Кексики и пули

             

Сталь и соль [Still Water Hold.4]

Пост-эпилог / StillWaterHold! Vi

                    Вай такая заведенная, что Кейтлин даже делать особо ничего не нужно, чтобы она издала приглушенное рычание. Ну, разве что прижать к стене, обхватить губами мочку уха и языком задеть чувствительную точку на самом крае, окончательно срывая крышу. Кейтлин знает, как именно нравится Вай, она ее всю вдоль и поперек выучила, сотни раз выцеловывала каждый шрам, каждую веснушку и родинку; Кейтлин точно знает, что нужно делать, чтобы разбавить звенящую ночную тишину.       Вай тяжело дышит, но молчит, сопротивляется до последнего. Это такая игра: кто сдается, тот получает все, и Кейтлин ее выигрывает — не может не — прямо здесь и сейчас, упакованная в тесную новую форму, от которой взгляд Вай становится тяжелым, горячим и голодным.       — Значит, ты теперь госпожа шериф?       Голос у Вай сбитый и низкий, и Кейтлин ведет от этих слов, от этого запаха Нижнего города, отпечатанного на миротворческой одежде Вай, от ее темных штормовых глаз, от горячих рук на своих бедрах. Форменное платье такое тонкое, а она — такая мокрая, что ей почти стыдно. Врет, конечно, — ни черта Кейтлин Кирамман не стыдно, ей хочется еще и еще, но сегодня — ее день, ее победа, честно заслуженная и выстраданная из-за многочисленных шуточек и замечаний Вай.       Они обе распалены до предела, раскалены докрасна; если Кейтлин немедленно не прикоснется к Вай, она просто лопнет, разорвется от желания, и ключ дважды поворачивается в замке ночного офиса главного шерифа, прежде чем форма слетает на пол.       Пытается слететь.       Пальцы путаются в поясе со снаряжением — десятки хитрых переплетений шнурков и кожаных ремешков, недовольное шипение Вай, тихий смех Кейтлин и еще несколько секунд ожидания, — чтобы добраться до темно-синего платья, украшенного золотыми лентами отличия, и сдернуть его на пол, оголяя плечи и грудь.       И все.       Дальше платье сниматься наотрез отказывается, и Вайолет теряется в этой минуте неловкости, сумасшествия и рвущегося из груди смеха.       — Ты забыла снять наручники, — усмехается Кейт ей в губы. — Или хочешь поиграть?       Голова идет кругом от Кейтлин, чье форменное платье почти лежит у сильных и красивых ног; кожа груди искрится во влажном лунном свете. В Пилтовере снова дождь, как и в каждом ноябре, что Вай провела здесь. Два, если она не ошибается. Два ноября прошло со взрыва; два ноября — это много или мало? Когда ты под землей, время кажется бесконечным, а с Кейтлин оно пролетает за несколько секунд; как там говорят, год за час, вечность за мгновение?       — Да, — выдыхает Вай ей в губы. — Поиграть. Это отличная идея.       Снимаясь с пояса, щелкают наручники.

▲

      Звук наручников напоминает Вай щелчок худыми костлявыми пальцами. Так делает смерть, отмечаясь перед тем, кто выше и светлее; так делает дьявол, бросая нового грешника в котел; так делает надзиратель номер восемьдесят, когда ведет ее побеседовать. Он щелкает пальцами, суставами, наручниками — и мира без боли для Вай больше не существует: одиночная камера на минус седьмом наполняется удушливым едким газом, от которого легкие сжимаются и голова идет кругом.       Но не сегодня.       Это должно было быть невинным розыгрышем, спором, в котором нет победителей и проигравших, это могло бы стать не самой плохой историей — одной из немногих, что с ней случались здесь, — но почему-то стало частью чего-то гораздо худшего.       Вай всего-то нужно было сдернуть наручники с пояса одного из надзирателей — большого, неповоротливого и невероятно тупого Хансена, у которого снаряжение всегда болталось в районе колен из-за гигантского живота, а то и вовсе волочилось по полу, пугая заключенных громкими звуками, но именно сегодня — почему-то именно в это послеобеденное время — оно было крепко закреплено аккурат поперек брюха, и Вай, дернув за холодную сталь, лишь обратила на себя его внимание.       И в тщетных попытках закрыть голову от ударов стальной трости надзирателя Петрехелла — самого ненавидимого ею человека в этом месте — Вай вдруг поняла, что этот спор был спланирован с самого начала.       Обвиняли во всем: воровство, попытка побега, избиение работника; просто так повесили несоблюдение правил распорядка внутреннего режима и еще с десяток пунктов, которые ее разбитая голова не могла даже представить; а потом бросили в камеру, отгрузили, словно мешок с картошкой, и напоследок — хорошенько так, до побелевших веснушек и вспухших вен — оглушили дубинкой по затылку, оставляя Вай одну в тяжелом, глухом забытье.

