляд бывшей заключенной сразу же меняется, перестает полыхать бесстыжим злым пламенем, становится сначала пустым, затем — осмысленным, и шестеренки в голове Вай встают на место, когда она смотрит на еще одно тело своего врага, харкающего кровью под стальным носом ботинка.       И кто теперь здесь главный, а, а?       Живут в особняке Кирамманов. Вай делает это ради Кейт, Кейт делает это ради Вай, потому что у них ничего больше не осталось, кроме друг друга; потому что родители Кейт все еще в госпитале, а Джейс с Виктором никого не принимают вот уже как три недели, запершись в лабораториях и не высовывая оттуда носа. Поговаривают, что над окном их кабинета неустанно кружится черное бешеное воронье. Мир рушится быстрее, чем Вай успевает занести кулак для очередного удара.       Кейтлин боится спать.       Вай всегда засыпает, только когда кладет голову на грудь Кейтлин, убеждаясь, что ее сердце все еще бьется. Нужно не меньше сотни ударов, чтобы Вай закрыла глаза и сделала первый спокойный вдох. Как-то Кейт хочет спросить ее, почему она это делает, но потом понимает: Вай потеряла слишком много людей в своей жизни.       К середине бессонной для Кейтлин ночи Вай переворачивается на другой бок — ей прекращают сниться тяжелые сны, и тело наконец расслабляется.       Сердце бьется. Дверь закрыта. Задвижка на окне.       Кейтлин все еще боится закрыть глаза.       Поэтому миротворец считает ее веснушки-родинки-шрамы, когда та поворачивается к ней спиной — Кейт вообще единственная, к кому она поворачивается спиной, — и находит в этом бесконечном счете что-то успокаивающее. Сорок две точки веснушек на спине, четырнадцать шрамов, восемь синяков, три шестеренки в татуировках. На четвертой шестеренке Кейтлин засыпает от усталости.       Вай просыпается резко, поворачивается к Кейт, сжимает в объятиях крепкой и сильной рукой. Бинтов нет — руки уязвимы, пальцы обнажены, Вай словно раздетая, но Кейт можно, Кейт своя, Кейт — родная, близкая, живая, лежит рядом, спит беспокойно, губы дрожат во сне. Когда Вай прижимает ее, Кейт успокаивается и обмякает. Ничего не бойся, шепчет Вай в ее синие-синие волосы. Я больше тебя не оставлю.       Не оставляет.       Кейт не закрывает дверь в душ, зато запирает окно и входную дверь; Кейт не включает воду слишком сильно, чтобы всегда слышать, что происходит в комнате; Кейт моется с открытыми глазами, потому что боится не увидеть кого-то, кто может за ней прийти. Глаза всегда красные-красные, припухшие, болезненно зудящие, но ей плевать.       Вайолет всегда ждет ее в комнате, подскакивая с кровати, когда та выходит — полностью одетая, упакованная в форму миротворца или домашний костюм, состоящий из восьми предметов одежды. И даже после горячего пара ее бьет ледяная дрожь.       Кейтлин не смотрит в зеркало, боясь увидеть там надписи.       Вай наконец приводит свое тело в порядок: терпит визиты семейного лекаря, послушно пьет горсть таблеток дважды в день, выбрасывает старую одежду. Она делает это ради Кейт, конечно же, — чтобы той было спокойнее, а еще потому, что Кейт все еще чертовски сильная и держится молодцом, хотя ее голос порой срывается, когда она говорит о семье.       О ракете не говорят никогда.       Первое время они еще не понимают, что происходит: их тела измучены, а разум пульсирует болезненной точкой. У Кейтлин — череда сотрясений, у Вай — хаотично нагроможденные кости и эхо голоса сестры в ушах. Падают на мосту, лежат, пялясь в небо, пока чьи-то руки их не подхватывают и не уносят. Вай выключается, зовя Кейт. Кейт сжимает ее руку в своей и обещает, что все будет хорошо.       Не отходят друг от друга: боль делят на двоих, как и обрывки событий. Вай достается сильнее: она не встает несколько дней; Кейтлин приходит в себя быстро, нагружается работой и спасательными вылазками, но ночью приходит к Вай и ложится на ее перебинтованное плечо, доверчиво утыкаясь носом в шею.       И между ними что-то крепнет, складывается, сшивается.       Иногда они рассказывают друг другу болезненно-цветное прошлое. Иногда молча лежат в кровати, часами смотря на мертвые звезды сквозь стеклянный потолок. Иногда Вай кричит от ночных кошмаров, и Кейтлин — как и всегда — обхватывает ее лицо ладонями, все повторяя, что она рядом.       Иногда кто-то из них ломается, и тогда становится страшно; но когда вас двое — страх тоже делится, сокращаясь: Кейтлин зарывается пальцами в розовую макушку, Вай неуклюже качает ее на руках.       К концу первой недели после у Кейтлин в груди просыпается свинцовая нежность. Они целуются медленно и долго, а потом засыпают — обнаженные и распахнутые, и утренние лучи солнца впервые за много дней приносят с собой надежду.

