Кексики и пули

             

Запредельное звенящее

      

Тогда, когда будет необходимо.

                    Кейтлин спрашивает:       — Как тебе нравится?       И у Вай заканчиваются слова.       Она хочет ответить что-то хвастливое и лихое, рассказать байку про сотню девиц, сидевших у нее на коленях; хочет казаться опытнее и искушеннее, хочет проверить Кейт на прочность и предложить что-то совсем необычное; но вместо этого только отводит глаза в сторону и неловко пожимает плечами, будто это не она сейчас лежит почти без одежды и не у нее чужая-родная ладонь скользит по бедру.       Врать Кейтлин Кирамман себе дороже. Цена правды, впрочем, тоже высока: ладонь отрывается от бедра — кажется, что вместе с кожей, — и перемещается на висок.       Тонкие пальцы обводят овал лица, чуть приподнимают подбородок, приглашая заглянуть за край вселенной. У Кейтлин в глазах — такое привычное синее небо: слегка взволнованное, но уютное, как перед самым рассветом.       Вай смотрит — и чувствует, как мысли теряются, а мир начинает медленно-медленно вращаться; как и всегда, когда она смотрит в горящую бесконечность синевы слишком долго.       — Мы можем подождать, — одними губами произносит Кейтлин. — Сколько нужно.       Вай качает головой так отчаянно быстро, что обе невольно улыбаются: Кейт говорит это не в первый раз — и во все эти две-три-пять попыток Вай сбегает в последний момент под самым глупым предлогом или — что еще хуже — оборачивает все действия в шутку.       Ну или просто оборачивает Кейтлин вокруг себя, не позволяя той сомневаться.       В какой-то момент Кейт обижается на нее: не за постоянные отказы, а за вот такие глупости, которые она в пылу одной из мелких ссор называет детскими, а потом просит Вай говорить ей нормально, потому что они вроде бы не чужие люди, уже какую неделю подряд делят одну постель на двоих, да и Кейтлин себя на двоих тоже уже поделила, не представляет жизни без этого розоволосого взлохмаченного чуда, которое целует каждый день перед работой.       А Вай все смешно; Вай все дурачится, и Кейтлин порядком устает от череды ее нелепых ужимок. Поэтому она просто поджимает губы и уходит: все понимает, кроме того, что Вайолет не может сказать прямо. И не то чтобы Кейтлин Кирамман не понимала такого поведения — просто услышать объяснение от самой Вай было куда важнее, чем додумывать самой.       Вай требуется время, чтобы сесть у ее ног, положить голову на колени и как-то совсем по-детски, без дурачества сказать:       — Я боюсь тебя разочаровать.       И Кейтлин никогда не слышала ничего более трепетного. И более глупого — тоже; потому она опускается с ней рядом — чтобы на одном уровне, а не выше, — прислоняется своим лбом к ее, переплетает пальцы до боли в суставах и медленно, по буквам, выговаривает:       — Тебе не нужно этого бояться. Потому что я уже тебя выбрала, потому что я выбираю тебя каждое утро, каждый день, вечер и ночь и буду это делать, пока время, отведенное нам, не закончится. Потому что когда мы кого-то выбираем — мы остаемся с ними рядом, принимая их со всеми недостатками. С каждым шрамом, криком или глупым словом. Ты никогда меня не разочаруешь.       Глаза у Вай — огромные луны, горящие и пронзительные; поднимает их в безмолвном вопросе: «Правда?» — и Кейтлин целует ее — просто как доказательство своего выбора, как сокращение последней дистанции, как еще один шаг навстречу.       Губы Кейт нежные и горячие, совсем не такие, как у Вай — сетка тонких шрамов, один — особенно большой, делит тонкую кожу пополам, некрасиво топорщится; но Кейтлин плевать — она проводит языком по контуру губ от середины к каждому краешку, а потом останавливается, ожидая, и пламя в камине трещит и пылит золой на красивые бежевые ковры.       И от этой дикой нежности у Вай перед глазами все плывет и искрится, и пальцы тянутся к волосам Кейтлин, как будто могут коснуться неба, но лишь скользят по шелку прямых гладких прядей, упираются в тонкое сильное плечо и сжимают кожу, приглашая.       Позволяя.       Кейтлин начинает издалека — и это, наверное, правильно, потому что Вай привыкла видеть ее без одежды, привыкла снимать ее форму или домашний костюм, привыкла трогать почти прозрачную кожу, все стыдясь своих грубых мозолистых пальцев, постоянно боясь причинить боль. Кейтлин такая тонкая и хрупкая: надавишь — порвется, надломится, закричит; но это только с виду, на самом деле ей нравится, когда Вай касается ее слишком сильно, потому что только так она чувствует это — горячую оглушающую волну в самом низу живота.       