Кексики и пули

                    

Контроль

Пост-эпилог

                    Иногда Вай перебарщивает.       Кейтлин не знает всего, но чувствует, что она давно перешла какую-то грань вседозволенности в своих хекстековых «Атласах» и разбитых лицах. Она даже не знает, что происходит в те моменты, когда Вай заносит кулак для удара, — только может догадываться, что у Вай явно не все в порядке, и от этого «не все в порядке» Кейтлин чувствует себя расшатанным осколком зуба во рту, на который постоянно напарывается язык. Солоно, больно и неприятно.       Первыми лицом на землю легли младшие пешки Силко; вторыми — не самые крупные боссы заводов; следом за ними отправились приспешники химбаронов. Не все — Кейтлин насчитала шестерых, когда Вай остановилась. Еще столько же полегло в доках при срыве поставок. И в двойном размере — в «Последней капле», которая каким-то чудом держалась на плаву. Вандерово наследие, слышит Кейтлин, закрылось для посетителей сразу же после смерти Силко, поэтому о его обитателях она могла только догадываться.       Когда Кейт принимает рапорт от младших офицеров — она-то теперь сержант, — то всегда считает доставленных бандитов по пальцам: подонок, сволочь, урод, ублюдок, убийца и мразь. Все правильно. Все как и всегда — ни одного лишнего, всех хватает. Вай подает месть не просто холодной, а ледяной и замороженной, верша кровавое правосудие, — в переполненном «Тихом омуте» ее проклинают, в Храме закона Пилтовера ее имя знают все те остатки людей, что выжили после взрыва. Пятьдесят один процент оставшихся в живых, вздрагивает Кейт. Остальные погибли.       И если бы у войны было имя, то оно явно бы равнялось римской цифре шесть.       Именно столько раз ее позвали по имени, прежде чем Кейтлин оторвалась от изрисованной восковыми мелками карты, и именно столько минут ей потребовалось, чтобы добраться до места, названного офицером — совсем молодым мальчишкой лет семнадцати. Пока они стремительно летят на устройстве, похожем на гигантское колесо, — Кейт даже точно не знает, как называется эта штука, кажется, хексекл, — Пилтовер смазывается, превращаясь в конечную точку назначения.       Точку, в которой они поймали Вай.       Поймать Вай — это вообще реально? Не дома же они ее схватили, у нее и дома-то толком нет, живет где-то на уровне Ям, ночует где попало — то у Кейт, то у Экко, то у каких-то странных мутных людей. Ей даже некуда уползти, чтобы зализать раны.       Ночной воздух ударяет в уши.       Винтовка — ничуть не хуже прежней, даже лучше, новейшие технологии, подарок отца — оттягивает спину так сильно, что та вибрирует при любом движении. Когда легчайшее пилтоверское открытие вдруг стало таким тяжелым, Кейт не помнит. Кажется, шесть минут назад.       Они на один ярус ниже Антресольного — там, где жилые дома смешиваются с крохотными частными магазинами, а уличные прилавки расставлены так близко друг к другу, что даже вывесок не видно. Здесь еще не так темно, как на Мезонине, но небо уже сереет и воздух становится густым и тяжелым.       Стрелки уже стоят: совсем юный офицер Триш, не так давно вступивший в их ряды, и пожилой военный снайпер Роланд, чья винтовка всегда идет в комплекте с массивной треногой. Компания не самая простая, но удивительная: если бы кто-то из начальства видел в Вай настоящую опасность, они бы не прислали сюда таких бойцов.       Значит, ее вызвали не просто так.       Роланд лениво пожевывает губы, время от времени поглядывая в прицел. Кейт коротко докладывает новому шерифу — имя выскальзывает из памяти — о своем прибытии и встает рядом. Теперь их пятеро: три офицера, один командир и медик, маячащий за спиной.       — Чего мы ждем? — Триш нетерпеливо переминается с ноги на ногу. — Давайте ее снимем, пока она еще кого-то не убила!       Кейтлин вглядывается.       Вай взята в кольцо — окружена десятком миротворцев, еще двое валяются у ее ног. Живые, разумеется, она редко кого добивает. От одной из перчаток валит густой синий дым, вторая еще на ходу — сжата в кулак и поднята на уровень груди, туда, где на вороте старой выцветшей куртки приколота золотая брошка в форме буквы К. Кейтлин этого не видит, просто знает: сама же ее туда и приколола. На удачу.       Следующий вопрос задавать не хочется, но устав должен соблюдаться беспрекословно.       — Прикажете стрелять?       Кейтлин твердо стоит на ногах, голос — ровный, уверенный; никто не должен знать, что ей страшно до чертиков, что сердце бьется так, что вот-вот вывалится из груди на грязную брусчатку, да там и останется соленым алым комком. Во рту привкус аммиака, жженого, кислого, едкого, кончик языка бьется о вдруг расшатанные зубы, когда она выговаривает последнее слово.       