Кексики и пули

             

Цена улыбки

      

пост-эпилог

             Вай знает точно: когда Кейтлин Кирамман улыбается, планета сбивается с курса своей орбиты и с миром начинают происходить странные вещи. Пожилые люди, окружающие ее, сразу же растягивают губы в ответ, снисходительно кивая; молодые женщины выпрямляют спину и гордо вздергивают подбородок, смотря на нее из-под опущенных ресниц; мужчины делают шаг ближе и, галантно кланяясь, мажут губами по ее бледным аристократическим пальцам.       Все это — плата за ее улыбку. За движение уголков губ вверх, за чуть приподнятые брови, за появившиеся ямочки на щеках. Все эти люди готовы платить, чтобы увидеть, как меняется ее лицо, за мгновение обретая неповторимо прелестные черты.       Солнце в Пилтовере садится медленнее, чем в Зауне, и оттого город выглядит излишне красивым, словно напоказ слепленным из мастики и стекла — вероятно, многие жители даже не знают, что такое по-настоящему Серое небо. Вот и сейчас — в Доме Хранителей, на вечеринке численностью почти в две сотни человек, солнце заходит с особенно хрупкой красотой, окрашивая главный выставочный зал в оттенки оранжевого.       Золотой час здесь длится вечность. Вай не знает, искусственную или настоящую, но апельсиновые лучи держатся добрых полчаса, прежде чем рассыпаться на золотые искры — аккурат в акценты на ее парадной миротворческой форме. Золотые лацканы черного пиджака в цвет манжет темной хлопковой рубашки; узкие брюки, грубоватые сапоги с атласными шнурками-лентами.       И галстук.       Галстук, который она расслабила, наплевав на приличия. Так же, как расслабила и верхнюю пуговицу рубашки — теперь ее абсолютно точно выгонят отсюда, если увидят.       Но пока Кейтлин Кирамман в центре внимания, всем плевать, сколько пуговиц у новоиспеченного миротворца расстегнуто и сколько сантиметров кожи бесстыдно выставлено напоказ.       У Кейтлин звонкий голос. Совсем не грубый, как может показаться, а звонкий и уверенный; говорит, словно стихи читает, как-то певуче, нараспев, чуть растягивая гласные, добавляя легкий акцент, заставляя собеседника не только слушать ее, но еще и слышать. Если прислушаться, то Вай легко сможет различить его среди сотни других голосов — он яркий, как леденцы в кондитерской лавке.       Вай знает все оттенки ее голоса, знает все виды ее улыбок, знает все слова, что она будет здесь говорить, но не знает, как подойти к той, что стоит в нескольких десятках метров от нее и протягивает руку для очередного знакомства с каким-то       абсолютно       отвратительным       типом.       Она не может поверить, что эта элегантная женщина в узком синем платье, на которую она сейчас смотрит, еще вчера утром сидела на крыше одного из самых высоких зданий Пилтовера и, измазавшись в сладком соке, с довольным видом поедала краденый арбуз.       Если не моргать слишком долго, то фокус потеряется, и Кейтлин превратится в осколок звездного неба в залитой солнцем комнате — чернильное платье и золотые драгоценности, немного нелепо (на взгляд Вай, разумеется) смотрящиеся на ее худой шее.       Ей куда больше подходит безразмерная куртка с чужого плеча и вымазанные в арбузном соке щеки.       И Вай, тянущаяся к ее губам.       Кейтлин смеется в ответ на чью-то шутку, принимает бокал игристого вина; на губах алая помада, уголки глаз выпачканы темным, россыпь крошечных бриллиантов на скуле — все по последней моде, так, как здесь принято. Кейтлин притягивает взгляды просто тем, что существует, совершенно не теряясь от такого внимания. Она в своей среде, ей комфортно и хорошо; а еще она не одна — Кассандра то маячит за ее спиной, коршуном нависая над худыми плечами, то исчезает, появляясь в совершенно другом конце зала.       Вай собирается прислониться к прохладному мрамору колонны как раз в тот момент, когда Кейтлин позволяет какой-то женщине себя приобнять. И Вай уж точно бы не щурилась так тревожно, если бы не знала, что у платья слишком низкий вырез со стороны спины — такой, что любая чужая ладонь будет обречена на контакт с оголенной кожей Кейт.       Вай подбирается ближе — одна колонна, вторая, девятая; стол с напитками, стол с закусками, стол с горячим; богатые люди, известные люди, богатые известные люди…       — …ох уж эти подтягивания! Помнишь, как в Академии мы сбегали с уроков, лишь бы их не сдавать?       — О боже! Зачем ты напомнила? — смеется Кейтлин. — Серьезно, Йора, я до сих пор не умею! Рассказать кому — не поверят!       Йора — Вай зачем-то запоминает имя — похожа на лакричную конфетку: невысокая и стройная, темные волосы собраны в хвост, глаза подведены черными рваными линиями, образующими причудливый — уродливый, по мнению Вай — рисунок.       — Ну, никогда не поздно научиться. — Конфетка чуть приподнимает брови. Пальцы ее правой руки, до этого едва заметно обхватывавшей талию Кейтлин, теперь играют с тонкими цепочками, поддерживающими ткань платья.       — Это приглашение? — Кейт улыбается уголком рта.       Вай приподнимает брови. Разумеется, Кейтлин спрашивает это из вежливости — не станет же она провоцировать приглашение от пусть и не совсем неизвестной, но все же не очень близкой дамы?       — Почему бы и нет? Как в старые добрые — ты, я, тренировки в Яблоневом саду…       Вай ждет, что сейчас Кейтлин ей откажет. Мягко и немного трогательно, чуть склонив подбородок к груди, показывая, что ей действительно очень жаль, но четко выстраивая личные границы; любое обещание можно сделать формальным — если оно не несет в себе, конечно, никакого подтекста.       А это уж точно не несет; да и Кейт знает свои рамки — давно уже выросла из тренировок в саду, общества старых знакомых и подтягиваний; сдались ей вообще эти подтягивания, она должна уметь стрелять, а не тянуть свое тело вверх по стальной балке; да и вообще, одергивает себя Вай, Кейт никогда не…       — Я приду, — уверенно отвечает Кейтлин.       Глаза Вай стекленеют.