▲

      Кейтлин проводит пальцами по разгоряченным щекам Вай, задевает мочку уха с серебряной сережкой, чуть касается затылка — и она задыхается. Удивительно, как на ней все еще остается хоть какая-то одежда: сказывается то ли железная выдержка, то ли необходимость того, чтобы Кейтлин сама раздела ее до конца — дань очередной маленькой традиции, оставшейся со времен их первого раза.       В темноте кабинета глаза нового шерифа кажутся почти прозрачными, и Вай готова поклясться, что видит капли чернил, разлитые на их донышке. Несколько секунд Кейтлин смотрит на Вай, пытаясь прочитать на ее лице хоть что-то, что позволит ей понять, насколько будет уместна игра, но Вай вдруг сама тянется к ней, и ее приоткрытые губы прижимаются к сладкой помаде Кейтлин.       Зависимость, думает Кейт, вот какое слово им подходит. Они друг от друга зависимы. Коллеги. Партнеры. Друзья. Напарники. Любовники. Любое слово, любое определение, которое будет иметь подобный подтекст, подойдет им идеально. Кейтлин хочет сказать это Вай, но поцелуй слишком глубокий, слишком жаркий, чтобы прерываться, потому она откладывает эту мысль куда-то за грань своего сознания.       Она с легкостью освобождает Вай от белья, оставляя на ней только темно-синие широкие штаны, — такие привычные, уверенные движения, в которых больше нет никаких сомнений, да и стеснений, собственно, тоже не осталось, — и мягко заводит ее руки за спину, чтобы обхватить запястья стальными браслетами.       В уютной темноте кабинета шерифа совсем не видно, что в зрачках Вай на секунду мелькает страх.

▲

      Когда она слышит словосочетание профилактическая беседа, ее глаза наполняются полынным ужасом. Вай заставляет себя сделать долгий устойчивый выдох, пытается успокоиться, но на самом деле она до того напугана, что с губ все равно срывается пронзительный хныкающий звук.       Еще никогда определение боли не было настолько формальным.       Все эти причудливые, политкорректные термины нужны, чтобы надзиратели чувствовали себя не такими виноватыми, избивая того, кто не может оказать сопротивление. Вай знает, что она не единственная, кому так достается, а еще знает, что они всегда делают все, чтобы обездвижить, ослепить и оглушить жертву. Потому что так намного веселее, намного интереснее, потому что так они думают, что смогут сломать.       Но на самом деле — это все чушь.       Человек — существо социальное, это ей еще Вандер говорил, и слово социальное у него звучало мягко и тонко, словно плюшем обитое, совсем не так, как в голове у Вай: остро и колко, почти осколочно больно.       Так же больно, как осознание того, что ее не признают даже те, кто ей не нравится. Даже самые худшие обитатели общей камеры на минус тринадцатом делают вид, что никакой избитой розоволосой девчонки со скрепленными сзади в наручники руками (еще одна попытка ее сломать) никогда в этой камере не было.       Они просто делают вид, что ее не существует. Забирают ее вещи, цепляют плечами, не замечают, перешагивают через нее или смотрят сквозь, словно она пустое место.       Сначала Вай не понимает правила этой игры — ей кажется, что она просто придумала себе полное отрешение в чужих глазах, поэтому начинает провоцировать: кричать, цепляться, хорохориться, но на нее все еще не обращают внимания.       Ее это раздражает, бесит до взрывов под черепной коробкой. То, как ее толкают, задевают, врезаются в нее словно случайно. «Эй, — кричит Вай вслед, — мудила, смотри, куда прешь!», но ее игнорируют. Хочется подраться — чешутся кулаки, лезет что-то противное из горла и глаз, но драться не с кем: заключенный, к которому она обращается, уже ушел; а лезть к другим Вай не рискует: все еще существующий инстинкт самосохранения подсказывает, что драться в ее положении — со скованными за спиной руками — далеко не самая лучшая мысль.       Лишь когда она кидается на кого-то с номером четыреста восемьдесят один и бьет лбом в лицо, ее избивают: методично, отстраненно бьют кулаками, даже не прикладывая особых усилий, действуя по наитию, на автопилоте, а не потому, что очень хочется.       И это хуже любой профилактической беседы.       Потому что после они расходятся по своим углам, продолжая обсуждать новости, торговлю, любые привычные дела, оставляя ее одну на полу камеры, и все, что у Вай остается, это звенящая тишина и собственные сдавленные всхлипы, полные новой боли.       Она бы так хотела просто ощутить чье-то прикосновение, за которым не последует удара.

