Кексики и пули

                                

Плотник, сломавший лестницы

            

Пост-эпилог

                          Если спросить у Кейтлин Кирамман, какое сегодня небо, она никогда не скажет «голубое».       Она ответит:       Словно первый снег.       Словно поющая сталь.       Словно полуденная горечавка.       И если спросить у Кейтлин Кирамман, как прошел ее рабочий день, она никогда не скажет «как обычно».       Она ответит:       Поймали троих; одного подстрелили.       Из бумаг на столе уже можно сложить новый лес.       Бежали за воришкой — нашли лавандовое поле.       Но если спросить у Кейтлин Кирамман, какая для нее Вай, то она задумается.       Вай для нее — шумная.       Она все делает громко: ходит по огромному особняку, плещется в ванной, громко говорит, громко смеется, а кричит так, что стекла дрожат. Вай — фонтан диких безудержных эмоций, сплошной красный флаг для таких спокойных людей, как Кейтлин. В любом баре она притянет к себе внимание своим голосом — и стуком кружки о стойку, — ощетинится на малейшее замечание, а если вовремя не заметить безумный огонек на донышке ее асфальтовых глаз — Вай с огромным удовольствием сломает чью-то челюсть.       Разумеется, с громким хрустом.       И никакие «тише», «тш-ш-ш» и «пожалуйста» на нее, конечно же, не действуют. На нее вообще ничего не действует, кроме легкого прикосновения к плечу и едва слышного «Вай», которое Кейтлин произносит так аккуратно и нежно, что у Вайолет каждая буква отдается в легких, мешая сделать полноценный вдох. Кейт не убирает руку, пока Вай коротко не выдохнет и не расслабит плечи, а потом позволит себе ощутить родное тепло, пятнышками расходящееся по коже. Только тогда она замолкает, прерывается на полуслове.       Потому что для нее нет слов важнее, чем слова, сказанные Кейтлин.       Вай для нее — яркая.       Как речная прохлада утренней воды, как золотые искры огоньков в ее дождливых глазах, как залитый солнцем песок на кромке соленого моря; Вай — рубиновый, пьянящий закат, встречающий ее каждое утро.       Кейтлин уже и сама не помнит, какой была жизнь до Вай, но точно может сказать, что неполной. Вай занимает все место, все пространство, заполняет всю ее, заставляет смотреть на вещи совсем иначе. После того как Кейтлин пережила похищения, погони, травмы и бог знает что еще, после того как долгие месяцы чувствовала себя половиной человека, после всего, что с ней случилось, — Вай все еще заставляет ее чувствовать себя живой, просто улыбаясь так, что земля трескается пополам.       Она и подумать не могла, что бывает вот так — словно в груди умещается центр вселенной: пурпурный и тяжелый, он расширяется, заполняя ее целиком. Иногда Кейтлин смотрит в зеркало, просто чтобы убедиться, что на ее диафрагме не выступили чернильные линии чужих-родных узоров.       Однажды Вай пишет на ее спине какое-то слово, и Кейтлин все никак не может разгадать, что оно значит. Спрашивает, заглядывает в глаза — и в глубине серого неба видит ярко-синюю искру.       И больше никаких слов и не нужно.       Вай для нее — драгоценная.       Кейт так и говорит в одно весеннее утро: моя драгоценная Вайолет, и у Вай от этих слов внутри что-то разбивается, а потом срастается заново и кипит, кипит, кипит. Она краснеет, стыдливо прячет лицо в волосах, пытается отшутиться, но нежность срывается с губ медленным выдохом — и говорить больше ничего не хочется, только слепо, совсем отчаянно тыкаться носом в теплую щеку Кейт и закрывать глаза, слушая эти слова снова и снова.       И Кейтлин повторяет их — в перерывах между сонными поцелуями, отводя розовую прядку за ухо, наклоняясь почти вплотную, шепчет едва слышно: моя драгоценная Вайолет, и Вай вдруг подскакивает, кое-как одевается и вылетает на улицу, не сказав ни слова, оставив Кейтлин одну в нагретой их телами постели.       