Кексики и пули

                         

Что-то мажорное

Пост-эпилог

                    Кейт любит Вай так сильно, что ей не хватит всех слов, чтобы рассказать об этом чувстве, в одно утро поселившемся за грудиной.       Она помнит только моменты, в которые любовь ощущалась особенно остро, точками пульсируя где-то в легких.       Раз. Вай дрожит в ее ладонях, когда Кейтлин касается ее кожи, когда припадает губами к идеальной линии сильных плеч, когда проводит пальцами по позвоночнику — где-то там пара шрамов от стальных пластин, четыре новых синяка и веснушки. Нежность — волчий взгляд, алые ягоды на подоконнике временного убежища, дым от промышленных труб; вокруг — затравленный Нижний город, и в воздухе тает яркий всполох первого прикосновения губ.       Два. Вай смеется вместе с ней, хохочет так громко, что бриллианты на люстрах Золотого павильона тихонечко звенят, а люди оборачиваются на нее — забавную такую, нелепую, розоволосую, раскрашенную косметикой Кейтлин, в двух разных, впопыхах надетых ботинках. Кейтлин тоже прыскает в кулак, пытаясь держать лицо, но надолго ее не хватает — она почти падает на Вай, заливаясь отчаянным смехом. И Кассандра неодобрительно вскидывает бровь.       Три. Вай дышит глубоко и часто, оставляет следы на ее руках, отметки на ее теле; больше ничего не боится — и никак не боится, — доверяет до чертиков, до пересеченных земных пределов, до литой магнитной бесконечности; никаких больше дурацких отговорок, побегов и уходов; есть только Вай, пылающая пурпурным факелом на кремовых простынях кровати Кейтлин.       Четыре, пять и бесконечность. Вай раскаляется — до предела, докрасна, до злых и острых слов, до очередных попыток расстаться; каждая — такая же, как и предыдущая, Кейтлин их уже наизусть выучила, все алгоритмы заранее продумала. Вот Вай поворачивается, вот говорит: «Тебе будет лучше без меня», вот делает три шага, а потом Кейтлин настигает ее, прижимает к себе и шепчет-шепчет-шепчет такие важные для них обеих слова. Кейт ведь тоже выросла, тоже усвоила, поняла: если твое — не отпускай, не позволяй уйти, беги со всех ног, пока разлитая пилтоверская ночь не забрала что-то безумно ценное и дорогое.       Кейтлин любит Вай так сильно, что никогда ей об этом не говорит.       То нет подходящего момента, то не хватает смелости, то у Вай что-то с настроением, то все из рук валится, то все слишком хорошо, то все слишком плохо… Кейт тянет и тянет, что-то там себе придумывает, как-то отговаривает: скажет — станет хуже, так всегда и случается. Помолчит еще день, неделю, месяц — вдруг что-то изменится, вдруг…       …вдруг Вай ее не любит?       Эта мысль пронзает ее случайно, бьет молнией прямо в сердце: Вай ее наверняка не любит, Вай наверняка даже не знает, что она к ней чувствует, Вай, наверное, ее заботу воспринимает как жалость, а все знаки внимания — как дружеские жесты. Они же вроде как даже не встречаются.       Нет, Вай определенно ее не любит. Потому что пропадает каждую пятницу в «Последней капле», потому что наверняка флиртует с какими-то девчонками, потому что…       Потому что.       Другого объяснения Кейт искать не хочет — вскакивает с кровати, влезает в штаны и майку, накидывает теплый вязаный кардиган, наскоро щелкает замками на сапогах. Бежит в темноту — каблуки звонко бьются о мраморный пол, Кассандра недовольно смотрит ей вслед, отец только кивает. Время — почти полночь, если успеет — прыгнет в последний дилижанс, домчится до Вай и спросит наконец:       «Ты меня любишь?»       До Павильона на окраине Пилтовера Кейтлин добирается меньше чем за час. Вай, с ошалевшими глазами, напуганная до смерти, но всегда готовая бить лица, впускает ее в свою квартиру и первым делом спрашивает:       — Где твое белье?       