Солнце в твоих руках

      Утренний кофе из жёлтой банки с бабочками. Медленно варится в медной турке на две кружки. Стены в рассветном мельтешении света постепенно приобретают чёткость, и белое отражает белое.       На кухне в блестящей от света плитке Хонджун опять в сигаретных смешениях воздуха. Сидит на подоконнике возле открытого окна, и Сонхва уже не помнит, сколько раз он просил его так не делать. Много. Предположения, что Ким делает это назло, скорее посредственны, чем несут в себе реальную подоплёку. Просто Хонджун ужасно плохо справляется с привычками. Настолько, что, окидывая взглядом освещённый прямоугольник, к изменениям темноволосый добавит разве что расположение фигуры с другой стороны проёма. Ну и ноги уже опущены. – Достижение, – негромко, помня чрезмерную пугливость парня. Не желая реализации тех причин, по которым и не любит эту привычку. – Теперь ты будешь падать не сразу.       Направленные к свету глаза слегка округляются, а после пробегают пугливостью до нарушителя рассветной тишины. Хлопают ресницами и мерцают сконфуженностью от того, что застали врасплох. Отнимая сигарету от губ, любитель открытых окон соскальзывает попой с подоконника и свободной рукой опускает чуть ниже оконную створку. – Доброе утро, – к улыбке плюсуется заискивающий взгляд, и для картины, которая маслом, не хватает только покачивания с пяток на носки. – Я не думал, что ты уже встал. Я только-только поставил кофе, думал, что успею до того, как ты проснёшься. – Помню твой график, – Сонхва входит на кухню и следует в сторону холодильника. – Хотел тебя подвезти.       Ким выдыхает в окно сигаретный дым и, прежде чем сделать ещё одну затяжку, берёт от стола стул с реечной спинкой, подставляя его к оконному проёму. – Я могу и на автобусе, зачем тебе бензин палить? – Так это будет не меньше часа, а на машине займёт всего двадцать минут, – Пак достаёт из холодильника пачку молока и несколько яиц и, прикрывая дверцу плечом, разворачивается к плите. – У меня есть непреодолимое стремление научить тебя завтракать чем-то более калорийным, чем сигарета и кофе.       Русоволосый подтягивает под себя ноги, умащиваясь поудобнее на сидении, и разворачивается корпусом к белым скольжениям света. – Большинство людей завтракают так же и ничего – живы. – Да, – утвердительно качает головой, переводя взгляд на сидящего, – но у этого большинства обед состоит не из того же утреннего набора. И у меня есть обоснованные сомнения, что на ужин к нему добавляется хоть что-то существенное. – Я ненамеренно, – Ким в раздражении дёргает головой, выдыхая порцию белёсых завитков на улицу. – Просто… – Сигареты притупляют голод, – заканчивает предложение Сонхва.       Хонджун поджимает губы в нежелании продолжать этот разговор. Он всё равно не принесёт толку, и парень это понимает лучше Сонхва, у которого не к месту разыгравшаяся забота. Чисто родительская забота. Это Хонджуна выбешивает ещё сильнее. Когда девять лет по ненормальному разрастаются во все девятнадцать, и от этой уже не возрастной разницы хочется выть. Сонхва в местах противоречит сам себе, тем самым обостряя диссонанс их взаимоотношений. Ким просто не знает, кто же он. Друг. Любовник. Ребёнок. Всё это разом не сочетается, по отдельности не существует, а исключить лишнее не получается. – Не обижайся, – слегка покачивает турку из стороны в сторону, не давая пенке свернуться, и, с закипанием жидкости, гасит газ под конфоркой. – Я просто не хочу, чтобы ты голодал.       Потому что Сонхва продолжает видеть в Хонджуне ребёнка. И Ким не обижается. Он путается. Он устаёт крутиться в этой головоломке. В голове у Сонхва ужасно сложно.       Пак возится со светло-жёлтым диском на чёрной сковородке, докидывая туда кусочки зелени, и понемногу бросает короткие взгляды на парня у окна. Там фигурка в смешении эмоций, которые так и искрят в молчании губ. И темноволосый всё это видит. Добуквенно. Дочувственно. Живя в этой светлой голове. С цветом волос как у ржи. Сонхва уже понимает своё желание накручивать эти пряди на пальцы. Сжимать в невозможности отпустить. В катастрофическом нежелании это сделать. Он понимает, что нерушимость, вбиваемая в сознание с самого детства, оказалась из глины. А солнце – это тот же огонь.       Зависимость в проёме окна, и Сонхва уже себя потерял. – У тебя стало меньше смен, –тёмный кофе льётся по белому в кружках с тонкими ободками. – Ты перевёлся на полставки? – Да, –шуршание картона и негромкий стук закрытия оконной створки. – Устал, – Ким выдыхает, продолжая вглядываться в белое небо с текстурой из туч.       У краёв два кружка с бежевой пенкой. Сонхва вглядывается в них дольше необходимого неосознанно, прокручивая в голове это простое слово. Очевидно, что Ким устал от привычки, которую он не в силах обойти. Страх изменений настолько сильнее, что можно до бесконечности гонять себя по одному и тому же кругу. В идеальной карусели, которая никогда не сломается сама. – Увольняйся, – снимая завтрак со сковородки, Пак отправляет в её мойку, и та, в нерассчитанных силах, звонко ударяется о металлические стенки.       