23. Большего не нужно
17 марта 2022 г., 21:05
Большего не нужно
Пост-эпилог; полтора месяца после взрыва
…И вот она стоит, сверлит глазами пол, дрожащей рукой потирает мокрую от пота шею, а щеки алые, горячие, кипящие; собирается с духом, переминается с ноги на ногу, но больше тянуть уже не может, поэтому набирает полную грудь воздуха и почти кричит, обращаясь к своим ногам в тяжелых рваных сапогах: — Ы ола о ой ииие? Кейтлин смотрит на нее со странной понимающей нежностью — так смотрят на ребенка, у которого снова сломалась игрушка или порвалась раскраска, — а потом, устав ждать уточнения, все-таки переспрашивает: — Прости, что? Вай проклинает все: Пилтовер, Заун, солнечный диск над их головами, проходящих мимо людей, себя саму и — самое главное — весну, которая принесла с собой этот необъяснимый порыв сделать что-то для них обеих. — Я тут подумала, — голос у Вай напряженный, высокий, тонкий, и она словно слышит себя со стороны, когда заканчивает фразу, — ты не хочешь сходить со мной… ну… на свидание? — О, — улыбается Кейтлин, — конечно.***
С момента, когда Башня совета разлетелась на куски, а Джинкс бесследно исчезла, прошло всего полтора месяца. Сорок пять дней и ночей, в которых Вай и Кейтлин просто существовали рядом друг с другом, и это — единственное, что они могли себе позволить. Кейтлин так много пережила. Достаточно, чтобы залить слезами оба города. Она никогда это не покажет, никогда не допустит даже намека на жалость к себе, но Вай все равно знает, как Кейт ломается, как ее крутит и сворачивает в комок из соли, страха и нервов, когда она прижимается к ней ночью — каждую, каждую ночь, и не было ни одной, в которой бы они спали раздельно, с тех самых пор, как от башни Совета остались только мел и пепел. Вай хочется укрыть Кейтлин одеялом, замотать в пленку, положить в карман и носить с собой подобно талисману, но Вай только касается ее щеки костяшками пальцев — единственная ласка, которая ей разрешена, — и это позволяет Кейтлин почувствовать себя в безопасности хотя бы на мгновение. И рождается чувство, что латает дыры в груди у них обеих — будто бы все эти полтора месяца были только они. И больше никакого дождя. Вай даже не уверена, что они вместе. Она даже не может себе представить, как это — вместе, но очень хочет, чтобы Кейтлин могла, потому что Кейтлин значит для нее куда больше, чем всё, и она заслуживает знать это. Она заслуживает самого лучшего, абсолютного, идеального — такого же, как и она сама. И Вай сделает все, чтобы это показать. Но вот беда: в ее кармане только три золотые шестеренки. Пилтовер — баснословно дорогой город: здесь на эту сумму можно купить разве что обед в какой-нибудь забегаловке на окраине, и Вай злится — больше на себя, чем на мир вокруг, но руки все равно чешутся разбить костяшки о бетон. Нельзя. Потому что тогда Кейтлин расстроится. Вай глубоко вздыхает и пытается думать, пытается заставить себя думать; почти чувствует, как шестеренки на коже начинают двигаться под. Куда можно сводить Кейтлин Кирамман, имея в кармане три золотые монеты? Куда вообще водят красивых девушек (таких, как Кейтлин Кирамман) на свидания? Если учесть, что она выросла в этом городе, вросла в него ногами, наверняка составила карту в голове и во всех местах была тысячу тысяч раз. Ответ приходит внезапно — так же внезапно, как ярко-зеленая вывеска химтекового подъемника. Кейтлин знает наизусть весь Пилтовер, но не знает ничего о Зауне.***