Кейт все понимает.       Потому что нет слов громче, чем слова, сказанные шепотом.       Вай для нее — хрупкая.       Слишком долго та не верит ни одному ее слову. «Прекрати насмехаться, — зло бросает она, хлопнув дверью в очередной раз. — К черту твои дурацкие прозвища!» Кейт только качает головой, веря, что ей просто нужно время, — и совершенно не собирается замолкать.       Кейтлин окутывает ее настоящей нежностью: шепчет милые прозвища, глупые ласковые имена, целует мягче и дольше обычного, прикасается там, где еще не касалась, — кончик покрасневшего носа, родимое пятно за ухом, тонкий шрам на губе. Вай отворачивается, обнимает плечи руками, ресницы дрожат, губы ходуном ходят; Кейтлин касается ее облитых чернилами плеч и шепчет слова, что крепче самой любви.       Ты важна мне.       Я всегда услышу тебя.       Ты больше не одна.       Вай даже не знала, что ей могут быть необходимы такие вещи, пока Кейтлин однажды не сделала все это.       Теперь она знает: слова пробивают любые стены.       Вай для нее — молчаливая.       Она никогда не скажет Кейтлин всех тех слов, что та говорит ей, но каждый ее поступок всегда будет направлен на то, чтобы окружить Кейт заботой: приготовленный ужин, заваренный чай, заправленная постель.       Вместе с Вай Кейтлин наконец-то заканчивает свой бег и переходит на легкий, размеренный шаг. Стабильность, которую она обретает, имеет густой темно-фиолетовый цвет и терпкий запах Нижнего города, нагретого металла и краски для волос.       Вай заправляет волосы Кейтлин за ухо, прежде чем поцеловать, и Кейт всегда льнет щекой к ее ладони — как когда-то на мосту, когда она готова была сказать ей «прощай».       Врет, конечно. Не была готова — и никогда не будет, нашла бы, выискала, вынюхала, где обитает пятьсот шестнадцатая; ворвалась бы в ее дом, сорвала бы ее двери с петель — и все равно никогда бы не отпустила. Потому что такие, как Вай, стоят того, чтобы к ним возвращались такие, как Кейтлин.       Потому что внутри все-таки что-то екнуло.       Однажды она говорит об этом Вай: я бы все равно тебя нашла, ты ведь знаешь меня, ты знаешь меня лучше всех остальных, ты мое сердце в ладонях держишь, ты за меня горой, как и я за тебя; и Вай серьезно смотрит на нее из-под разметавшихся по подушке розовых волос, долго молчит, а потом кивает, закрывая глаза.       Я бы тоже тебя искала, глухо шепчет. И добавляет, коротко так, на выдохе, чтобы только Кейтлин услышала: иди ко мне, и распахивает руки, чтобы Кейтлин оказалась в самом безопасном месте на земле.       В ее объятиях.       И они для нее — дороже любых слов.       Вай для нее — обветренная.       Они ссорятся не слишком часто, но когда это происходит, у Кейтлин все лампочки в доме выключаются, все клеточки в мозгу прекращают свою работу. Вай всегда повышает голос первая, Кейтлин хранит ледяное спокойствие, чем раздражает еще больше; Вай бьет в стену кулаком, Кейтлин просит ее не ломать что-то хотя бы пять минут; Вай срывается на крик, Кейтлин говорит медленно и тихо.       Иногда перебарщивает Кейтлин. Слова летят ножами, свистят в воздухе, верно поражая цель. Лучший стрелок Пилтовера, как-никак. Всегда в яблочко.       «Давай, уходи! Это у тебя получается лучше всего, да? Поворачиваться спиной, заливая в уши чушь про масло и воду!»       Когда она говорит это, то понимает, что у ее ножей лезвия на обоих концах, но уже слишком поздно. Невидимая сталь мгновение висит между ними, а потом пронзает Вай сотней острых иголок, и ее сердце бьется о пол. Кейтлин чувствует, как часть ее — половина — рассыпается в ничто.       Лед все-таки убивает огонь.       