Кейтлин сильнее запахивает кардиган и обиженно пищит что-то нечленораздельное, оглядывая комнату: если Вай зовет ее к себе, то старается создать хотя бы иллюзию уборки, но в последнее время они проводят ночи в особняке, оттого сейчас вокруг новоиспеченного офицера естественная среда, состоящая из пустых банок гранатовой газировки, вороха вещей, разбросанных лент кистевых бинтов и огромного таза с уже порядком подтаявшим льдом, стоящего прямо посреди комнаты. Кейт знает, что Вай может часами сидеть, опустив в него руки, пока те не остынут после тяжелых тренировок и смен.       И, судя по красной сукровице на светлом пластике, сегодняшняя смена была особенно тяжелой.       Кейтлин чувствует укол совести. Но она — Кирамман, а Кирамманы всегда идут до конца.       — Случилось что? Или соскучилась?       Вай усаживает ее на кровать — простыни сбиты, часть подушек валяется на полу, одеяло сморщилось в изголовье — и плюхается рядом сама. Кровать пружинит, чуть скрипит, но выдерживает. Вай зажигает светильник — причудливый узор из магии и химтека обливает ее молочной пеной, и Кейтлин сглатывает.       Можно привыкнуть к любому телу, когда видишь его постоянно, но к такой Вай — сонной, домашней, расслабленной — привыкнуть невозможно.       Потому что даже сейчас — в тонкой спортивной майке и узких тесных шортах, больше похожих на нижнее белье, — она чертовски хороша. Настолько, что у Кейт в позвоночнике бежит электричество, а внизу живота тянет.       Словно специально Вай тянется к банке газировки, запрокидывает голову и делает большой глоток.       — Ничего не случилось, — с легкой задержкой отвечает Кейт.       Алая капелька остается у уголка губ, и Вай довольно слизывает ее одним широким движением языка.       Воздух в комнате стремительно сгущается.       — Надо поговорить, — выдыхает Кейтлин, но слова смазываются: Вай расслабленно откидывается на подушки, лениво смотря на нее из-под опущенных ресниц, и потягивается. Мышцы живота напрягаются — Кейтлин знает их узор наизусть, обнажаются линии свежей татуировки: шестеренки и линии тянутся от спины к самой линии бедер.       — Вся внимание.       Кейтлин молчит, гадая, как можно отработать сутки без отдыха и выглядеть вот так, чтобы от одного взгляда на эти плечи-руки-губы-скулы вело в сторону и гудело в голове, где вместо мозгов и заготовленных фраз теперь гранатово-розовая кашица.       Вай ее с мыслями не торопит — за полтора года, что они вместе, научилась терпению, правда, только с Кейт. Бьет она всегда одинаково: быстро, резко и не прикрывая лицо.       И обязательно с нахальной улыбкой.       — Ты настолько хотела поговорить, что забыла надеть белье?       Вот как сейчас, да.       — Я… Я…       Краснеть от ее фраз Кейтлин так и не разучилась: заходится румянцем, прижимает руки плотнее к груди, чуть сутулится.       А потом набирает полную грудь воздуха и на одном выдохе выдает:       — Почему ты меня не любишь?       Вай выглядит ошарашенной. Нет, не так. Вай выглядит ошарашенно. Ее рот смешно приоткрывается, а ресницы порхают вверх-вниз. И все ее лицо — вытянувшееся, с алыми пятнами на щеках — выражает крайнюю степень удивления.       — Чего? — выдает она через пару минут густой тишины.       Кейтлин, забывшая продумать эту часть диалога, пожимает плечами.       — Ну… Мы даже не встречаемся. И…       — Даже не встречаемся?       Вай выглядит так, словно сейчас задохнется от возмущения, даже губы гневно подрагивают. Сладкий запах граната быстро сменяется озоновым электричеством, и Кейтлин судорожно пытается просчитать наиболее безопасные пути отступления.       — Я… — Она поджимает губы. — Я…       Больше всего на свете она хочет, чтобы сейчас что-нибудь взорвалось. В идеале — она сама или пол под ее ногами; а еще лучше было бы провалиться сквозь него на второй этаж, где никто не живет, и сбежать через окно. Или лучше всего — на крышу, а оттуда на соседнюю, бежать, бежать, бежать — от собственной глупости, конечно, не от Вай; но вот беда — глупость приросла к ней, вросла неоновой розовой полоской в самое сердце, окрасила кончики пальцев в синевато-белый. Кейтлин поджимает губы, втягивает голову в плечи. То, что казалось романтичным, больше таким не кажется, остается только противная тошнота где-то в горле и странное чувство стыда: когда тебе за двадцать пять, мир должен перестать казаться воздушным и сладким.       Вай все еще смотрит на нее — Кейтлин бросает на нее секундный взгляд, и от острых льдинок в глазах офицера кожа покрывается лезвиями. Еще одно слово Вай — и они вонзятся в нее, распарывая кожу.       Впрочем, она это заслужила.       Кейтлин делает вдох и жмурится, готовясь принять удар.       Вай проводит рукой по ее волосам, касается укрытых кардиганом плеч, чуть надавливает на выступающие ключицы. Прикосновения — перья, поднятые в воздух летним ветром, — отдаются в межреберье, растекаются по телу. Вай — спелый гранат над раскинувшимся у самых ног морем, сладкая газировка, опаленная рассветом кожа, и время ломается, вертится, скачет, когда ее губы касаются шеи, а пальцы сдвигают крупную вязь, оголяя плечи. Кейтлин дрожит изнутри — сердце сладко ноет, чувствуя привычную безопасность и уверенность; Вай — пурпурный всполох, не позволяющий перестать видеть краски мира в бесконечности дней.       Дней, у которых теперь всегда есть цвет.       Она целует плечи, снимает кардиган, отводит лямку тонкой майки. Воздух искрится, лопается взрывной карамелью, сладко пахнет ирисками и гранатом. Кейтлин тонет в Вай, растекается чернильной каплей в ярко-розовой воде. Она позволит ей все — все, что Вай захочет, все, чего пожелает; и доверие теплится и горит, заставляя поверить в вечность.       Вай ее трогает: так, как не делала никогда, просто прикасается пальцами, губами, ладонями; укладывает на кровать, раздевает бережно, осторожно. В мягкой, звенящей тишине одежда слетает на пол, Кейтлин остается совершенно обнаженная — лежит, раскинув руки, боится глубоко вдохнуть, спугнуть момент, только смотрит, смотрит, смотрит в талые глаза, теряясь в согретом солнцем летнем дожде.       Комната наполняется лунной пылью — чистой и сладкой, оседающей на коже серебряными хлопьями.       А Вай все дотрагивается, тянет за какие-то ниточки, и Кейтлин отзывается — сбитым дыханием, рваным стоном, мелкой дрожью. Губами по линии груди — туда, где царапины, синяки и воспаленные от крестовых ремней точки; пальцами — по бедрам, от коленей и вверх, так, чтобы задрожать и стыдливо прикрыть глаза; ладонями — к животу, к чувствительным и отзывчивым точкам в самом низу; к трогательной россыпи родинок — выше талии. Кейтлин нежится, прикусывает губу, смотрит куда-то вдаль, куда-то за; а Вай все прикасается, не останавливаясь, — медленно разводит ее ноги, укладывает их себе на плечи, губами прижимается к коленям — у Кейтлин от этого жеста взрывается сердце, — ведет к самым щиколоткам, к растертым до крови тыльным сторонам стоп.       И целует.       Сжимая простыни руками, Кейтлин почти кричит от кристальной нежности.       Когда на ее теле не остается ни одного места, которого бы не коснулась Вай, — повсюду эти розовые отпечатки, неоновые всполохи, горящие следы, — Кейт наконец делает вдох и открывает глаза. Вай лежит совсем рядом, волосы щекочут шею, глаза горят монохромным пламенем.       Мир перекручивается.       Складывается заново.       — Я тебя люблю, — выдыхает Вай. — Давай встречаться?       И Кейтлин смеется.