Вместо всех удобных и лаконичных костюмов Кейтлин выбирает, конечно же, платье. Красное, кричащее, с кружевными вставками и узким подолом — в таком лишний шаг не сделаешь, можно только стоять и смотреть по сторонам. Чтобы окончательно лишить себя возможности двигаться, Кейт влезает в тесные туфли. Подумав, добавляет тонкую золотую цепочку. Свидание, как-никак. Вай появляется непривычно — не скачет с резного барельефа в окно, а вежливо стучится в дверь. И этот звук подобен тревожному звоночку внутри Кейтлин. Чувство, будто что-то пойдет не так, едва дверь откроется, не покидает ее всю дорогу от ванной комнаты до двери. Интуиция не подводит: все рушится, когда Кейт открывает. Вай перед ней — в чистой, но привычной одежде: майка, куртка и широкие штаны, заправленные в тяжелые ботинки. Никакого намека на формальность будущего мероприятия, ни одного яркого штриха — только растрепанные розовые волосы в тусклом свете коридора кажутся густыми фиолетовыми всполохами. Безупречная меткость лучшего стрелка Пилтовера впервые в жизни дает сбой. — Э-э-э… Кейтлин пытается выиграть хотя бы минуту на то, чтобы выкрутиться, но на лице Вай все написано без слов. — Ты идешь в этом со мной? Скрестив пальцы за спиной, Кейтлин думает о том, что нужно поблагодарить мать за советы, как вести себя в самых неловких ситуациях. Желательно — дважды. — Нет-нет-нет. — Она взмахивает руками. — Я только пришла, э-э-э… с приема. Мы задержались. Ненадолго… Мне нужно две минуты. Только две. — Она захлопывает дверь с таким грохотом, что хрусталики в настенных бра жалобно звенят. Черт, черт, черт. Кейтлин судорожно стаскивает пластиковое кружево белья, с невероятным облегчением срывает молнию на застежке платья и освобождается от каблуков. Штаны, майка и мягкие туфли — такие, чтобы ходить несколько часов и не думать об усталости. Бриллиантовую подвеску отправляет в шкатулку, тщательно накрученные локоны собирает в высокий хвост и обматывает черной блестящей лентой, косметику наскоро стирает с лица несколькими влажными салфетками. Кейтлин бросает взгляд на часы: она собиралась на эту встречу половину дня и в итоге уложилась в пять минут. Вай картинно кланяется — улыбка не сходит с губ — и подает Кейтлин локоть. — Так и не скажешь, куда мы идем? — Кейт берет ее под руку. — Доверься мне. Кейт шепчет: «Уже давно»; Вай старательно делает вид, что ее не слышит.***
На самом деле Вай знает: Пилтовер выглядит так, словно время в нем остановилось. Вот прогремел взрыв, камень разлетелся в щепки — и вся жизнь, все люди покрылись стеклом. Верхний город молчит уже сорок пять дней, и не нужно быть детективом, чтобы понять: что-то не так. Охрана через каждый квартал, комендантский час, закрытые рынки и странная тишина по вечерам, когда произносишь слово — а оно растворяется в воздухе, так и не достигнув чужих ушей. Самое страшное в том, что они до сих пор не знают, что делать. Крыши города изрыты осколками кирпича, разрушенную мозаику на стенах домов до сих пор не восстановили; и все это давит и вжимает в асфальт до такой степени, что наверху внезапно становится трудно дышать. Именно поэтому Вай уверенно бросает один золотой в Подъемник, чтобы прозрачная круглая кабина на металлических лапах медленно-медленно поползла вниз. Кейтлин кладет ладонь на толстое стекло, пальцы оставляют влажные отпечатки. В батисфере темно и тесно — единственный открытый в такой час подъемник рассчитан на одного и похож на мыльный пузырь, наполненный механическим скрипом. Вай находит в этом что-то успокаивающее, привычное — заползти внутрь звука, обнаружить там Кейтлин и замереть, наслаждаясь минутами ненавязчивой тишины. Даже в полумраке от Кейт исходит привычное теплое сияние. Хрупкими лучами