▲

      Кейтлин обхватывает затылок Вай и наклоняет его в сторону — так, чтобы обнажилась сильная шея с разлитой чернильной шестеренкой; сколько раз Кейтлин ее пробовала языком на вкус — не пересчитать, только все никак не насытиться, не надышаться горьким ароматом парфюма и пряным — Нижнего города, и Кейт прижимается губами к острой челюсти, легкими поцелуями двигается к виску.       Она осторожна до предела — настолько, чтобы Вай отвлеклась от мысли о сцепленных за спиной руках, и неосторожна — тоже нарочно, потому что, когда Кейтлин цепляет ткань брюк Вай своим обнаженным бедром, у той с губ срывается тихое недовольное шипение.       Кейт жадно оглядывает ее с головы до ног — пусть черты затенены из-за кабинетной темноты, у нее все равно есть мгновение, чтобы вобрать в себя этот образ: уязвимый, беззащитный, преданный. Кейтлин кладет ладонь на ее затылок, перебирается ниже, проводит пальцами по бархатной коже на шее, мягкими кругами опускается к позвонкам, и Вай откликается — тяжело дышит сквозь полураскрытые губы, не сводит с ее лица взгляда серых осоловелых глаз.       Обхватив Вай руками — это для других Вай большая, сильная и грозная, на самом-то деле Кейтлин знает, что под ее прикосновениями вся офицерская бравада слетает в один миг, оставляя Вай хрупкой, ранимой и обезоруженной, — Кейтлин вжимается в нее всем телом. От ощущения распахнутой близости рождается жаркий укол под ребрами, и Кейт улыбается — сначала игриво покусывая мочку уха, потом касаясь языком шрама над верхней губой; усмехается в грубоватые широкие плечи, на которых из одежды только черные линии татуировок; пальцы скользят вдоль груди к рельефному прессу, вырисовывают круги на тазобедренных косточках, и под этими прикосновениями Вай вздрагивает, закрывая глаза.

