Кексики и пули

                    

Электричество

      

Пост-эпилог

             Заун — город ночных кошмаров многих пилтоверских детей. Кровь здесь смешивается с голубым неоном, льется кислотным дождем, оседает металлической стружкой на чудных одеждах, состоящих из кожи, синтетики и ремешков. Вывески бьют в лицо кричащими пошлыми надписями, двери открываются только на треть, люди говорят слишком громко — или же не говорят вообще, предпочитая молчаливые, одним только им известные сделки.       И если в Пилтовере плавилось золото и гремел порох, то Заун был городом, пропитанным электричеством, похотью и мерцанием.       Кейтлин не выбиралась в него несколько недель. И не выбиралась бы еще столько же, если бы не Вайолет.       Вайолет, которая обещала вернуться к вечеру воскресенья, но не объявилась ни в понедельник, ни во вторник, ни в среду.       И потому Кейтлин пошла за ней.       Как будто можно было поступить по-другому.

***

      Это просто кризис, говорит себе Кейтлин. Утешает себя, подбадривает: год вместе выдержали, обошлись почти без потерь, а теперь вот — обухом по голове, вороной в стекло. Вай невозможно контролировать, совсем отбилась от рук, позволяет себе все, что можно, а что нельзя — позволяет вдвойне; дикая, безрассудная — то на неделю у Экко в гостях застрянет без предупреждения, то за одни сутки ввяжется в два десятка драк, после которых Кейтлин штопает ее раны острой иголкой и молчаливо поджимает губы. Знает: если что-то скажет, то Вай развернется и уйдет, потому что ей уже осточертели эти нравоучения.       Кейтлин думает, что если дать ей цель — найти сестру, — то Вай будет идти к ней напролом; но то ли цель потеряла для Вай смысл, то ли путь, который она избрала — пилтоверским миротворцем, — ей не пришелся по душе. Поэтому раз в неделю она напивалась у Экко и дважды в месяц — в «Последней капле» с остальными друзьями. Кейтлин их даже не знала, так, видела пару раз, когда приходилось спускаться на нижние уровни, чтобы забрать вдрызг пьяную Вай, все повторяющую, как она ненавидит Верхний город.       Это просто кризис, эхом отзывается Джейс, щедро плеснув коньяка в чашку кофе. У меня когда-то тоже так было, мы даже к специалисту обращались, так вот, он посоветовал вернуться к началу.       К какому началу, кричит Кейтлин, и чашка летит в стенку, оставляя коричневое пятно на золотых панелях, к какому, мать твою, началу, если конца и края этому пиздецу не видно?       И Джейс опускает взгляд.