оно отражается в остатках блесток на ее лице; Кейтлин — спокойствие, надежность и доброта; легкость в груди, завтрашний март, весеннее небо над головой. Вай хочет, чтобы эта весна никогда не кончалась. — Ты не поверишь в то, что я сейчас скажу, но я еще никогда не видела этот город вот так, — тихо произносит Кейт. — Странно, да? Прожить рядом всю жизнь, но так никогда и не покататься в батисфере. — Слишком медленно, — фыркает Вай. — За это время можно добраться до Южного края. — Да, но… Это время того стоит. — Кейтлин пожимает плечами. — Почему? — Я вижу твой город как на ладони. В гонках от смерти всего не разглядишь. Что это за оранжевое здание? Вай подходит ближе, встает за спиной — так близко, что слышит чуть сбитое от волнения дыхание. Короткий выдох, безуспешная попытка сдержать волнение, и она обнимает Кейтлин со спины — руки в замок на животе, подбородок на худое, но крепкое плечо; на секунду прикрыть глаза, вдыхая запах чистой кожи, миндального масла и вечерних улиц. — Какое именно? Это? Вай осторожно накрывает ее руку своей и чуть двигает в сторону — туда, где пламенем горят высокие окна с тяжелыми ставнями. Здание действительно непривычное для Нижнего города — не только цветом, но и причудливыми статуями, украшающими крышу. Неудивительно, что Кейтлин обратила на него внимание. — Это Антресольный театр. — Теплое дыхание Вай опаляет кожу на оголенной шее, отзывается мурашками по спине. — Все эти фигуры — что-то вроде его Покровителей. Вот та, что справа, с книгой под мышкой, это Предсказатель. Рядом с ним, с пустотой в груди, — Вай снова двигает рукой, — Видение. Посередине — Равенство. Та высокая и с отрубленной головой — Терпение. А вот ту видишь? У нее вместо рук перья. Это Сочувствие. Кейтлин дрожит — от важности момента, от прикосновений, от близости Вай; Кейтлин пытается вернуть контроль над телом, что стало вдруг непослушным и мягким, тая в сильных руках. Вай такая горячая, ее кожа — кипяток, а Кейтлин всегда ежится от любого ветра; а теперь кончики пальцев у Вай ледяные от напряжения, а у Кейтлин, кажется, кровь от жара сворачивается. Ей так хочется сказать: в жизни больше нет ничего важнее длинных, перерастающих в ночь вечеров; нет ничего важнее огромной куртки, пахнущей табаком, кожей и кровью, в которую она заворачивается, когда Вай нет рядом слишком долго; нет ничего важнее ладони, зарывшейся в пахнущие травяным шампунем волосы. Странно, что вода на их кончиках прозрачная, а не розовая; Кейт до сих пор не верится, что так бывает. Что кто-то такой прекрасный в своей хрупкости и беззащитный в своей силе укутывает ее покрывалом уютного спокойствия и время замирает на часах. — Откуда ты это знаешь? — спрашивает, не оборачиваясь. Вай тушуется, смущается, и Кейтлин почти готова к тому, что она отвернется, но… — Мелкой сюда приходила. — Ответ едва слышен в мерном гудении мотора. — Нравилось смотреть. Кейтлин берет Вай за руку, переплетает пальцы и подушечкой большого пальца рисует на ее коже маленький круг. Вай не дышит. Камень тает. Сердце трещит по швам.***
