Кексики и пули

                                

Оттенки синего

            

Пост-эпилог: пять дней после взрыва

                          Слухи в Пилтовере живут своей жизнью, образуют свою вселенную, повисают в воздухе сенсационными новостями. В Верхнем городе нет людей, которые бы не знали, с кем спит дочь главного советника, где проводит вечера помощник шерифа или кто из Гильдии Архитекторов снова положил к себе в карман часть выделенных на восстановление города денег.       Но странно, что никто, совершенно никто в раздутом от пафоса и сплетен Верхнем городе не видит, как сильно сломана Кейтлин.       Сломана до самой яркой из своих улыбок, до идеального внешнего вида, до гордо поднятой головы, до двух десятков навестивших ее людей, картонного «благодарю за соболезнования, это тяжелая утрата» и деревянного «я справлюсь, спасибо». Сломана так сильно, что если остановится хотя бы на секунду, если прекратит свой бег, этот бесконечный марафон на двадцать мест за одни сутки — то упадет, ломая кости.       Это видит только Вай.       Все вокруг нее такое ослепительно синее: синие глаза Кейтлин, ее же синие волосы с бликами ранней седины, синяя крышка гроба, синее небо, синие таблетки, которые Кейт кладет себе под язык каждые два часа строго по расписанию; и от обилия этой синевы Вай начинает подташнивать.       Они даже саван сделали синим с золотой бахромой. Кейтлин лично распорядилась: лучшие ткани, фамильный герб, индивидуальный срочный заказ. Шестеренки сыпались сквозь пальцы, с тихим звоном падали на пол —       и совершенно       ничего       не значили.       Вай встает с кровати на четвертый день после того, как Башня Совета сложилась пополам. Разминает мышцы, тянет спину, кости ходят ходуном, суставы гудят от непривычной нагрузки; Кейтлин на ногах с раннего утра: сегодня похороны — наконец-то, — а вечером траурный банкет. Платье, конечно же, тоже синее.       Наверное, если бы Кирамман-старший был жив, ей было бы легче, но сердце не выдержало пламени новости: Кассандра значила для него бесконечно много. Поэтому Кейтлин осталась одна — у нее есть только Вай и ее беда, горе луковое, перечное, горькое.       Вай не знает, как ей помочь, поэтому просто приклеивается к ней, ходит хвостиком, расставив руки, готовая поймать, если вдруг Кейтлин упадет. Она ничего не понимает в том, что происходит, но делает все, что может.       Без единого слова.       Кейтлин настолько сломанная, что у нее все получается идеально. Похороны проходят восхитительно трагично, плачет даже новый Глава совета; на банкете только и делают, что говорят хорошо о старших Кирамманах и лезут к Кейтлин между ребер выпачканными жирной олениной руками. Соболезнуем, дорогая, ну как ты теперь сама?       Как-нибудь, отвечает Кейт, улыбаясь уголком рта. Я справлюсь, не переживайте, но буду иметь в виду, что вы рядом. Спасибо. Вы не представляете, как я благодарна вам за эту помощь.       Вай стоит за ее спиной молчаливым ангелом в красной куртке, которую наотрез отказалась снимать, и тяжелым взглядом смотрит на каждого, кто подходит к Кейтлин. Часть она отпугивает своим видом, но большинство относится к ней так, будто она элемент какой-то благотворительной кампании.       Когда к ней направляется Джейс — Виктор хромает у него под боком, словно стильный аксессуар, — Кейтлин сжимает бокал сливового красного с такой силой, что по нему начинает расходиться сетка мелких трещин. Говорят, что ноксианский хрусталь способен пережить войны, но тонкие пальцы младшей Кирамман только что доказали обратное.       Джейс рассыпается в соболезнованиях — надутый индюк, одуревший от власти павлин, — царапает губами тыльную сторону запястья Кейтлин. Все, что нужно, заверяет он. Дом Таллис готов полностью оплатить все церемонии.       На виске Кейтлин бьется и мечется синяя венка.       Джейс на самом-то деле не плохой.       Он просто выжил.       Поэтому она его ненавидит.       Виктор протягивает Вай руку, и у нее что-то щелкает: кажется, они встречались, может быть, даже перебрасывались парой слов. Виктор не похож ни на кого из тех, кого Вай здесь видит: она даже не может сказать, чем именно, но он сильно отличается от них — осколок серебра в корзине из чистого золота.       И она пожимает теплую сухую ладонь.       