***

      Она не собирается этого делать. Нет, конечно, нет, она же не сумасшедшая — караулить Кейтлин в Яблоневом саду в половине девятого вечера, да еще и в жару под тридцать градусов. Это просто прогулка после тяжелой смены; ну и что, что он в десяти кварталах, может быть, Вай обожает ходить пешком.       Да кого она обманывает?       Вай ненавидит ходить пешком.       Тренировочный павильон Яблоневого сада под стать всему городу выкрашен в белый и золотой; здесь не так много тренажеров, да и те довольно скучны и однообразны, поэтому Вай почти никогда не проводит свои вечера под стеклянной крышей, намертво стоящей на тонких витиеватых колоннах — пафосная атмосфера, наполняющая узкую площадку, раздражает ее.       Кейтлин не видно — еще или пока, Вай точно не решает, оттого забирается на одно из самых высоких и ветвистых деревьев, с трехметровой высоты которого можно рассмотреть все окрестности.       Воздух здесь непривычный, разреженный — тонкая грань между чистым безопасным и абсолютно безотходным ощущается слишком четко, и Вай кашляет, прикрываясь локтем. Хекстек добрался и до неба — от постоянной кристальной ясности небосвода у любого туриста болит голова. Вай, считающая, что они живут под колпаком, и никогда не жалующаяся на мигрень, ощутила всю прелесть Верхнего города в первую же неделю постоянного пребывания здесь. Разноцветные кружочки, принесенные Кейтлин, доверия не вызывали, но когда ты сутками напролет бьешь манекены и боксерские груши, выбирать особо не приходится — и две таблетки под язык трижды в день стали настоящим спасением.       Но чем выше забиралась Вай — буквально, — тем труднее становилось дышать. Город мастерски ставил ей капканы и сжимал грудную клетку в тиски бронежилетами и тесной узкой формой — такой вычурной и напыщенной, что Вай предпочитала ее снимать как можно быстрее, переодеваясь в привычную майку, куртку и огромные штаны с вечно пустыми карманами.       Удавалось не всегда. Сегодня, например, она настолько боялась опоздать, что не стала даже принимать душ — и розово-красные блестки от дежурства на ярмарке Антресольного уровня до сих пор сверкают в ее волосах.       Так же, как сверкают золотые эполеты на плечах формы Кейтлин.       Вай ожидает, что рядом с ней будет вышагивать Йора, но Кейт одна — идет, чеканя шаг по ломкому гравию, и камешки под ее ногами рассыпаются в пыль от широких каблуков сапог.       От вида ее фигуры, упакованной в белое платье и длинный жакет до середины бедра, расшитый знаками отличия, у Вай во рту становится сухо. Ее взгляд приковывают трогательно обнаженные колени — форменная юбка такая короткая, что даже и не думает прикрывать их.       Все-таки есть что-то привлекательное в этой летней форме, отстраненно думает Вай.       — Я тебя вижу! — Звонкий голос врывается в хекстековое небо, раскалывая его пополам. — Слезай!       Кейтлин стоит прямо под ней — голова высоко задрана, шея вытянута до предела. Ее синие волосы чуть всклокочены теплым ветром, несколько прядей у правого уха собраны в изящную тонкую косичку, блестят искусно продетые в нее колечки.       Вай спрыгивает одним движением, приземляется, чуть царапнув землю руками; отряхивает ладони, делая вид, что ничего не понимает. Кейтлин в своей гребаной летней упаковке смотрит на нее, приподняв левую бровь, и ее грудь тяжело вздымается, словно она собирается сказать что-то громкое и — Вай даже не сомневается — яростное.       Но лучшая защита — это нападение, верно?       — Думала, ты отрабатываешь подтягивания, — ехидничает Вай.       — Думала, мы доверяем друг другу, — парирует Кейтлин.       — Доверяем, — соглашается Вай. — Я просто гуляла.       — Ты сбежала с вечерней переклички. — Кейтлин внимательно смотрит на нее. — Не нужно быть гением, чтобы сложить два и два.       О черт.       Перекличка.       Кому-то придется отрабатывать, кисло понимает Вай. Но виду не подает — громко фыркает, засовывая руки в тесные карманы узких брюк.       — В твоем случае — один плюс один. — Она почти выплевывает эти слова. — Где твоя конфетка?       Кейтлин вспыхивает мгновенно: щеки наливаются алым, верхняя губа подрагивает от гнева. Вай не может разглядеть, но готова поспорить, что ее ресницы тоже едва заметно дрожат — как и всегда, когда Кейтлин слышит что-то, что не очень хочет слышать.       — Я не собиралась идти на встречу, — резко говорит она. — А даже если бы и пошла, это была бы просто встреча.       — Вчера она тебя тоже лапала просто?       Вай пытается сделать вдох и успокоиться, но выходит из рук вон плохо. В этом чертовом городе ни черта не дышится, разреженный магией воздух колет легкие голубыми кристаллами — такими же ледяными и острыми, как глаза Кейтлин.       Глаза у Кейтлин тоже магические.       — Ты что-то себе придумала, а я должна это развеять? Не знаю, что ты хочешь услышать, кроме того, что это не твое дело.       Она осекается.       Вай никогда не думала, что тишина может оглушать.       Так сильно, что удар по голове — самая настоящая ерунда, детский тумак или подзатыльник; лучше бы Вай хорошенько врезали, чем разговаривали так, словно она что-то испортила.       Снова.       Кейтлин — живой камень, мертвящий холод и колкий снег. Стоит и смотрит на нее своими гневными ледяными глазами, и волшебство в них отнюдь не доброе.       — Ничего. — Вай отворачивается, не в силах больше продолжать. — Ничего не хочу услышать.       Если бы Кейтлин обняла ее сейчас, то все бы закончилось. Перестало бы пульсировать венкой на виске, стынуть стеклом в артериях, болеть где-то в левой части сердца — той, где все и началось.       — Но ты же пришла сюда!       Вай хочется возвести руки к небу и попросить кого-нибудь там, наверху, заставить ее замолчать. Знает: не получится, все апостолы, боги, древние божки и кто-там-еще-у-них-есть давно покинули ее. Наверняка смеялись: выжила, дожила, так живи теперь, радуйся, наслаждайся тем, что заслужила.       — Вай? Ты меня вообще слушаешь? Какого черта ты повсюду меня караулишь?       Лучше бы она в нее выстрелила, ей-богу, серьезно, лучше бы Кейтлин Кирамман — самый восхитительный и великолепный стрелок Пилтовера — прострелила бы спину Вай насквозь. Потому что тогда ее звонкий голос перекрыл бы звук лопающейся кожи.       — Я тебя не караулю, — едва слышно говорит Вай. Больше сама себе, чем Кейт; потому что Кейт, которая разошлась, не скоро еще сдуется. Наговорит массу слов, набросает громких фраз — и уйдет, как всегда, зализывать раны к себе в сказочный кукольный домик. А потом встретит Вай в ее скудной квартире, извинится и поцелует. И все простится, конечно же. Потому что — ну а как иначе?       — Тогда к чему эта сцена?       Она все еще не может успокоиться. Тяжелая смена? Тяжелый день? Ссора с матерью? Кейтлин редко злится вот так, чтобы по-настоящему; за год, что они вместе, такое случалось раза три-четыре, Вай больше и не вспомнит. И вина была куда больше, чем сейчас; Вай была действительно виновата.       Но сейчас Кейтлин льет керосин на их мост и поджигает его без промедления. Вай оборачивается, смотрит в ее лицо — все такое же красивое и родное; а потом чувство вины — она толком не понимает за что, но все равно чувствует вину — тянет ее вниз, и Вай опускает голову.       — Ни к чему. Я уже ухожу.       Кейтлин остается позади.       У самых ворот Вай резко сворачивает направо — туда, где одна из многочисленных рек Пилтовера обрастает каменной набережной, а людей почти не бывает. По нагретому булыжнику — вниз, к самому устью; если прыгнуть — можно доплыть до Нижнего города или, наоборот, подняться к Золотой площади.       Здесь Вай останавливается. Усаживается прямо на теплый камень, вытягивает уставшие ноги. Форма миротворца давит как никогда сильно — и Вай почти срывает ее, оставаясь в штанах и футболке. Плевать, что запылится; была бы возможность — разделась бы догола и сидела так, пока ночь не начала кусать широкие плечи.       Вай никогда не обижается — так только, чувствует себя порезавшейся о бумагу, но не более; на Кейтлин в принципе нельзя обижаться: в отличие от Вай, она отходит быстро, если ссора пустяковая. Если нет — пара часов, и она на пороге квартиры, выцеловывает ее лицо или прижимается своим лбом к ее. С Кейтлин все просто, когда…       Когда она знает, что перед ней не напыщенная девчонка из Верхнего города, а родная Кейтлин, на спор предлагающая украсть арбуз из фруктовой лавки.       И крадет ведь.       Вай улыбается.       Неважно, что говорит ей Кейтлин, когда зла.       Важно, что говорит, когда рядом.