Она и сама не знает как, но, кажется, у нее что-то получается. Заун — это не только пыль, грязь и подожженный неон; Заун — отсветы первородных кипящих звезд, процеженная плазма, свечение каменных стен. Заун — синева, зелень, пурпур и кармин; Заун — город, который дышит. И Кейтлин на удивление неплохо вписывается в него благодаря легкости восприятия чужого мира, словно она не пилтоверская принцесса, а такая же, как и все они. Вопросов не задает, молча следует за Вай, слегка придерживая за локоть, оглядывается по сторонам, рассматривает каждую вывеску. Они пересекают Антресольный, спускаются к Променаду, идут еще минут двадцать по узким улочкам и наконец выходят на небольшую площадь. Здесь кипит жизнь — Изнанка города наполнена безумными всполохами, бумажными фонариками, ночными лавками и открытыми кафе. Вай уверенно ведет ее в одно из них — полосатый навес, когда-то знакомый повар, две чашки лапши и деревянные палочки; Кейтлин такое вряд ли ест, да еще и палочками, но — это самое лучшее, что здесь вообще подают. Ошибается дважды: миротворец заканчивает со своей порцией в два раза быстрее, чем она сама, довольно облизывает губы и безапелляционно заявляет: — Это охренеть как вкусно. И от этого «охренеть» у Вай срастаются кости. Сидят на подоконнике — деревянном, исписанном фломастерами; центр Линий, вокруг толпа людей, шумно, весело, ярко и как-то по-особенному, по-летнему хорошо. Стекла витражей мерцают огоньками всех цветов, громко играет музыка, под ногами клубится сумеречная дымка. Сердце Вай стучит так быстро, что она слышит эти удары в трещинах кожи своих влажных ладоней. Кейтлин смотрит на танцующих людей, на яркие плакаты, мерцающие вывески, и стробоскопы покрывают цветными созвездиями ее лицо. Она щурится от яркого света, вдыхает пропитанный свободой воздух и, когда на импровизированной сцене кто-то начинает отплясывать безумный заунский танец, громко хлопает в ладоши вместе со всеми. — Смотри, смотри! — С детским восторгом Кейтлин хватает Вай за руку — движение больше непроизвольное, чем намеренное — и тянет ее, чтобы показать на выступающих. — Это же пожиратель огня? Никогда таких не видела! Кожа вдруг соприкасается с кожей, Кейтлин смотрит Вай в глаза — и воздух заканчивается под самым горлом. Неон заливает радужку глаз Кейт, превращает их в голубое горящее безумие, такое гигантски-прекрасное, обезоруживающее, разрушающее, и Вай захлебывается этим небесным кобальтом, всепоглощающим вечным огнем. Обещание самой себе селится в левой части сердца, прорастает синими бутонами, маскирует все шрамы и рубцы; Вай больше никогда — никогда, слышите, небеса? — не позволит себе оставить ее одну. Теперь она знает: они связаны. Надежно скреплены, прикованы друг к другу, пропитаны одной болью, насыщены одним светом, и все, что загадывали на падающие звезды или на одинаковые цифры часов, — сошлось, сбылось и получилось. Кейтлин — ее синее море, ее живая яркая бирюза, соленые капли в уголках глаз, следы на песке; Кейтлин — ее то самое «я не оставлю тебя в покое, я буду с тобой, я буду тебя…» Словно прочитав ее мысли, Кейтлин вдруг улыбается, чуть прищурившись, и Вай чувствует, как кровь бежит по венам к кончикам ее пальцев. Раньше в ней была пустота, состоящая из огромного ничего, из белого шума, помех и обрывков смятой бумаги, а теперь маленькая точка — случайно оброненная хлебная крошка — взорвалась; и вот уже внутри формируются галактики, выстраиваются звездные системы и падают астероиды, разбивая так тщательно выстраиваемые ею бетонные стены. И это все — одно движение уголков губ. Спазм мышц. Расширенные от волнения зрачки. Так и не смытые блестки в уголках глаз. Это все — морщинки на лбу, царапины на острых высоких скулах, шрам на подбородке. Это все — хрусталь, воздух и кружево. Цветочная, долгожданная нежность. Кейтлин, Кейтлин, Кейтлин. — Подожди меня здесь. — Вай подскакивает с места, едва не уронив коробку. Кейт быстро-быстро кивает, не задавая лишних вопросов. Несмотря на огромное количество людей, отдающийся в груди шум и целые ворохи незнакомых чужих слов, ей как-то по-особенному уютно