Кексики и пули

                                

Ставка на проигрыш

      

Пост-эпилог

                   Когда это случается, Кейтлин понимает, что она не готова. И не то чтобы к такому вообще можно быть готовым, просто Кейтлин до последнего надеется, что беда обойдет ее стороной.       Но она не обходит.       Вай не появляется на работе неделю. Первые три дня Кейт еще пытается придумать ей оправдание, на четвертый получает тихое шипение начальства, на седьмой берет отгул — и отправляется к Вай домой: в крошечную квартиру с выходом на крышу на самой окраине города. До Зауна — рукой подать, два квартала — и подъемник, до моря — полчаса пешком, а до работы — час на дилижансе. Пилтовер только на картах такой крошечный, на самом деле в переплетениях его улиц легко заблудиться.       Ключ от ее квартиры Кейтлин всегда носит с собой. Мера предосторожности, паранойя, романтический знак — она и сама не знает зачем, просто повесила его рядом с винтовкой, пусть болтается, ну так, на всякий случай.       Кто же знал, что он пригодится так скоро?

*

      Голос Кейтлин звенит в ушах колокольным звоном. Он такой громкий, что Вай кажется, что ее голова сейчас расколется, разломится, разорвется — вместе с глазными яблоками, сколотым передним зубом и огромной царапиной на щеке, после которой, вполне вероятно, останется шрам. Кейтлин все еще кричит — на самом деле она говорит шепотом, просто в похмелье Вай кажется, что она орет, нет, даже не так, ОРЕТ, и Вай очень сильно хочется попросить ее замолчать, заглохнуть, заткнуться, но язык распух, стал слишком большим, слишком влажным, слишком непослушным для ее рта, а перед глазами то и дело вспыхивают цветные пятна. Синие, разумеется. Кейтлин же вся воплощение синевы.       — Ты в своем уме?       Как она вообще сюда попала, пытается шевелить мозгами Вай. Как она вообще сюда пробралась, у нее же тут такой бардак, а еще она, кажется, голая, и, возможно, Кейтлин сейчас решит что-то совсем неправдоподобное, например, что Вай была в эту ночь не одна.       Она же была одна, да?       — Ты совсем спятила?       Вай пытается махнуть на нее рукой, но плечи протестующе гудят. Со второй попытки она дергается всем телом, вызывая у Кейтлин недобрую усмешку, с третьей — поворачивает голову. На звук. На синий цвет.       Все как в замедленной съемке: картинка мира не успевает за взглядом, пространство вокруг тормозит, возникая не сразу. Взгляд упирается в сапоги Кейтлин: широкие каблуки, россыпь заклепок, узкие ремешки вокруг голени. Красивые сапоги, думает Вай. Надо бы попросить ее их снять.       Во рту слишком много слюны — вязкой, горькой, противной. Хочется открыть рот и позволить ей стечь прямо по подбородку, но остатки гордости — остатки чего? — заставляют просто сглотнуть. Раз, другой, третий… На четвертый в горле что-то щелкает, и мир обретает краски.       — Почему я должна за тебя краснеть?       Голова гудит.       — Не знаю, кексик, — пытается сказать Вай, но получается растянутое «а-а-ю-ю-ик», и Вай смеется сама над собой. Со стороны это выглядит дико: она все еще не вернула контроль над своим телом, оттого просто извивается и низко, со странным бульканьем хрипит.       Кейтлин драматично заламывает руки.       — Как насчет холодного душа? — язвительно спрашивает-утверждает она.       О нет, нет, нет.       Вай пытается протестующе мычать: кости ломит, как будто по ним прокатился товарный поезд, а еще она чувствует себя оглохшей, ослепшей и какой-то невероятно тупой, в таком состоянии ей не то что в душ — ей даже подниматься нельзя.       Кейтлин это не волнует. Она молча сдергивает дорогущее покрывало с кровати, кладет его рядом с лежащей на полу Вай, весьма грубо переворачивает ее, укладывая на покрывало, а потом соединяет концы так, что Вай оказывается в коконе, — и, несмотря на все протестующие звуки, тащит сверток в ванную.       Если бы там был хотя бы намек на порожек, Вай обязательно разбила бы об него голову или лоб, но пол просто сделан диагонально, так, чтобы вода сразу же сбегала в слив, и это ее спасает — Кейтлин вываливает ее тело на холодный кафель и включает ледяную воду.       Звук, с которым Вай пытается закрыться от потоков жидкого льда, заставляет Кейт поморщиться.       А потом Вай застывает, покорно принимая обморожение. Вода струится по волосам, острыми мерзлыми прикосновениями царапает кожу, забирается за шиворот и заставляет вздрагивать. Вай стискивает зубы еще сильнее — вспышка синего цвета на периферии отдается болью в висках, — и ее начинает трясти.       