Принадлежность.       Но сейчас все иначе.       Вай тянется к своей одежде, но Кейтлин перехватывает ее руки и слегка сжимает. Если она позволит сейчас Вай раздеться самой, то это останется еще одной чертой между ними; а линия доверия — и без того ломкая — так и не получит продолжения. Вай дергается — то ли от страха, то ли от предстоящей беспомощности, и Кейт отвлекает ее, резко выдыхая.       Горячий воздух опаляет шею, пускает россыпь мурашек вдоль позвоночника. Вай вдруг думается, что из всех людей в мире только Кейтлин Кирамман умеет так — заставлять дрожать каждой клеточкой тела от простого движения. Какое-то время Вай еще балансирует между страхом и желанием, а потом губы Кейт касаются кожи чуть ниже уха — и Вай падает. Отпускает последний поручень, что спасал ее от падения в бездну, и летит.       Кейт — синева небес, неисследованный космос, пульсирующая от переизбытка энергии звезда; прижимает к себе крепче, расстегивает молнию на алой толстовке, тянет белоснежную футболку вверх.       — Не…       Вай хочет сказать: «Не смотри», хочет выдохнуть: «Я не такая красивая» — и добавить: «…как ты», но футболка уже отброшена в сторону, а плечи ссутулены и сведены в попытке прикрыть подобие белья. И Кейтлин — ее заботливая Кейтлин — целует уголок ее губ, сразу же замечая возникшую неловкость.       — Ш-ш-ш… Просто позволь мне.       Еще с секунду Вай раздумывает, до боли закусив губы, а потом коротко кивает, расслабляясь.       Кейтлин проводит дорожку поцелуев вниз по ее шее, целует плечи с выцветшими линиями шрамов. Вай застывает, прислушиваясь к ощущениям, и точки-прикосновения только ярче вспыхивают под кожей электрическими искорками.       В какой-то момент Кейт отстраняется, любуясь, и взгляд у нее пьяный, расфокусированный; дышит тяжело, не может насмотреться, языком проводит по пересохшим губам. Вай — звериная нежность, шелковая броня, кожа да мышцы; прямые линии, правильные фигуры, безупречные изгибы, и от ее вида у Кейтлин в голове пустой радиоэфир, белый шум, оглушающая тишина.       Кейтлин проводит кончиком языка по ключице — вызывает невольный стон, — мажет губами по щеке, ласково прикасается к виску. Что-то шепчет, но Вай не разбирает слов, только успокаивающие интонации, уверенные и какие-то по-особенному, только для нее одной, красивые. От них исходит тепло, напрочь выбивающее из головы мысли о смущении и некрасивых полосках бинтов, больно давящих на грудь — так быстро и бережно снятых Кейтлин, словно она готовилась к этому много дней.       Все вокруг звенит от нежности, утопает в синеве влажных блестящих глаз. Кипящие желания рождаются под ребрами, рвутся наружу с рваными всхлипами. Сердце перестает стучать на мгновение — а потом заходится, заводится с новой силой, и руки дрожат, и взгляд — пьяный, подернутый поволокой, и страха никакого больше нет, только желание — дикое, безумное желание принадлежать до конца, каждым оголенным нервом, каждой зашитой раной.       Когда Кейтлин забирается на колени, обхватывая ее бедра своими, Вай уже едва может контролировать свое дыхание — сначала от вида офицера в одной рубашке, а потом — от ощущения ее пальцев, слегка царапающих спину. И если это отвлекающий маневр — то он, бесспорно, удался: Вай не может отвести глаз от тонкой изящной шеи, от сверкающей череды цепочек, от сведенных в созвездия родинок.       Все, что ей остается, — окончательно оттаять, позволить себе провести руками по шее Кейтлин, запустить их в огненную синеву волос, почувствовать напряжение, давящее на позвоночник. Все, что происходит, похоже на сумасшествие, искрящееся, пылающее, бесконтрольное безумие, и с каждым новым прикосновением пальцев Кейтлин оно нарастает все сильнее. Поцелуи становятся жарче, наливаются сладкой болью, и выдохи, звучащие в те моменты, когда они все-таки отрываются друг от друга, эхом разносятся по комнате.       — Ты такая красивая, — шепчет Кейт, выцеловывая линию ее напряженных плеч. — Такая красивая…       Вай задыхается, когда пальцы миротворца касаются позвоночника, скользят вдоль выпирающих косточек, цепляются за самые острые, чуть надавливают. Закусывает губы, чтобы не выдохнуть слишком громко, но Кейтлин слегка царапает кожу ногтями, и Вай все-таки срывается, прогибая спину еще сильнее.       Кейтлин лишь улыбается так, как умеет только она, — ее улыбка светло-персиковая, по-летнему уютная, похожая на мягкий свет ночника или отблеск солнца на поверхности воды; даже сейчас, когда они словно пьяные, Кейтлин умудряется оставаться той самой девчонкой, которая каждый вечер встречает Вай у распахнутого окна.       