Вай уходит — всегда уходит, привычка, которая Кейтлин бесит, раздражает, выводит из себя, — громко хлопнув дверью, сломав что-нибудь по пути, выкрикивая «прекрасно», «отлично», «замечательно», добавляя: «Надеюсь, теперь ты счастлива». Вай не приходит домой весь день; Кейт оставляет дверь и окно незапертыми. Вай возвращается посреди холодной ночи, Кейтлин борется с дремотой на ближайшем к входной двери диване, подложив под щеку ее куртку.       Вай говорит «прости». Кейтлин шепчет «люблю».       Они никогда не засыпают раздельно.       Вай для нее — желанная.       Их секс никогда не был сексом, всегда был чем-то бо́льшим. Физическая близость давно стала приятным дополнением к эмоциональной; и зачастую Кейтлин даже в одежде чувствует себя более обнаженной, чем без нее.       Но Кейтлин все равно не может перестать думать о том, как Вай выглядела прошлой ночью, или сегодняшним утром, или в тот раз, когда они были вместе в театре. Боже, Кейтлин закрывает лицо руками, из спектакля она не запомнила ничего, кроме руки Вай под ее платьем и своих пунцовых горящих щек; ложа советников, первый ряд, сцена как на ладони, но на ладони Вай — она, а не актеры, и страшно, и стыдно, и так горячо и мокро.       Ей нравится тянуть Вай за волосы, требуя большего, нравится просить и умолять, нравится рассыпаться в ее руках цветными стеклышками, нравится шептать ей глупости во влажную кожу плеч, обхватывать ее талию ногой, ощущать ее силу, ее желание и какую-то удивительную фиалковую нежность.       Но больше всего Кейтлин нравится, как распадается Вай. Негромко, почти неподвижно — руки впиваются в простыни, глаза закрыты, позвоночник — вогнутая парабола, дрожь по всему телу, и вся она — мелодия в крови Кейтлин, ее личная симфония, ее самая большая победа. И все это похоже на первую трещину в листах льда над озером.       А потом Вай заканчивает — секунда предоргазменной тишины, глубокий вдох и срыв в пропасть.       Однажды Кейтлин плачет. Это так странно — видеть ее плачущей, но в то же время так нормально, потому что они видели друг друга совершенно любыми, но все же у Вай сердце трескается, а руки дрожат, когда она прижимает Кейт к себе — ноги путаются в простынях — и одним взглядом спрашивает, все ли в порядке, убирая соленые синие прядки с ее лица.       Я просто боюсь, что это все кончится, шмыгает носом Кейтлин. Я боюсь, что я тебя потеряю. Я боюсь, что ты все равно уйдешь, потому что все подобное рано или поздно заканчивается, значит, и ты тоже закончишься.       Никогда, выдыхает Вайолет. Никогда тебя не оставлю. Тебе придется провести со мной всю жизнь, чтобы я тебе это доказала.       И когда Кейтлин снова прижимается к ее рту, с тихим выдохом произнося «я согласна», Вай думает: это что-то, что и должно означать слово «любовь».       Вай для нее — особенная.       Совершенно не такая, как для других; хотя и для других Вай давно уже перестала быть просто драчливой девчонкой с Линий, но с Кейт Вай все равно другая, снимающая броню, растягивающаяся на простынях, тающая от нежности или тонущая в голодных прикосновениях; хохочущая, усмехающаяся, улыбающаяся — или же подернутая поволокой печали, тоскующая по своему прошлому — тому прошлому, что еще не вывернуто и не изуродовано, что не успело ее сломать, а сделало шумной, яркой и резкой.       Вай для Кейтлин всегда остается особенной, потому что иногда Кейтлин кажется, что она тоже всегда была сломанной, просто никто до Вай этого не замечал. Некрасивое стекло, выбитое из неподходящей для него оконной рамы, а после залитое медовой гуашью и сложенное в причудливый витраж. И вот эта сломанность, которая возникла между ними, положила начало чему-то особенному.       Цементная нежность, которой они окружили друг друга, заливала их раны, пока наконец не сделала их цельными.       Связанными.       И если спросить у Кейтлин Кирамман, какая для нее Вай, то она лишь молча улыбнется уголком губ, покачает головой и едва заметно коснется кончиками пальцев того, что хранит все ответы, —       своего сердца.