Если стрелять — то только не по ней, пожалуйста, только не по Вай; пусть все оружие мира сегодня заглохнет, замолчит, развалится на винты и стекла.       — Пока только на прицел, — качает головой новый шериф.       Винтовка разворачивается в ее руке — три едва уловимых, почти нежных движения. Приклад упирается в правое плечо, левая рука уверенно ложится на прохладный металл. Подушечка пальца легонько прикасается к триггеру.       Кейтлин коротко выдыхает и прицеливается.       Жесткость.       Устойчивость.       Баланс.       Вай в линзах колец — всего лишь розовая крошка, пульсирующая, хаотичная. Тяжело дышит, рычит сквозь зубы, не подпускает никого к себе. Миротворцы ее не боятся, но первыми не лезут — ждут приказа. Вокруг собрались зеваки, кто-то кричит, площадь пересекают дети; позади Вай — дым из разбитого стекла лавки Перкенса, милого добряка, готовящего изумительные кексы, и не нужны окуляры, чтобы увидеть кровь в осколках.       Триш переминается с ноги на ногу — никудышный из него выйдет стрелок, никакого терпения; что-то бормочет шерифу на ухо. Тот снова качает головой, складывает руки козырьком. Слеповат, отрешенно подмечает Кейт.       — Ждать сигнала. — Слова подобны пулям: прошивают насквозь, но пока еще не смертельно, можно перетерпеть.       Внутри такой ураган, что дрожат губы. Не руки, конечно, у лучшего стрелка Пилтовера руки никогда не дрожат, это все знают, это она сама знает; куда прикажут — туда и выстрелят, только не в сердце и не в голову, потому что тогда…       Минуты кажутся вечностью. Картина не меняется: Вай все еще стоит, только теперь не так уверенно, как раньше, а чуть согнувшись, словно вес перчаток тянет ее к земле. Одежда выпачкана бордовым, фиолетовым и черным; на щеке глубокая царапина, один глаз подбит и не закрывается до конца, около второго багряной кляксой расцветает синяк. Вероятно, у нее сломано или сильно повреждено ребро, и еще правая нога почти не сгибается в колене, значит, удары были с ноги — или же она приняла силу веса своего тела после падения с высоты.       На самом деле, Кейтлин не так уж и далеко — между ними метров шестьдесят, может, меньше, но Вай все равно ее не видит, пусть Кейт и находится на самом большом выступе. Годы в темной камере лишили бывшую пятьсот шестнадцатую хорошего зрения, оставив только возможность щуриться и всматриваться в цветные всполохи, окружающие ее.       Она, наверное, даже не понимает, что в нее целятся.       Что они с ней сделают? Прикажут убить? И что делать, если прикажут? Ослушаться? Выстрелить? Куда целиться? Куда стрелять?       Слишком много вопросов.       Слишком хорошая цель.       Шериф медлит, ждет чего-то. Хочет посмотреть, нападет ли она? Мысль хорошая, Кейт бы тоже так сделала, если бы не понимала, на чьей стороне преступник. Формально-то — на их, однако несколько тел у ног Вай говорят об обратном.       Неожиданным утверждением повисают в воздухе слова:       — Сказали, что вы знаете ее, сержант.       Кейтлин кивает.       — Так точно.       — И что скажете?       Вай поворачивается вокруг своей оси, сплевывает на пол. Кейтлин успевает заметить ее разбитые губы, вырванную сережку и кровь на затылке, тонкой струйкой стекающую за ворот куртки. Как она держится, думает Кейтлин, и в груди все сжимается от боли. Как она еще не упала, как не рухнула? Ей нужна помощь, неужели они не видят?       Кейтлин себя не в руках уже держит, а в стиснутых кулаках.       — Лишь глупая девчонка, шериф, — отвечает с запозданием.       — Кирамман, а вы не умеете врать. — Шериф усмехается уголком губ. — Весьма полезный навык.       Кейт виновато опускает уголки губ — врать начальству не приучена, даже такому, каким был Маркус, но о мертвых либо ничего, либо правду; но от правды еще слишком больно, а молчать не выходит.       — Она зачищает всех, кто был связан с Силко. — Кейтлин тщательно подбирает слова, подолгу взвешивая каждое. — Поставщики «мерцания». Работорговцы. Химбароны. Она угроза не для нас, сэр. А для них.       Вай просто нужна помощь, хочется прокричать Кейтлин. Она же не ураган и не приливная волна, не знающая контроля, нет, она безопасна, если ее направить, если показать, ради чего она должна перестать это делать.       — Значит, обучена убивать? — задумчиво спрашивает Шериф.       — Только сражаться, — отрывисто отвечает Кейтлин. — За своих.       — То-то я и смотрю, она наших ребят с двух ударов положила.       — Устала, наверное. — Кейт улыбается. — Обычно одного хватает.       От долгого ожидания память ломается на фрагменты: вот Вай берет ее за руку, касается нагретой солнцем кожи сухими губами, Кейт смеется, спрашивает: «Ты чего?», а Вай гордо задирает подбородок вверх и выдает что-то вроде «не так полагается отвечать на приветствие своего храброго рыцаря»; вот Вай громко спорит о каких-то дурацких и нелепых законах, которые закрывают Мост на ночь, а Кейтлин целует ее — прямо посреди толпы, наплевав на приличия, и Вай замолкает, осекаясь; вот Вай смотрит на нее своими глазами цвета апреля, шепчет: «Я всегда к тебе вернусь, веришь?» — и Кейт отвечает: «Да, верю»; вот…       Она набирает полную грудь воздуха.       — Разрешите сказать. — Кейтлин не видит, только надеется, что шериф кивнул. — Несмотря на свою резкость, она хороший боец. Нам бы такие пригодились.       Шериф усмехается в темную короткую бороду, раздумывая. Минута, вторая… Вай все еще стоит: взгляд исподлобья, дрожащие ноги, из раскаленной перчатки валит дым. Упрямая — можно же снять, но ей проще умереть, чем скинуть «Атласы».       Сердце разгоняется до предела, когда шериф произносит:       — Сможете снять аккуратно?       — Могу подрезать крылья, сэр. — Кейтлин все еще не сводит взгляда с Вай. — Чтобы не сопротивлялась при аресте.       Знает: необходим один выстрел по косой, чуть выше голубого мертвого сердца — и механизм замкнется на долю секунды, достаточную, чтобы упасть с рук, не повреждая их. Регулярные академические лекции о хекстековом оружии уже спасали ее раз пять, не меньше — так пусть будет еще один, шестой.       — Подрезайте. А как окрепнут — направьте ко мне. Подумаем, что можно сделать. Только объясните ей сначала, что нельзя быть героем, если ты палач. — Он оборачивается, поднимает правую руку, обводит ею круг — жест, означающий окончание любой операции. — Все, парни, мы здесь закончили. Медика напра…       Выстрел.       Винтовка в руках Кейтлин низко гудит, вибрируя, но триггер не спущен — ее пальцы все еще в том же самом положении, что и секунду назад.       Медленно-медленно она поворачивает голову — из дула «Барретты» Триша валит черный дым, свидетельствуя о произведенном выстреле. Оружие не хекстековое, самое простое — чуть сбитый прицел, расшатанные винты, на спусковом крючке влажные отпечатки вспотевших пальцев. Чтобы куда-то попасть из такой винтовки, нужно сильно постараться.       Триш не старается, но все равно попадает.       С гулким звоном падает единственная рабочая перчатка, простреленная насквозь. Металлическая рана — аккуратная и крошечная, едва заметная, на три сантиметра выше хекстекового ядра — там, где начинаются сухожилия на запястьях. Вай кричит от боли, отстегивая «Атласы», и валится на землю, прижимая к себе покалеченную руку. Кровь заливает светло-серую ткань штанов, пропитывает грязную майку, стекает по локтю.       Как преодолела высоту и метры за шесть секунд — Кейтлин не помнит; в памяти остается только быстрое движение ресниц — вверх-вниз — и земля, уходящая куда-то вбок.       Кейтлин падает рядом с Вай, сбивает обнаженные колени об острый гравий. Крик переходит в звон, затем смолкает, прерванный удушливым алым туманом. Вай едва слышно хрипит — от боли, шока и внезапной пустоты на руках, — но все еще пытается встать, поднимая пыль, волочась куда-то, помогая себе локтями и коленями.       Кейтлин прижимает ее к себе, заставляя остановиться, и Вай прижимается к ней боком, остекленевшими глазами смотря перед собой. Рубашка Кейтлин намокает от чужой крови, ладони скользят по вытертой коже на куртке Вай, цепляются за узкие ремешки, придерживают от еще одного падения — чтобы сразу же передать Вай в заботливые руки подоспевшего медика.       — Все будет хорошо. — Кейт и сама не понимает, кому адресованы эти слова: ей самой или Вай, даже не пытающейся отмахнуться от суетящегося вокруг врача.       — У тебя даже пули сладкие. — Она пытается усмехнуться, но усмешка быстро слетает с разбитых губ, сменяясь гримасой боли.       — Это не моя. — Кейтлин смотрит на нее с нечитаемым выражением лица. — Я не промахиваюсь.       Словно не слушая ее, Вай закрывает глаза. Ее колотит — организм сдается, медленно отправляя ее в спасительное забытье. Кряхтит и загоняет под кожу инъекции пилтоверский медик — пара минут, и Вай выключится, чтобы ее спокойно перевезли в больницу, где о ней позаботятся.       — Я знаю, кексик, — вдруг сонно говорит Вай, и ее голова запрокидывается. — Ты ведь уже попала в сердце.