Холод заканчивается внезапно. Ее укутывают в огромное полотенце, выжимают волосы, бережно убирают налипшие пряди с лица. Вай наклоняется вперед — ноги все еще не держат, — и ее ведет куда-то вбок и вниз, хорошо, что Кейтлин подхватывает, громко охнув от тяжести ее тела. Под ее весом Кейт напоминает хрупкую веточку, готовую сломаться в любой момент, но Вай снова ее недооценивает. По крайней мере, до кровати Кейтлин ее доносит, а там снова сгружает непослушное, дурацкое, недовольное тело и укрывает лоскутным одеялом.       Несколько минут Вай снова ощущает себя пьяной — от горизонтального положения мир вращается вокруг с бешеной скоростью, и она пытается уцепиться за опорные точки, а потом все вокруг снова становится синим.       — Пей. — Кейтлин протягивает ей граненый стакан с чем-то бурлящим. — Ты вчера ела?       Вай честно пытается вспомнить, но кроме веселых и смешных пузырьков в своем стакане не помнит ровным счетом ничего. Кажется, они начинали с легкого шампанского, а потом откуда-то на столе появились абсент и какой-то заунский самогон, от которого внутри образовалось самое настоящее ангельское сияние. Где-то в перерывах было пиво, которое притащили Поджигатели, а потом кто-то участливо угощал Вай ликером — прямо из…       Лекарство, так и не успевшее попасть в желудок и болтавшееся где-то в горле, выплескивается наружу. Единственное уцелевшее одеяло становится вконец испорченным, и Вай лишь остается надеяться, что восхитительно прекрасные сапоги Кейтлин остались невредимыми.       Вай пытается сказать «прости», но еще один спазм охватывает горло — вместе с тяжелым вздохом Кейт, и в голове вспыхивает мысль, что надо будет ее отблагодарить — купить цветы, например, или бриллианты, или и вовсе жениться после такого…       — …поженимся? — кое-как получается сказать у Вай.       — Ага, — кивает Кейтлин, заботливо убирая волосы с ее лица. — Обязательно.       Сказать «извини» нормально у Вай получается только на следующий вечер, когда они считают потери: две чашки, плед, комплект постельного белья, трещина на стекле, скол на двери… Кейтлин не хмурится и не упрекает, только качает головой: обидно, плед сама выбирала, такой, чтобы не бабский. О том, что случилось за те пять дней отсутствия Вай на работе, Кейт не спрашивает, и Вай думает, что она просто не готова услышать об этом, а Вай не готова рассказывать, как валялась на ледяном паркете «Последней капли» размозженная, поврежденная, поверженная, и кровь наполняла ее лицо, капала из ушей, стекала из носа, заливая миротворческую форму. Дали понять твердо и сразу: таких, как она, в «Капле» больше не ждут, плевать, что она дочь Вандера, Вандер давно уже сгинул, да и ей, собственно, тоже пора начать кормить собой рыб. И, пока по телу все еще пробегает волна отголосков боли, Вай решает, что лучший способ окончательно отделить себя от Нижнего города — это напиться.       Она все-таки спрашивает это. Вопрос срывается с губ в тот самый момент, когда ее худые руки, взятые в замок ладоней Вай, пытаются и не могут вырваться из стальной хватки. Кейтлин прижата к двери собственной комнаты, и платье — строгий черный саван — бесформенной чернотой лежит у ее ног. Вай наваливается на нее всем телом, лишая возможности двигаться, и целует, целует, целует, пока у той коленки не начинают подгибаться.       На спине Кейтлин так много родинок, этих крохотных коричневых пятнышек на фарфоровой матовой коже, что, пока Вай пересчитывает их все — слизывает языком, словно шоколадную крошку в ванильном мороженом, — Кейтлин уже начинает задыхаться.       Но все равно спрашивает:       — Ты мне изменила?       Вай знает, что Кейтлин не может посмотреть ей в глаза, но все равно отводит взгляд. Ладонь разжимается сама по себе, возбуждение проходит за мгновение; Кейт уже почти не дышит — настолько боится услышать ответ, что только дергается, когда Вай резко поворачивает ее к себе, и всматривается в родное лицо, надеясь уловить там хотя бы что-то.       На подкорке мозга вспыхивают воспоминания: чужие губы, сладкий ликер, тонкие пальцы, играющие с лямкой нижнего белья; Вай пьяна до чертиков, до беспамятства, до падения в пропасть, но даже такой — совершенно безбашенной, талой и захмелевшей — она знает, что такое «нет».       — Я бы никогда, — хрипло говорит Вай, глядя в темные глаза Кейтлин. — Никогда.       И Кейтлин верит.