*

      Однажды Вай обещает быть дома к вечеру, но приходит лишь под утро. Пошатываясь, возвращается с Линий, капая кровью из разбитых костяшек на мозаичный пол. Потрепанная, но живая. Улыбается, выдыхает: я дома, кекс. Прости, что задержалась; ты чего одетая?       Кейтлин кидается к ней, сжимает в объятиях, тяжело дышит. Я собиралась идти тебя искать, шепчет. Больше никогда, никогда так не делай.       Кейт и сама не знает, чего боится больше: того, что Вай однажды не вернется вообще, или того, что Вай однажды не вернется к ней, потому что есть в этом мире люди, рядом с которыми она чувствует себя слишком живой, и Вай одна — единственная — из них.       Потому что, если Вайолет уйдет, в доме навсегда выключится свет.       Кейтлин не может ею надышаться; Вай ведет вниз и в сторону от переполняющих чувств. Нежность отдает болью, бессонницей и сладкими ягодами; Кейтлин все еще не отпускает, цепляется за одежду, хаотично проводит по ней ладонями. Бормочет что-то про «я думала, я тебя потеряла», срывается на полувсхлип. Вай целует ее, и мир кружится.       Целовать Кейтлин Кирамман — это словно касаться звезды кончиками пальцев. Горячо, ярко и невыносимо прекрасно, до иголок в самом низу живота, до стука сердца в розовых висках. Кейтлин отстраняется, бежит за ватой и раствором, срезает бинты — снимать их боится, слишком много крови, и совсем непонятно, чья она, — и обрабатывает каждую трещинку. А потом очень осторожно прикасается к разбитым костяшкам горячими губами, и у Вай земля уходит из-под ног. Она хочет спросить почему, но Кейтлин говорит первая:       — Их я тоже люблю.       Больше Вай не задерживается.

*

      Кейт встает каждый день в шесть утра — если засыпает вообще — и уходит на работу. Она помощник шерифа, второй человек в Полиции, бесстрашный пилтоверский миротворец. Никто никогда не скажет, что у нее внутри ураган и туманный серый дождь; ее описывают сосредоточенной и спокойной. Сердце офицера остается в руках Вай, пока холодный разум работает, разрушая заговоры и расплетая паутину, оставленную Силко. Одно за другим, она тянет за нити, отдавая команды, и однажды, придя с участка, она показывает золотой значок шерифа.       Это ничего не меняет между нами, зачем-то говорит она. И добавляет: но…       Но теперь я не могу закрывать глаза на то, что ты делаешь.       Вай целует ее, зная, что никогда не сможет пообещать обратного.       Губы Кейтлин отдают порохом.

*

      Вай затягивается первой в жизни сигаретой — сама не знает, как в тюрьме они обошли ее стороной. Дым режет горло, царапает губы; она жмурится, выбрасывает самокрутку подальше. Гадость самая настоящая, лучше выбить из боксерской груши песок, чем справляться с нервами вот так. В голове стучит еще одна мысль, которая заставляет Вай удивиться: Кейтлин бы это не понравилось. Не сам факт того, что Вай курит, нет, просто запах дешевых заунских сигарет напоминал бы Кейт запах камер заключения и комнат для допросов, в которых она провела большую часть своей жизни.       Кейт теперь большой человек. Шериф Кирамман, полиция Пилтовера, все дела. Стреляет точно в цель, хлесткими словами добивается справедливости, восстанавливает город, принимает награды. Задерживается допоздна, но никогда не возвращается одна: Вай встречает ее после работы каждый день, и перед тем, как зайти домой, они подолгу стоят на мосту — том самом, который разделяет два их мира. Обе знают: когда-нибудь кому-то из них придется его перейти.       Но не сейчас.       Ночью Кейтлин цепляется за Вай, прижимается своим обнаженным телом к ее. Дышит тяжело, почти задыхается, но глаза счастливые, влажные от увиденных звезд — они занимаются любовью не так часто, но когда это происходит, у обеих внутри расцветает нежная весна.       Я не хочу тебя терять, шепчет Кейтлин в шею Вай. Пожалуйста, не уходи.       Вай целует ее синюю-синюю макушку.       Она не уйдет.       Даже когда от моста не останется ничего.