***

      Солнце заходит медленно, но вскоре от жары не остается даже напоминания, и Вай ежится от прохлады. После десяти вечера в городе всегда холодно, словно здесь даже температуру можно регулировать из лаборатории.       Горячие губы царапают шею, обжигают макушку; Вай усмехается — тихо, едва слышно, чтобы не спугнуть мгновение. Кейтлин обнимает ее со спины — сердце гулко колотится, — и тычется носом в плечо. Шепчет: «Прости, — выцеловывает линию плеч. — Не знаю, что на меня нашло».       Кейтлин сжимает Вай до хруста, не дает ей повернуться, все шепчет и шепчет, «прости» сменяется едва различимым «люблю», на коже — полосы поцелуев, под — горячие огоньки. Мне так жаль, хрипло говорит Кейт, пожалуйста, прости меня.       Для тысячи ран — лекарство одно и то же; Вай кладет свои руки на руки Кейт, заставляет ее сесть перед ней. Вокруг тишина и ночь, мерный плеск воды и едва слышное пение ночных птиц. У Кейтлин — голубые-голубые глаза, наполненные речной стихией; у Вай — вколоченная в сердце любовь, от которой дрожат кончики пальцев и гулко бьется между ребер.       — Я боюсь тебя потерять, — просто говорит Вай, и от ее искренности у Кейтлин дыхание сбивается. — Боюсь, что однажды ты уйдешь к одной из них.       Ее целуют так жадно и горячо, что Вай теряется, прежде чем ответить; но Кейт это и не нужно — она кладет ладони на затылок Вай и тянет ее к себе, отрываясь от губ.       — Я никогда не уйду к ним. Потому что ты единственная настоящая в этом мире.       В груди что-то трескается и лопается, словно пузырьки гранатовой газировки или маленькая бомба; Вай на ощупь находит руки Кейтлин, переплетает пальцы, сжимает — знает, Кейт любит, когда дрожат, когда крепко, когда вот так, искренне и навсегда.       Словно они все еще лежат на огромной кровати, а до Совета остается их личный бесконечный час, и губы находят губы в отчаянной необходимости остаться рядом.       — Вдруг я перестану быть настоящей? — едва слышно спрашивает Вай.       — Тогда и я перестану, — серьезно отвечает Кейтлин. — Кстати, — она легонько целует ее в нос, — раз уж мы здесь, ты не могла бы помочь мне с подтягиваниями?..       И, помогая Кейт дотянуться до самого высокого турника, какой они находят, Вай теперь знает точно: когда Кейтлин Кирамман по-настоящему улыбается, причина этой улыбки всегда кроется только в ней.