Виктор — большие окна, запах хлорки и белый халат поверх полностью застегнутой рубашки — разговаривает с Вай на равных, но голос сбивается, дыхание тяжелое. Вай думает — болеет, может, рак или что-то еще, она и болезней-то толком не знает; Виктор только кивает в ответ на ее мысли и прикладывает платок к губам, сплевывая кровь.       — Надо бы встретиться, — говорит он. — Все-таки в одном месте выросли.       — И в одном — оказались, — беззлобно усмехается Вай. Виктор улыбается надтреснуто и уходит, а в воздухе витает запах свежих могил.       К концу третьего часа похоронного ужина гости расходятся, оставляя после себя конверты с чеками и сине-золотые мешочки, наполненные шестеренками. Прислуга собирает их и складывает в оплетенную незабудками корзину. Вай не знает зачем, но думает, что это традиция. Не ошибается.       Кейтлин трогает все это богатство, остекленевшими глазами смотрит на портреты в черных рамках, перевязанные синими (кто бы сомневался?) лентами, а потом прикусывает губу и качает головой. Слезы такие тонкие и крохотные, они словно тоже сломанные, как и сама Кейтлин, стекают по ее щекам, окрашивают ткань платья в тона темнее. Пять, шесть — Вай считает прозрачные капли, сама не зная зачем; на десятой кладет руку ей на плечо, на двенадцатой — прижимает к себе, чувствуя, как Кейтлин рвется и колотится в кольце сильных рук. В горле — хлипкий комок бессилия, Кейтлин в руках — легче перышка. Больно до одурения, до зудящих глаз, до хруста позвоночника.       Вай не знает, что нужно делать, но чувствует, что нельзя отпускать.       Поднимаются по лестнице, заходят в комнату. Ночь пустая, дикая, безлунная; окна покрыты наледью и дождем. Все вокруг утопает в синеве, и у Вай от этого цвета противно чешутся локти.       — Знаешь, я ненавижу синий цвет, — говорит она Кейтлин. Та ее не слышит, но улыбается — искривленно и нервно, по привычке, чтобы не подумали, что она потеряла слух от горя.       Вай берет Кейтлин за плечи и мягко подталкивает в ванную. Накаляясь, щелкает хекстек — еще одна синяя деталь в этом гребаном мире. В Зауне с этим попроще: там либо зеленый, либо розовый, третьего не дано.       Голова взрывается от яркого света, но он хотя бы белый, а не синий. И — спасибо всем шуримским богам — в ванной комнате нет ни единого синего всполоха. Вай поворачивается к Кейтлин, заглядывает в глаза — при таком освещении они теряют свою насыщенность и становятся почти сизыми. Что там осталось, Вай оглядывает ее фигуру. Волосы. Платье. Туфли. Какие-то узоры на руках, она их что, сама рисовала? Кисточкой?       Правое плечо дергается, напоминая о собственных травмах; Вай шипит на него, ругается — в голове, конечно же; в мире-без-синевы она гладит Кейтлин по щеке, боясь спросить вслух о том, что хочет сделать, но Кейтлин кивает, понимая.       Колко щемит в груди, звенит молния на синем платье; Кейтлин — кожа да кости, истощенная, измотанная — болит и растекается чернилами в руках Вай.       Та раздевает ее бережно, боясь прикоснуться к тонкой коже. Того и гляди потрескается и закровит, лопнет под сухостью грубых пальцев. Освободить плечи, помочь спустить рукава, чуть подтолкнуть на бедрах, позволить ткани упасть вниз и сразу же затолкать ее в угол, чтобы не мозолила глаза. Кейтлин остается стоять в белье — конечно же, синем, словно у нее нет другого, и Вай не знает, позволено ли ей продолжать, оттого просто берет Кейтлин за руку и осторожно ведет в душ.       Повисает в воздухе: «Готова?», изгибаются губы в ободряющей улыбке, потоки воды ударяются о каменную плитку. Чистая и теплая вода смывает сегодняшний день, очищает невидимые раны. Кейтлин все еще пропитана запахами сырой земли, красного вина и удушливых духов, и Вай осторожно проводит по ее телу ладонями, пытаясь стереть с него отпечатки всего произошедшего. Выходит неловко и грубовато, но Кейт все равно расслабляется, только вздрагивает, когда бинты задевают до сих пор не зажившие ссадины после моста.       Вай мысленно отвешивает себе подзатыльник, наскоро сбрасывая с себя повязки. Руки без них выглядят совсем по-другому — обнаженные и незащищенные, непривычные взгляду, они словно теряют свою значимость. Мыльная вода щиплет разбитые костяшки, но Вай не обращает на это никакого внимания — сейчас есть только Кейтлин, которой нужна помощь. Нужна терапия.       Незнакомое слово, когда-то услышанное ею, вдруг обретает смысл. Терапия — это забота, внимание и поддержка, это то, что она так хотела сделать для Кейтлин. Заставить ее чувствовать себя счастливой. И целой.       