▲

      Под закрытыми веками ползают майские жуки — хромированный изумруд на хитиновом покрове, острые зубчатые лапки, мерное убаюкивающее жужжание. Их так много, что Вай сначала немного боится, а потом все-таки привыкает, позволяя насекомым проникнуть под кожу.       Воды нет уже пять дней — и это какая-то странная, дикая пытка, потому что Вай прекрасно видит, как огромные металлические чашки, наполненные прохладной жидкостью, переходят из рук в руки; слышит вой сирены, зовущей на обед, и обсуждение пустого супа и водянистого чая; Вай почти ощущает влагу, льющуюся из одних только слов.       Слова развязывают войны и воскрешают людей.       Именно поэтому они все еще игнорируют ее. Чтобы в ее мире — когда-то пурпурном и голубом, а теперь залитом кровью и фиолетовыми цветами — не осталось места даже для простейших букв.       Она не может видеть себя со стороны — может, оно и к лучшему, потому что даже соседи по камере отворачиваются от ее истощенного, побелевшего, почти холодного тела. Вай почти чувствует, как органы становятся липкими, как отказываются работать почки, как не слушаются скованные за спиной руки. Она тяжело и часто дышит, губы покрылись сухой коркой и растрескались, в уголках рта запеклись бордовые шарики крови.       В тишине вдруг раздается звон алюминиевой кружки, и чья-то рука приподнимает ее затекшую шею. Она слышит негромкий, почти умоляющий шепот, а потом ее борьба наконец заканчивается, и мир начинает гаснуть.       Уже почти выключаясь, Вай понимает: она никогда не видела майских жуков.

▲

      Кейтлин знает, что Вай все любит начинать с нее — укладывать на кровать, закрывать своим сильным телом, позволять Кейт обхватить ее длинными ногами так сильно, что те начинают подрагивать в напряжении, когда Вай проводит языком по ее ключицам. Так было два предыдущих ноября, так мог пройти и третий, если бы не…       Не Вай, которая тает под ее прикосновениями; Вай, которая целует ее с каким-то религиозным, странным обожанием, почти слепо тычется своими губами в ее; Вай, которая прижимается к ее ладони сердцевиной грудной клетки, льнет к ней, немо умоляя о большем; и это распаляет Кейтлин еще сильнее, заводя за грань, но все ее чувства вдруг становятся неважными — потому что она замечает, что Вай все еще смотрит на нее, и зрачки у нее расширены до предела.       Кейтлин чуть отстраняется — тихий разочарованный выдох наполняет комнату, когда она убирает ладонь, — и позволяет Вай наглядеться на нее, отпечатать ее тело на радужке серых глаз, а затем обхватывает ее руки своими — пусть те и скованы, и ужасно холодные, и немного подрагивают, да и вообще — сейчас, казалось бы, не время для такого, но Вай все равно должна знать, что она в безопасности.       — Я рядом, — просто говорит Кейтлин. — И всегда буду.       В свете луны ее кожа кажется Вай белоснежной.

▲

      Они называют это белой зоной. Местом, в котором никогда и никому не причинят вреда. Крошечным уголком, куда можно забиться, слиться со стеной и пересидеть там, спасаясь от разгневанных надзирателей.       Белая зона — квадрат метр на метр, узкий проход к которому надежно спрятан от посторонних глаз. Там нет ничего, только голые белые стены и пустота, но этого достаточно, чтобы знать, что тебя не найдут. Не вскроют твою грудную клетку, не залезут под панцирь, не выбьют последние мозги. Белая зона — зона, в которой царит иллюзия защиты.       Надзиратели, конечно же, знают об этом месте, но молчат — то ли пытаются изображать понимающих, то ли им просто лень вдумываться: в конце концов, бежать заключенным все равно некуда, а двое людей в этот закоулок не поместятся, поэтому охрана делает вид, что никакой белой зоны не существует.       Вай забирается туда впервые: раньше не было необходимости, потом не хотелось выглядеть слабой; но сейчас все надзиратели словно караулят каждый ее шаг, будто бы все это время ждали того, что ее руки будут постоянно скованы, чтобы она не смогла дать нормальный отпор. Лупят так, что она с трудом стоит; окатывают ледяной водой, забывают выдать порцию жидких помоев за обедом. На слова и насмешки не обращает внимания: давно привыкла, плевать, что иногда задевают — не за живое же, живого в ней почти не осталось, все поросло келоидной тканью, разве что шрамы белыми змеями лежат на груди и спине.       Вай живет, словно у нее внутри плещется холодная вода. Как только уровень воды поднимется выше ребер, она превратится в камень; как только отступит, отхлынет от сердца — Вай начнет чувствовать; и это второе состояние медленно растапливает тонкие корочки костной наледи.       Но сердце все еще качает горячую кровь, храбрым рангоутом отважно сражаясь с водой. И море бьется, выходит из реберных берегов, льется через край под кожей, а рангоут все никак не тонет, не желает мириться со смертью.       Вай знает: она иначе не может. И пускай потом будет больно. Пока сердце бьется — корабль плывет.       Она прислоняется к ледяной стене — кожу колет мурашками от холода, узкие стены давят на плечи, воздух затхлый и вязкий. Заваливается назад — все раны на спине начинают ныть — и кое-как садится, трижды согнувшись. Еще два вдоха — и можно будет представить, что ее никогда никто не найдет.       Вот бы остаться здесь навечно — в холодной, гулкой темноте, где только белые стены, сырость и тишина; вот бы остаться здесь — в месте, где нет боли, плохих людей и борьбы за каждую секунду жизни.       Вот бы остаться здесь — чтобы поспать в безопасности, не боясь, что убьют свои же; чтобы вытянуть ноги, закрыть глаза и мечтать о чем-то ярком, большом и важном; чтобы представить другую жизнь — ту, в которой она свободна, где у нее алая куртка, живая сестра и…       По ушам ударяет раскатистый гул, бьет по черепу эхо тяжелых шагов. Яркие фонари разрывают зрачки, и через секунду ее вытаскивают, выдирают, вываливают из закоулка. Вай подрывается с воем — больше от неожиданности, чем от боли, — пытается встать на ноги, но резкий удар под колени заставляет ее упасть, а потом голова с силой отскакивает от бетонного пола — лицо сминается, как фольга, — и чей-то ботинок опускается на ее спину.       Стальные пластины, внешне поддерживающие несколько раз перебитый позвоночник, с почти хрустальным звоном вылетают из оси.