***

      Первое, что ее привлекает, это смех. Совершенно дикий, неестественный звук для Нижнего города, ведь даже Кейтлин знает: тот, кто здесь вырос, не смеется, только скалится, быстро осознавая себя полностью разрушенным. Ладно бы Променад — кипящий сахар и горький ром, но Мезонин — средний уровень, жилые дома из решеток, стекла и металла, хитросплетение подземных улиц — совсем не располагает чем-то, что может вызвать смех.       Кейтлин здесь не впервые. Если пройти немного вдоль, а потом дважды свернуть, то можно будет увидеть разбитый фиолетовый глаз — когда-то символ власти этого яруса, а теперь просто переплетение ржавых железных трубок, похоронивших под собой убежище, в котором она когда-то спасла Вай.       Или Вай спасла ее.       Тогда, почти год назад, проходы к Ямам казались странными и пугающими, а сейчас помощник шерифа чувствует только легкое раздражение от нехватки света и привычного чистого воздуха.       Наверное, с тех пор как погиб Силко, здесь стало намного спокойнее.       Смех повторяется, и Кейтлин идет на звук — больше из любопытства, чем в надежде обнаружить Вай. Приходится дважды обойти переулок, прежде чем она замечает узкий проход, больше напоминающий лаз. Глубокий выдох, жалобный скрип винтовки в чехле, рывок — и она оказывается по другую сторону улицы.       Изнанка Меридиана похожа на яблочный сидр: безумная, искрящаяся и взрывная. Уши закладывает от громких звуков, рука по привычке касается кожаного чехла за спиной. Хорошо, что она в гражданском — заунская одежда осталась еще с тех пор, как они с Вай были здесь в первый раз.       Кейтлин и сама не знает, зачем сохранила эти вещи, а потом сама же, своими руками их заштопала, после чего отложила в дальний ящик. Все хотела выбросить, да рука не поднималась; память же, воспоминания. Вай.       Смех доносится снова, ему сразу же откликается музыка. В небольшом проулке толпа людей громко хлопает танцующей фигурке, призывая не прекращать. Кейтлин подходит ближе — и за одно мгновение оказывается под странным невидимым куполом, внутри которого воздух настолько разреженный, что легкие мгновенно покрываются стеклянной паутиной.       Так бывает, когда оказываешься посреди силового поля, совсем близко к его источнику. Здесь же вся мощность, все напряжение сосредоточены в невысокой худой девчонке, и Кейт никак не может поверить, что от одного ее вида воздух закручивается в тяжелые металлические спирали.       Ярко-зеленые хвостики наэлектризованных волос подрагивают при каждом движении, выкрашенная белым челка падает на глаза, и девчонка смешно сдувает ее. Нужна секунда, чтобы оценить вид: худые ноги, обтянутые полосатой серой синтетикой, руки в кожаных перчатках, тонкая оранжевая майка на бретельках и полное отсутствие белья, позволяющее Кейтлин увидеть чересчур много, когда девчонка под оглушительный свист запрыгивает на бочку и начинает лихо отплясывать.       Вай она замечает почти сразу. И это второе, что привлекает ее внимание: та стоит, прислонившись оголенным плечом к стене, чуть повернувшись к миротворцу, в драной футболке с оборванными рукавами, огромных штанах, перетянутых сеткой тонких ремешков, и с вечно грязными бинтами на руках, сейчас изрисованными кислотно-зеленым маркером.       Дыхание перехватывает: вот такой она ее помнила, вот такая Вай ворвалась в ее жизнь, перевернула все с ног на голову. Разрезала полиэтиленовый колпак, в котором Кейтлин дышать было нечем, вытащила ее настоящую, поставила на ноги; хотя, казалось бы, все должно было быть наоборот: мать все время повторяла, что ей не стоит связываться с такой, как Вай. Вечно бунтующей, с разбитой губой и подбитым глазом, жидким пеплом на розовых волосах, бесстрашной и отчаянной; вот с такой Вай, всегда смотрящей на нее чуть свысока, будто Кейтлин была для нее недостаточной.       