Потому что Вай себя целой чувствует — начинает, по крайней мере, в тот самый момент, когда на руках доносит Кейтлин до ее особняка. Мышцы разрываются на части от нагрузки, Вай чувствует, что почти плачет от этой боли, но крепко прижимает к себе рухнувшую на обломки камней Кейтлин. И все повторяется, как в тот самый день, когда она тоже потеряла семью.       Красное небо,       дым       и пепел.       А сейчас она стоит перед ней — кое-как склеенные фарфоровые осколки, ломкие линии, битое стекло — и доверчиво жмется щекой к грубой ладони, зажмурив глаза. Цепляется за Вай, словно она единственное, что у нее осталось, пальцами проводит от запястий до локтей, вызывает мурашки и дрожь под разбитыми коленями.       Кейтлин вдруг распахивает глаза — взгляды встречаются, — и Вай ужасно хочется сказать что-то успокаивающее, но она не находит в себе никаких слов, кроме этих четырех:       — Я позабочусь о тебе.       С губ срываются бесконечные «спасибо» и «прости». Синие волосы намокают, наконец теряют свой цвет, превращаются в жидкую темноту. В какой-то момент Кейтлин тянется к своему белью, заводит руки за спину, вышагивает из давящей ткани. Плотное кружево остается лежать у ее ног бесформенной намокшей грудой, и Вай почему-то думает, что Кейтлин больше никогда его не наденет.       От вида ее обнаженного тела щеки начинают предательски краснеть, но Вай заставляет себя отвести взгляд: вряд ли Кейт сейчас хочется слышать комплименты.       Вместо этого она стягивает с себя штаны и майку, остается в каких-то драных повязках еще со времен тюрьмы и сразу же пытается прикрыться, опуская подбородок на грудь. Вай очень хочется оправдаться — она ведь далеко не прекрасная статуэтка, но Кейтлин вдруг касается тонкими пальцами ее плеча и притягивает к себе. Объятие долгое и искреннее, вода заливает глаза и рот, мешает краски, создает защитный барьер. Вай верит: пока они под этим куполом, ничего не страшно.       — Как и я о тебе.       Вай даже не уверена, что Кейтлин это сказала вслух; а может, ей это послышалось, но Кейт снимает с нее остатки одежды и прижимается хрупким телом так сильно, как только возможно — кожа к коже, ладонь в ладонь, одно на двоих дыхание и брызги воды на лицах.       — Ты больше не уйдешь? — спрашивает Кейтлин, и это едва слышное «больше» срывает сердце Вай с петель.       — Никогда. Обещаю.       Знает, что не лжет.       …Стоят долго — вцепившись друг в друга, боясь разомкнуть объятия, боясь сказать что-то вслух. У Кейтлин в груди могилы зарастают хризантемами и гравилатом, у Вай между ребер селится солнце: горит и обжигает, ярко светит и рвется наружу — туда, где кладбищенская синева превращается в рассветное небо.       Когда кожа сморщивается от воды, а пар начинает обжигать легкие, Вай заворачивает Кейтлин в полотенце так, как когда-то заворачивала Паудер после горячей ванны: вокруг плеч, кончики под махровую ткань, зацепить и затянуть посильнее, чтобы не свалилось. После — подхватить на руки, отнести в комнату, выключить свет, уложить на кровать; мокрые волосы свисают вниз, пахнут горькими травами, в глазах Кейтлин наконец-то гаснет раскаленно-синий оттенок хекстека, сменяясь мягкой уставшей тьмой, и она доверчиво жмется к Вай, утыкаясь носом в плечо.       — Расскажи что-нибудь, — просит она.       И Вай говорит. Болтает о чем-то глупом и простом: о дирижаблях, на которых мечтала полетать; о котах, что жили у лавки Бензо; о школе, в которую ненавидела ходить, но все равно ходила, чтобы Вандер не ругался; о старом шраме на колене; о надписях на стекле; о соседской девчонке Берте, что трижды пыталась ее поцеловать.       Не говорит Вай только о Джинкс. Потому что сказать о проклятии — значит подтвердить его существование вслух.       Кейтлин слушает ее внимательно, но ничего не отвечает. Вай осторожно покачивает ее на руках, переводя дыхание между рассказами, а потом темнота и безопасность теплых рук убаюкивают Кейтлин, и она засыпает у Вай на плече.       На следующий день Вай с нежностью палача уничтожает все оттенки синего, какие только находит. Нетронутыми остаются только цветы в корзинке и портреты; все остальное она складывает в огромный мешок и топит его на дне реки — той самой, куда Паудер когда-то сбросила их первое краденое сокровище.       Пусть там оно и остается.