▲

      Когда пальцы Кейтлин снова возвращаются к ее спине, Вай выгибается, почти шипя от недовольства. Коротко звенит сталь, но Кейт сразу же заглушает этот звук — сначала своим дыханием, а потом и вовсе едва слышным стоном, от которого у Вай голова идет кругом.       Кейтлин до сих пор не верится, что она одним прикосновением может заставить Вайолет прошептать ее имя — и одной этой мысли достаточно, чтобы она тоже стала мокрой. Именно это Кейтлин вышептывает в ее ухо — дрожащий от возбуждения голос срывается на шумный выдох, и взгляд у Вай становится расфокусированным, плывущим от наслаждения. Даже сейчас Кейтлин просчитывает все на ход вперед: неважно, что основной контроль — буквально — в ее хрупких пальцах, Вай все равно должна помнить, что она тоже влияет на ситуацию.       Пальцы скользят по животу Вай, срывают пуговицы из петлиц; цепляются за ткань и тянут вниз. На периферии мелькает мысль, что это ужасно развратно, но если Кейт сейчас отстранится, чтобы насладиться видом, то это может стоить ей слишком многого. Что-то внутри нее уверено: еще будет время, чтобы насмотреться.       Когда Кейтлин касается ее бедер, глаза Вай становятся стеклянными.

