Кексики и пули

             

Навылет

      

missing scene: …в нужный момент.

                    — Все будет хорошо, все хорошо, все хорошо…       Луна насмешливо заглядывает в высокие окна; цветные стеклышки причудливых витражей поглощают прямой белый свет, дробят его на мелкие темные частицы, не позволяют коснуться пола. В поместье тишина такая, что уши закладывает, словно это место находится на глубине — удушливо-черно вокруг и почти не дышится. Так бывает, когда дом слишком давно остается пустым: все внешние механизмы работают, а внутренние постепенно гниют, покрываясь ржавым налетом.       Кейтлин не знает, как долго их дом оставался пустым: ночь или месяц; время в фамильном особняке всегда шло по-своему долго, растянуто — или же летело быстрее ветра, год за час, вечность за сутки, скорее-скорее, жизнь так коротка, чтобы останавливаться, подумать только, матери уже за сорок, а ведь совсем недавно было двадцать пять.       Вай открывает дверь — просто толкает ее плечом, странно, что не заперто, всегда ведь запирали, почему сегодня все нараспашку? — и вваливается на лестницу. Ступенек так много — четыре этажа с потолками в несколько метров, — и все они разные, одни высокие, почти до колен, вторые совсем плоские, едва заметные; кто только строил эту безвкусицу, думает Кейтлин, кто вообще придумал эту моду на контролируемый хаос?       — Вай? — Имя отдает прогорклой копотью, ртутным шариком катается на языке. — Вай!..       Вай поднимается по лестнице — монотонно переставляет ноги, спина слишком прямая, руки слишком вытянуты, подбородок слишком вздернут. Куртка в пыли и грязи, на полосатых штанах и ботинках пятна крови, волосы спутаны в серо-розовый ком. Когда Вай доходит до единственного открытого окна, то луна высветляет ее контуры — напоказ уверенные, искусственные, хвастливо-острые; но Кейт все равно замечает: руки дрожат, спина ходит ходуном, плечо то и дело дергается, подтягивается к шее — то ли от боли, то ли от сбоя в рефлексах.       Вай такая хрупкая в своей стылой броне, что Кейтлин все никак не может понять: почему никто раньше не увидел эту тоненькую звенящую пластинку в позвоночнике, благодаря которой она держится так долго? Вай же словно соткана из лоскутков, скрепленных бетоном, — выдержит удар, но от любого проявления эмоций скрутится в узел и исчезнет; как это можно не заметить?       Поэтому, когда Вай оседает на пол — с всхлипом и хрустом, с отчаянно-тоненьким криком, — Кейтлин кидается к ней и неуклюже прижимает к себе, все повторяя одну и ту же фразу:       — Все будет хорошо, все будет хорошо, все будет…       Кейтлин немного страшно: она еще никогда не держала в руках никого более хрупкого, чем Вай, поэтому так боится сломать ее, добавить еще один синяк, ушиб или шрам, что только и бормочет одно и то же, как заведенная. Вай — осколки лунного камня, лохматый рассвет, нерассказанная сказка на ночь — доверчиво прижимается к ней, и сердце Кейт заходится бешеным ритмом, разбивается на тысячу цветных камешков-витражей, а потом собирается снова, когда Вай все-таки вкладывает свою руку в ее.       — Все в порядке, — говорит с какой-то глупой и пустой улыбкой. — Все в порядке, — повторяет Вай, и глаза у нее ошалевше-стеклянные, пустые, отрешенные. — Все в порядке же, да?       Кейт не знает, какой ответ будет правильным, поэтому молча собирает ее пальцы в свою ладонь и сжимает. Она бы отдала так много, чтобы забрать себе хотя бы каплю этой боли. Сложить в жестяную коробку, в которой хранит запасные пуговицы от кителя, забросить ее под кровать и никогда не вытаскивать. Она бы отдала все, что у нее есть, лишь бы Вай не плакала; потому что плачущая Вай — это что-то невероятное, что-то невозможно болезненное, что-то ужасно неправильное, потому что такие, как Вай, не должны плакать, они ведь заслуживают всего самого лучшего в этом мире, всех самых красивых пуговиц, самых ярких солнц, самых чистых небес; но Вай плачет — и внутри Кейтлин все трескается от невыносимого желания защитить.       Еще никогда безмолвный крик о помощи не звучал так оглушительно громко.       Слезы сверкают на пушистых ресницах, словно снежинки в Рождество, растекаются по щекам блестящими дорожками, оставляют точки темноты на футболке. Кейт набирается смелости, касается их сначала пальцами, потом губами, шепчет в каком-то глупом и слепом отчаянии, самой смешно от собственных слов:       — Не надо, не надо, не надо, пожалуйста… Я с тобой, слышишь? Мы со всем справимся. Хорошо, хорошо, хорошо?       Вай не отвечает, но ее ледяные пальцы теплеют, и Кейт продолжает нести какую-то ерунду про то, что Вай сильная, что она чертовски ею гордится, что сделает все возможное, да и невозможное тоже сделает; и что никогда не уйдет, не оставит, что всегда будет рядом; обещает что-то спонтанно, путаясь в словах, забывая половину букв, а сердце бьется в груди — так сладко, трепетно и горячо.       Слезы у Вай тоже особенные, как и она сама, — горный хрусталь, речной самоцвет, отполированные ледяным ветром песчинки; горячие и искренние, из самой груди — вверх по позвоночнику и наружу, к уголкам глаз; Кейтлин укрывает Вай собой, чтобы не замерзла на стылой лестнице, хаотично касается губами висков и пропахшей порохом макушки. Вай даже не пытается увернуться, только плачет сильнее — и тихо так, пронзительно стонет на выдохах от внутренней боли.       Кейтлин гладит ее свободной рукой по спутанным волосам, все еще не позволяя расцепить пальцы сплетенных рук. Знает: если позволит хотя бы немного ослабить хватку, то боль, серебряной ниточкой скрепляющая их сердца, перестанет делиться надвое — и тогда свинец утянет их обеих на дно. Вай вздрагивает и задыхается от слез; Кейтлин кладет руку на ее сердце и говорит что-то вроде «обещаю его беречь».       Вай замирает и впервые за все время поднимает на нее взгляд.       В распахнутых от удивления глазах — квазаровая пыль на поверхности заснеженных склонов планет.       …Когда луну скрывают бархатные облака, Вай тянется к Кейт, как цветы тянутся к солнцу после затянувшейся бури; и Кейтлин ласково касается ее щеки ладонью, гладит большим пальцем нежную кожу, смотрит так, словно боится, что та пропадет. В глазах у Вай сияют звезды; у Кейтлин под ребрами распускаются первые подснежники.       — Все, что ты мне сказала, — правда? — хрипло спрашивает Вай.       Вместо ответа Кейтлин сильнее переплетает пальцы.