Наверное, именно поэтому она и держит атласное сердце в своих руках.       Вай тянется вперед за очередным поцелуем и перехватывает ее руки. Кейтлин сплетает их — по привычке, от которой к обоюдному сумасшествию добавляется талая нежность, — но Вай не позволяет согнуть пальцы.       И это становится точкой невозврата.       Кейтлин проводит ладонью по груди Вай, задевает подушечками пальцев солнечное сплетение, касается кожи напряженного живота. Прикосновения теряют аккуратность, становятся жадными, быстрыми, хаотичными.       — Ты такая настоящая, — вдруг говорит Кейт, и голос у нее непривычный и хриплый, такой, что дыхание перехватывает, а внутри горит раскаленная спираль и сжимается, сжимается, сжимается, готовясь разлететься, разорваться на крошечные кусочки.       У Вай в голове — набатом каждая буква, бьется о ее броню, сминает, словно бумагу, отбрасывает в сторону; она вертится, изворачивается, приподнимается, снимая остатки одежды; Кейтлин дает ей ровно секунду, чтобы разорвать их связь, а потом жадно трогает снова, теряясь в неконтролируемой вседозволенности. Вай усмехается — Кейтлин это замечает и щурится.       В потемневших глазах пятьсот шестнадцатая видит свое отражение — бесстыдно распятое на пшенично-кремовом ковре, ее тело выглядит таким естественным и правильным, словно было создано для этого момента.       Создано для Кейтлин.       Миротворец опускается ниже — губами, руками, языком, и Вай превращается в сгусток пульсирующего звездного потока. Стон так и не срывается с губ — остается внутри крошечной точкой, грозящей взорваться от любого движения; и когда Кейт кладет ладонь между ее ног, Вай издает скулящий тонкий звук, задыхаясь от совершенно новых для нее ощущений.       Она готова поклясться, что слышала довольную усмешку, но Кейтлин вдруг накрывает ее губы своими и — случайно или специально — задевает ее пальцами там.       Тело дергается — и крупно дрожит, сразу же откликаясь на ласки, требуя еще, больше, сильнее, крепче. Розовые прядки прилипли к мокрому от пота лбу, колени бесстыдно разведены в стороны; в смазанной тишине едва слышно звенят подвески на золотых браслетах Кейт. Вай почти лежит на ее руках, цепляясь за плечи, и в какой-то момент, когда она все-таки стонет, глаза у Кейтлин становятся совершенно черными.       А Вай хочется еще и еще, она ноет и елозит, трется о выступы чужой руки, дышит часто и рвано, почти кусает плечо Кейт; контроль безоговорочно и бесстыдно утрачен, голос то срывается на стон, то переходит в низкое рычание, и когда Кейтлин наконец скользит в нее пальцами, Вай почти на грани мольбы.       Ей просто необходимо больше.       Кейт пытается быть аккуратной и нежной, но Вай подается вперед сама, задавая темп. Ей нравится резко и немного грубо, чтобы подушечки пальцев касались определенных точек, но почти не выходили из нее; и Кейтлин приходится наловчиться, чтобы подстроиться. Вай закрывает глаза — ресницы дрожат, сухие губы приоткрыты, внизу живота невыносимо мокро и горячо. Вселенная сужается до раскаленных нервов, острым удовольствием отзывается в каждом сантиметре тела, черным туманом накрывает голову; Вай приподнимается, опадает, впивается пальцами в спину Кейт, и миротворца саму ведет от вида алых щек и ощущения узости вокруг собственных пальцев.       Это продолжается несколько минут — Кейтлин мечтает, чтобы не заканчивалось никогда, но она отчетливо слышит свое имя, и Вай вдруг сжимается вокруг ее пальцев, замирая, забыв сделать вдох. Кейтлин чуть сгибает пальцы, в последний раз проводит по мышечной ткани, толкается чуть сильнее — и вместе с громким выдохом ощущает яркую и четкую пульсацию.       Словно мерцание только что образовавшейся звезды.       Вай выглядит ошеломленной и невероятно беззащитной, будто от нее ничего не осталось, только голые кости и пульсирующие нервы. Тело все еще дрожит, когда Кейтлин мягко и осторожно выходит из нее, а широко распахнутые глаза смотрят в потолок остекленевшим взглядом.       — Ты как? — шепотом спрашивает Кейтлин.       Вместо ответа Вай сворачивается в ее руках и закрывает глаза. Кейт растерянно обводит линии ее татуировок — мозг сразу же начинает анализировать все действия в попытках найти ответ на вопрос самостоятельно, но через несколько секунд в полной тишине дома раздается тихий выдох:       — Лучше всех.       …И когда Кейтлин в следующий раз спрашивает:       — Как тебе нравится? —       Вай отвечает:       — С тобой.