▲

      Люди в форме отражаются в ее прозрачных глазах: капилляры вокруг радужки давно полопались, оттого на их фоне она кажется не серо-сизой, а почти терракотовой. Так странно — просто лежать и ничего не делать, не крошить бетонные стены, не ввязываться в драки, не задираться перед сокамерниками. Она — пустое место, сигаретный дым, развеянный пепел; надзиратели приходят и уходят, изредка толкают ее в бок, иногда бьют по ушам, убеждаясь, что она еще жива, и в конце концов у Вай не остается ни сил, ни паники, ни молитв, только потускневший, потухший взгляд, полный смирения.       Запястья покрылись засохшей коркой из крови, грязи и отшелушенной кожи, на подбородке все никак не желающая заживать глубокая ссадина, и ужасно чешется затылок от последнего удара по розовой макушке. Вай медленно погружается в сон — с открытыми глазами, чтобы, если что, быть готовой хотя бы к иллюзии защиты; но слух режет низкий голос: кто-то из сокамерников рассказывает очередную байку из прошлого.       Вай бы не обратила на это внимания, если бы не слово «сказка», оброненное как бы невпопад, со всеми этими «ну вы понимаете» и «был пацаном мелким», и от этого слова Вай представляет себе книжку с картинками, которую читала для сестры несколько лет назад. Нарисованные звери двигались, если листать страницы слишком быстро, а в конце и вовсе складывались в какой-то чудной узор — то ли лестница в облаках, то ли фонарные столбы, пронзающие чистое небо.       Детство утекло из груди вместе с ядовитыми водами Зауна, навсегда похоронившими в себе мерцающее сокровище, раскрошило года о переломанные кости, залило небесную синеву соленой водой.       Вай переворачивается на другой бок — наручники противно звенят, напоминая о двухнедельном наказании. Даже не поесть нормально, не принять ледяной душ, не отбиться в случае драки; но все уходит на второй план, становится таким бессмысленным, таким пустым и прозрачным — как и ее глаза.       Хватают за затылок, бьют лбом о стену. Кровь заливает сухие простыни, покрывает тело бордовыми веснушками. Кто-то заботливо накрывает ей рот ладонью, усмехается на ухо. Вай хочется прокричать «за что», хочется утонуть в «почему» и «зачем», но она только закрывает глаза, считает до трех — на четвертый со всей силы отталкивается от стены, ударяя ногой в ответ.       И ночь разбивается на минуты.

▲

      Кейтлин хочется всего и сразу, хочется обладать, брать, отдаваться, хочется контролировать до предела — и сминать, сбрасывая контроль, избавляясь от него; но она может позволить себе лишь крошечную, маленькую выходку — положить два пальца себе в рот и картинно, демонстративно-пошло облизать их, не сводя взгляда с Вай.       А потом она целует ее снова — и этот поцелуй куда более жаркий, развратный и глубокий, чем все те, что были сегодня до, и пальцы — обласканные, теплые, влажные — легко проскальзывают внутрь, заставляя Вай окончательно потерять дыхание.       Кейтлин наблюдает, как извивается Вай от прикосновений ее пальцев, как сквозь сжатые зубы вырываются негромкие сдавленные стоны, как звенит сталь — уже почти бесшумно, словно теряясь в важности момента; Кейтлин чувствует, как ей мокро, вязко и горячо, как сжимаются мускулы вокруг ее тонких пальцев, как Вай разваливается, раскалывается, растрескивается под ее руками.       — Ты невероятная, — выдыхает Кейтлин ей на ухо. — Я хочу делать это с тобой вечно.       Вай дрожит, облизывает пересохшие губы, прижимается своими губами к ее — снова и снова, неряшливо цепляя зубами, хаотично проводя языком, теряясь в бесконтрольном, рваном ритме движений пальцев. Кейтлин слизывает капельки соленого пота на ее висках, невольно образовавшиеся слезинки в уголках глаз, а когда Вай сжимается вокруг ее пальцев особенно сильно, возвращается к шее.       Сталь ударяется о стену, Вай скручивается — Кейтлин непроизвольно охает, — а потом запрокидывает голову и рычит. Имя превращается в гласные, но Кейт все равно его вычерпывает, выцепляет, улавливает; и Вай опадает, упираясь мокрым от пота лбом в ее обнаженное плечо.       Колени подкашиваются, не выдерживают отяжелевшее после оргазма тело, и они обе медленно оседают на пол. Одно легкое движение рук — и запястья Вай снова совершенно свободны, и она обхватывает Кейтлин, прижимает, вжимает ее в себя.       — Я люблю тебя, — одними губами говорит Кейт, пытаясь перевести дыхание. — Больше всего на свете.       Вай кивает — пытается кивнуть, потому что ни одна мышца не слушается, потому что она все еще ходит по звездам, взрывается точечным квазаром, превращается в бесконечный газовый поток. Опаляя дыханием яремную ямку, Кейтлин повинуется внутреннему порыву и едва слышно шепчет: «Ты в безопасности», и Вай закрывает глаза.       — Я тоже, — ее голос обволакивает сердце Кейтлин, — тоже тебя люблю.