Но Кейтлин связывалась — взрывала водородные бомбы в груди, голыми руками собирала осколки, иногда гнала прочь, всегда — звала обратно; Кейтлин связала себя и Вай, не представляя без нее даже собственного имени: замолвила словечко на работе, посодействовала в жилье. Но работа миротворцем влияет на Вайолет сильнее, чем Кейт могла себе представить, — давление, что мешало дышать полной грудью, завязывает руки крепче веревок в «Тихом омуте». Отточенная годами защитная реакция работает на отлично: окончательно замкнувшись в себе, Вай возводит стены, иногда убирая оттуда пару кирпичей для Экко.       Он, кстати, тоже здесь. Стоит недалеко от Вай, хлопает громче всех, и глаза его полны гордости и обожания, будто это не просто уличная девчонка лихо стучит каблуками тяжеленных ботинок по бочке, а его, самая настоящая, родная, близкая; и Кейтлин, так до конца Экко и не узнавшая, так и не успевшая подружиться, чувствует дурацкий, никому не нужный, совершенно бессмысленный укол зависти.       На нее никто так никогда не смотрел.       Может быть, оттого эта девчонка вызывает в ней волну высоковольтного раздражения. Неважно, что они незнакомы, неважно, что Кейт видит ее в первый раз, эта девица с высокими нелепыми идеальными хвостиками успевает вывести ее из себя за ту секунду, что миротворец на нее смотрит.       Людей позади становится больше, и Кейтлин только и остается, что пялиться на то, как этот нелепый, неуклюжий, отвратительный — притягивающий — сгусток зеленого электротока хаотично двигается под какую-то незатейливую заунскую мелодию.       И Вай вместе со всеми хлопает в ладоши, отбивая такт ногой, и улыбается так, что у Кейт сводит зубы.       Девчонка в последний раз подпрыгивает, а потом мелодия кончается, и она картинно кланяется. Раздается свист, грохот — бочка все-таки переворачивается, — а потом девица молнией бьется прямо в распахнутые объятия Вай, заземляясь.       У Кейтлин комок в горле от всего этого. Противный такой, игольчатый, колющийся. И старая, давно уже затянувшаяся рана чуть выше колена начинает противно болеть, настойчиво требуя внимания. Кейтлин знает: болеть там нечему, даже шрама не осталось, но под кожей словно жуки ползают, вспарывая ее ледяными панцирями. Хочется развернуться и уйти, но ноги не слушаются, поэтому она просто стоит и смотрит, как девчонка утыкается Вай в шею, пытаясь отдышаться, и что-то шепчет, долго-долго, пока наконец дыхание не приходит в норму.       И Вай вдруг смеется.       Кейтлин уже и забыла, какая она, когда открывает рот, чуть запрокидывает голову — профиль сразу обретает острые черты — и звонко так, искренне хохочет. Как в этот момент распадается сама Кейтлин, патокой стекает на пол, зажигается, горит майским пилтоверским солнцем. Вай так редко смеется — почти никогда, — что для Кейт, слышавшей этот звук от силы раз или два, все происходящее напоминает что угодно, только не сцену в закоулке Нижнего города.       И от осознания этого внутри все окончательно обрывается. Точки над нужными буквами — одна из них кроется в имени Вай — расставились сами собой. Ее работа закончена. Кейтлин разворачивается, чтобы уйти: шоу закончилось, толпа расступилась, теперь можно вернуться домой и не думать, что с Вай опять что-то стряслось, — но тяжелая рука опускается ей на плечо, и знакомый запах — жженой бумаги, металла и керосина — окутывает ее тяжелым клубком.       Экко.       — Вот уж кого не ожидал здесь увидеть, — говорит он, и заклепки на его кожаной куртке отражают призрачно-зеленый свет уличных фонарей. — Заблудилась, пилтошка?       Кейтлин качает головой, не зная, что ответить.       — Искала Вай, — кое-как подбирает она слова.       Экко хмурит широкие брови, и рисунки на его лице приходят в движение. Всегда разные, словно под настроение или погоду на улице, сейчас они складываются в белоснежный треугольник от центра лба до острых скуластых щек.       — Пойдем представлю тебя.       Кейтлин хочет сказать «не нужно», «не надо», «я не хочу», но с Экко спорить не хочется, да и сил нет, поэтому она просто переставляет ноги, приближаясь к Вай и все еще висящей на ней электрической девчонке.       