в этой невероятно громкой пульсации музыки. Правду говорят: нет способа сбежать лучше, чем затеряться в толпе. Вай возвращается к ней, держа одну руку за спиной, и Кейт думает о том, что скоро пора начинать шутить про свадьбу. На которой она, конечно же, скажет «да». У Вай дрожат руки. И губы. И колени. Ее щеки приобретают цвет ее волос, когда она смотрит на носки своих ботинок и неловко протягивает Кейтлин букет фиалок, стараясь не смотреть в глаза. Ей наверняка дарили букеты и раньше. Белые розы на сильных стеблях с острыми шипами или нежные пионы, от запаха которых кружится голова. Золотые обертки, праздничные ленты, открытки и деревянные вставки с красивыми, вычурными словами. — Это тебе, — только и может прохрипеть Вай и нервно дергает молнию на куртке вверх-вниз в ожидании того, что будет дальше. Фиалки. Кейтлин так красива, когда смущена; нет, она красива всегда, но сейчас — по-особенному: эти распахнутые от удивления глаза, дрожащие ресницы и улыбка, от которой весь мир замолкает. Звук выключается, небо превращается в вакуум — и есть только сияющие глаза Кейтлин, цветочная нежность и стертый в порошок металл. — Я не знала, какие… Какие тебе… Не знала… — Вай пытается что-то сказать, но Кейтлин уже бросается в ее объятия, целуя покрасневшее лицо. И есть кое-что, о чем Вай никогда никому не скажет, потому что сорок пять дней — так мало, чтобы произнести это; сорок пять — крошка в песочных часах, шестеренка на ее лопатке. Сорок пять — так мало. И так много, чтобы понять, как называется это чувство, оставляющее алые следы на коже. Но сорока пяти дней достаточно, чтобы понять, что если они случились, если оказались рядом, в одном измерении, в одном тысячелетии, в одном времени — значит, им суждено остаться вместе. Быстрыми движениями Кейтлин вплетает фиалки в волосы, закрепляет их лентой высокого хвоста, оборачивает ее вокруг стеблей дважды и вопросительно смотрит на Вай. — Красиво. — Голос у Вай предательски сипит, и она откашливается. — Красивая. — Правда? Сердце стучит в висках, когда Вай прикасается к Кейтлин рефлекторным, необходимым движением: пальцы на ощупь находят непослушную прядь волос, заломленную ткань футболки, выбившуюся за воротник цепочку. Она давно уже поняла, что невозможно контролировать этот подсознательный импульс тела, которое слишком сильно нуждается в Кейтлин. Словно это еще один способ сказать: «Я рядом, я здесь, я с тобой». А потом Кейтлин вытаскивает Вай танцевать, сменяя невинное тепло настоящими взрывами: хаос и беспорядочность движений, растрепанные волосы, влажный блеск глаз; Вай сопротивляется до последнего, но уступает, когда Кейт уверенно берет ее руки в свои и тащит в самый центр площадки. И не то чтобы Вай действительно не хотела — тогда Кейт ее и с места бы не сдвинула, — просто есть в Кейтлин Кирамман что-то такое, что заставляет дважды подумать, прежде чем сказать ей «нет». Они двигаются в такт: Вай — неумело, грубо и немного смешно, Кейт — с плавностью и гибкостью аристократки Верхнего города; но это совершенно неважно. Никто не смотрит на них, никто не знает про них; есть только алые щеки Вай и нежные лепестки фиалок в волосах Кейтлин. Они такие переломанные, думает Вай, прижимая к себе Кейтлин в каком-то очередном вычурном движении. Такие переломанные, но все-таки — живые. И, когда время переваливает за полночь, Вай берет ее за руку и ведет в глубь Изнанки — туда, где стихает музыка и начинается Южный пригород. Знает: несколько часов пути — и можно будет выйти к заливу, а оттуда, по склону, — к морю. — О мой бог. — Кейтлин все еще пытается отдышаться. — Куда ты меня ведешь? Я еще не показала тебе все свои тала… — Она вдруг осекается. — Вай, подожди, стой, стоп, СТОП, это что, это мотороллер? Настоящий? Как в книжках? Вай держится изо всех сил — пытается держаться, потому что невозможно не улыбнуться, глядя на Кейтлин: за одно мгновение она теряет всю свою пилтоверскую выдержку и становится похожей на маленькую девочку, которой привезли что-то очень большое и драгоценное. — Мы поедем на нем? Боже, Вай, пожалуйста, скажи да, скажи, скажи! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! — Меня еще никто никогда так сильно не умолял. — Вай хохочет. — Но — да, он наш на всю ночь, так что запрыгивай. Довольный писк Кейтлин служит ответом на все ее безмолвные вопросы.***
Они стоят у подножья Южной лестницы: позади — пригороды Зауна, впереди — водная гладь, и океан пытается дотянуться солеными волнами до их ног. — Я помню, как привела тебя сюда первый раз. — Кейтлин крепко держит Вай за руку. — Ты стояла, облитая солнцем, и я все думала, видела ли ты океан когда-то до того, как… как… как все произошло. Все хотела спросить тебя об этом, но так боялась, что ты исчезнешь, что забыла. Помню, тогда сказала сама себе, что обязательно расскажу тебе о китах. — Кейтлин смущенно улыбается. — Это такие большие-большие рыбы, которые живут в океанах. Они невероятно красивы в своей безмятежности. Когда-то они жили и здесь, но браконьеры перебили их всех, не оставив даже самых маленьких. Подумать только — люди уничтожили целый вид живых существ только ради развлечений и выгоды. Иногда я не хочу быть человеком, — тихо добавляет она. — Кейт, я… Вай хочет сказать, что она в ней нуждается. Что без Кейтлин она чувствует себя мертвой и пустой, что в целом мире не найдется никого, кто бы смог заполнить ее так, как это делает миротворец с волосами цвета поздней ночи; и Вай больше никогда не хочет чувствовать себя так, как было раньше — до нее. Все это словно было предрешено кем-то там наверху за них. Записано в какой-нибудь жутко важной книге Предсказателя, выжжено на раскаленном металле. Вай хочет сказать так много — но вместо этого только кладет ладонь на шею Кейтлин, прижимается своими губами к ее и закрывает глаза. Внутри холодеет — Вай все еще думает, что Кейт оттолкнет ее, что сейчас шагнет назад, бормоча извинения, закроет лицо волосами и уйдет, но Кейтлин только легонько выдыхает от неожиданности и — Вай готова поклясться, что сердце перекрутилось дважды — целует ее в ответ. Губы Кейтлин мягкие и влажные, и целуется она осторожно, словно боится, что Вай вот-вот уйдет — Вай никогда не уйдет, — оттого их прикосновения друг к другу похожи на шепот, и в этом шепоте — всё, вся нежность, все часы, смех до слез, начало их весны, сумасшедший март, цветы и музыка. Когда Вай отстраняется, чтобы перевести дыхание, Кейтлин прижимается к ней еще сильнее — обхватывает руками спину, утыкается лицом в изгиб шеи, и теплое дыхание заставляет шестеренки на теле Вай вращаться, напоминая о том, что жизнь — вечный поворот времени и сейчас настал тот самый виток чего-то невероятного и важного. — Я никогда не думала, что могу быть такой счастливой. — Кейтлин находит пульс под горячей кожей и касается бьющейся точки губами. Вай хочет сказать какую-нибудь смешную глупость, какую-нибудь глупую пошлость или нелепость, и она даже открывает рот, чтобы произнести: «Я еще и не так могу», но в легких предательски щиплет, и с губ срывается: — Я тоже. Все, что сейчас есть у них, — это кафе-лапшичная, старенький мотороллер и фиалки в волосах Кейтлин. И большего не нужно.