Она же просто ходячая квинтэссенция напряжения, сопротивления и мощности. Добавить к ней силу и работу Вай — и получится самый настоящий ток, от которого смерть наступает вместе с ударом по сердцу трех тысяч ампер. И, разумеется, рядом с ней весьма предсказуемо пахнет озоном, хотя Кейтлин уверена, что в этой части Нижнего города никогда не бывает дождей.       Девчонка жмется к боку Вай, с задором что-то рассказывает. У нее копна зеленых волос и улыбка такая, что аж в груди чувствуется; в голубых глазах отражаются неоновые вывески Нижнего города и огни серого светильного газа.       — Привет. — Она первой протягивает руку в кожаной перчатке. Кейтлин не может не заметить, что ладонь измазана флюоресцентной зеленой краской, такой же, какой раскрашены бинты на руках Вай. — Я Зери. А ты?       Кейтлин руки не подает, смотрит только на Вайолет — взгляд острый, дикий, настороженный. Гадает, значит, зачем Кейтлин за ней пришла, удивлена не меньше Экко; радужка — пепел и сталь, соль и стекло, и рука, обхватывающая Зери, вдруг повисает вдоль тела.       Кейт всматривается в наполненные электричеством глаза, выдыхает на одной ноте:       — Вижу, у тебя все в порядке. Я уже ухожу.       У нее нет никакого желания общаться. Вай она нашла, свое дело сделала — а возвращать ее обратно Кейтлин не собирается, по крайней мере, теперь; Вай и здесь хорошо — иначе бы не обнимала девчонку в огромной куртке, не смеялась бы, не гладила бы ту по волосам.       Интересно, думает Кейт, если коснуться Зери, ударит ли ее током?       Мысль быстро отступает на второй план. Пусть это ходячее воплощение потоков напряжения и должно интересовать ее в последнюю очередь, сейчас Кейтлин ощущает себя совершенно лишней, чужой и бесполезной. Вай и без нее разобралась со всем, стоило только время тратить.       Все ведь и так очевидно.       Пробираться обратно не хочется: Кейтлин все еще хорошо помнит урок о том, что не стоит поворачиваться спиной к тем, кто стоит так близко. Карта выстраивается в голове: не обязательно лезть через закоулок, можно обойти по улице, что стремительно уходит вниз. Пусть она и вышла на другую сторону, это неважно: два поворота, один спуск — и она окажется там, где все когда-то началось, а оттуда рукой подать до подъемника. Через час она уже будет если не в Пилтовере, то на Антресольном точно, через два — примет душ и ляжет спать.       Ну, в конце концов, тешит себя Кейтлин, она же должна была убедиться, что Вай еще жива.       Накидывает капюшон и ускоряет шаг. Главное — добраться до обломков, а там уже она знает, куда дальше. Офицерская память никогда не подводила — и в этот раз не подведет.       Ужасно предсказуемый топот тяжелых ботинок слышится позади нее в тот самый момент, когда Кейтлин покидает меридиановую Изнанку. Это было настолько ожидаемо, что она тихо усмехается.       — Кейт, подожди! — Судя по голосу, Вай бежала достаточно быстро. Но могла быстрее — тогда бы догнала еще несколько минут назад.       Кейтлин даже не поворачивается. Даже не собирается поворачиваться. Она не собирается даже просто притормаживать, а продолжает идти вдоль каньона. Мертвый фиолетовый глаз лежит на самом его дне, и Кейт пытается найти хотя бы подобие отражения звезд в нем, но Серое небо над головой похоже на плотную пыльную вату, и оттого металл лишь тускло блестит.       Помнит: шла здесь когда-то — винтовка в руках, нервы на пределе; бежала обратно — желанное лекарство, пустой чехол; а теперь стоит у самого края, смотрит на обломки, и застывает лихое сердце, не выдержав трех тысяч ватт единовременным ударом.       Джейс все говорил, что люди не меняются, что вольные птицы никогда не смогут жить в клетках, что Вай — маленькая птица-чечевица, которая тоже не сможет вынести Верхний город слишком долго.       Кейтлин не верила.       Зря.       И от этого тоже больно.       Вай хватает ее под локоть, дергает на себя. Кейтлин шипит — личные границы нарушены, контроль на секунду покинул ее, — дергается, пытаясь вырваться. Останутся синяки, наверное: хватка у Вай железная.       — Пусти, — цедит Кейтлин.       — Даже не подумаю. — Еще один очевидный ответ. Руки, впрочем, убирает.       Вай прикасается ладонью к ее щеке, большим пальцем поглаживает кожу, и у Кейтлин от этого жеста сжимаются ребра. Вай ведь упрямая: если что в голову взбредет — не отговорить, не развеять. Однажды решила, что будет с Кейтлин — один плюс один, вместе навсегда, — значит, будет; просто Кейтлин все никак понять не может: бьется о ребра сердце, немые слова висят в воздухе, никаких обещаний и клятв, просто Вай-и-Кейт, Вайолет-и-Кейтлин, пилтоверские миротворцы, вот и все.       Вот и все.       — Не нужно, — выдыхает Вай. — Не нужно этого делать.       — Что делать?       — Думать, что она мне важнее, чем ты.       Она все еще не убирает руки от ее лица, и Кейтлин борется с собой, чтобы не прильнуть к теплой ладони, к бинтам, пахнущим лекарствами, спиртовыми фломастерами и гранатовой газировкой. Пульс бьется под кожей, цветастый, искрящийся; у Вай в глазах — короткое замыкание, сплошная токовая серость, если долго смотреть — разрушит до последнего атома, выжжет на кромке мозговой оболочки собственное имя.       — А это не так? — Ком в горле мешает дышать.       Вай качает головой.       — Мы просто зависаем вместе.       Просто зависаем вместе.       Здесь так холодно, что мороз смешивается с парами Ям, образуя искристую наледь на тонких ржавых трубках. Год назад Кейтлин была слишком распалена, чтобы это заметить, но сейчас у нее немеют пальцы ног. Интересно, если электрическую катушку поместить в лед, то сможет ли она превратить его в воду? Или же замкнется навечно, не выдержав хрустящей прозрачной корочки над собой?       Была ли здесь Вай после того, как они покинули это место? Водила ли сюда кого-то, сидели ли здесь, рассматривая обломки бывшего дома? Кейтлин отчетливо представляет ее расширенные от внутренней боли зрачки, иней на ресницах, озябшие руки, запах спелых яблок и машинного масла; представляет, как Вай обхватывает плечи руками, сжимая губы, чтобы не заплакать, как проносятся обрывки воспоминаний у нее под опущенными веками.       Она молчит так долго, что ладонь становится единственным источником тепла, и больше всего на свете Кейтлин хочет — никогда в этом не признается, — чтобы Вай не убирала ее.       — Кейтлин? — Кажется, ее окликнули дважды. Звука она не слышит — свое имя читает по губам.       — Это хорошо, — отстраненно отвечает она. — Если это все, то я пойду?       Вай внезапно берет ее за плечи и встряхивает так, что голова миротворца дергается, как у игрушечного болванчика. Но разозлиться Кейт не успевает: Вай целует ее жадно, горячо и глубоко — и мир замыкается, зацикливается, наконец обретает потерянное постоянство. Кейтлин прошивает насквозь электричеством — она вздрагивает от неожиданности, но Вай только сильнее прижимает ее к себе, не позволяя вырваться.       От нее пахнет пряностями и фруктами, и поцелуй от этого — сладкий и жаркий, еще больше распаляющий. Вай целует ее до тех пор, пока Кейтлин не обмякает в ее руках, пока не тянется к ее губам сама в те секунды, что им нужны для дыхания; пока не улыбается уголком губ, обозначая прощение. И даже тогда — стоят в обнимку, перешептываются: «А помнишь?..»; помнят, конечно, словно вчера было, — и всех улиц Пилтовера не хватит, чтобы стереть эту память.       Вай прижимает к себе Кейтлин совсем по-собственнически, сильно и крепко; пальцами касается ее ребер — кажется, что сердца, — чуть поглаживает выступающие косточки. Ветер играет сырыми прядями ее розовых волос, и от всего ее вида — теплого, родного и надежного — у Кейтлин начинает странно кружиться голова. Осознание приходит само: то самое бессловесное, что есть в Вай, никогда не вместится в металлическую клетку, не ограничится рамками белых квадратов, не замкнется электрической цепью.       — Пойдем домой. — Вай улыбается в ее ключицы. — Что-то я и правда задержалась.       И вечером, слушая, как бьется чужое-родное сердце в спокойном глубоком сне, Кейтлин понимает:       вернуться к началу — не значит с него начать.