Хонджун удивлённо переводит взгляд на Сонхва, следуя по широкой спине к не уложенным чёрным волосам, которые уже порядочно обрамляют карамельную кожу шеи. Не понимая, что могло вызвать в нём раздражение, Ким сначала неуверенно делает два шага по паркету ёлочкой, а после, не сводя глаз с тёмных прядей, подходит к кухонной тумбе и становится рядом. Склоняясь над поверхностью, он вглядывается в прикрытое чёлкой лицо. – Эй, ты чего? – чужие глаза сохраняют свою сосредоточенность на тарелках, и Ким подтягивается ещё ближе. – Это временное. Все на работе устают.       Пак хмурится и, прекращая нарезание омлета, в замешательстве смотрит на требующего внимания. – Я сказал увольняйся не с целью пристыдить. Это не временное, это просто не твоя работа. – А в этом мире все могут работать там, где им нравится? – насмешливо и разворачиваясь спиной к кухонному фартуку.       Сонхва продолжает изучать лицо рядом, на котором эмоции быстро сменяют мимику и которое так легко читается открытой книгой с тонкими страницами. Тут всё тонкое и натянутое, так что любое прикосновение сразу отзывается звучанием нот. И Сонхва может всё – струны поддадутся его умелым рукам и будут с благоговением принимать каждое прикосновение, будут играть так, как он того пожелает. Взгляд падает до уровня талии, обрамлённой складками домашней футболки, и Пак протягивает к ней руку. Кожа соприкасается с текстурой хлопка и начинает невесомо прослеживать спадание ткани, подбираясь выше по преломлениям белого. В секундах путаясь в желании обхватить сплетение рёбер, Сонхва выдыхает и, так и замирая в нескольких сантиметрах, кладёт ладонь на холод кухонной поверхности. – Могут. Если не будут бояться что-то менять.       Замечая резкое движение сбоку, Ким поворачивает голову к Сонхва. Спускается взглядом по фигуре и, останавливаясь на предплечье, видит рядом с собой руку старшего. Даже не отдавая себе отчёта, он неосознанно обхватывает тонкую кисть и притягивает её к себе. – Вечно ты ко мне придираешься, – перемещается ладонью на запястье, продолжая влечь Сонхва ближе. – Вечно что-то не так. Меня даже мама меньше отчитывает, – последнее с язвительностью, добиваясь полного соприкосновения тел. – Признайся, что у тебя какой-то дэдди-кинк или типа того.       Темноволосый немного склоняет голову набок, смотря на то, как собственные руки уже лежат поверх талии Джуна. Его же стараниями и притянутые. Знакомое тепло тела щёлкает в голове словами «важное», «родное», и загипнотизированное сознание строит навязчивые мысли и желания. Пальцы цепляют белую ткань футболки и поднимают её вверх, открывая кожу. – Просто хочу, чтобы ты перестал действовать по привычке. Уже больше двух лет, Хонджун, – прислоняется щекой к щекочущим волосам и впускает в лёгкие запах, который за несколько лет получил свой шаблон восприятия обонянием. – Помню, у тебя были совсем другие планы.       Ким тычется носом в шею рядом и понимает, что загоны на кинки и фетиши в первую очередь у него. Непонятно только, действуют ли они на постоянной основе, или же всё это возможно только с Сонхва. Только с ним и для него? – Наивные мечты первокурсника нельзя причислять к планам. Глупо то всё. – Не так, Джун, – вдыхает ещё больше того, что только может вмещать тело в руках, – не так. Я ведь помню твою грустную историю на зачёте, – Пак чувствует насмешливый выдох в шею и упирается подбородком в плечо Джуна. – Мне она понравилась искренностью.       Хонджун тихо смеётся, пуская мурашки по коже старшего, и сцепляет руки в замок позади его спины. Желая как можно на дольше остаться в таком положении. – Ну да, на зачёте у каждого же есть своя грустная история, почему он ни черта не делал в течении семестра. Моя была в том, что взбалмошная натура художника не подходит… – Для монотонной работы с архивами, – с улыбкой заканчивает Сонхва и опускается чуть ниже по плечу. – Неужели дотошная работа с дезинфекцией скальпелей подходит этой натуре? Какие у тебя тайные фетиши?       Ким сильнее обнимает и заглушает смущённые смешки. А Сонхва тянет футболку ещё выше, несколько раз загибая ткань. Замирает и смотрит вниз. Туда, где серовато-синее растекается в несколько отвратительных пятен. На обласканной солнцем коже бедра. – Мне кажется, что мы рискуем и так не успеть, – он выныривает резко, сразу заглядывая в темноту глаз напротив. – Лучше увольняться самому, а не чтобы уволили за опоздания, – размыкает руки за спиной и выбирается из прикосновений старшего, позволяя белым складкам упасть обратно.       Сквозь упавшую на глаза чёлку Сонхва следит за перемещениями по комнате. Как на стол ставятся тарелки и белые кружки с тёмными кругами у ободка. Как стоящий возле окна стул ставится на место, и Ким залазит на него так же с ногами. Мило. Уютно. Рассвет пробирается сквозь стёкла, наполняя кухню отблесками утра на кафеле. Во всем всегда есть простой вопрос времени. Всегда есть риск не успеть понять, как лента дороги оказывается залитой солнечным светом. – Ты идёшь? – Так всё-таки есть мысли уволиться? – отодвигает стул с другой стороны стола и садится напротив Хонджуна. – С момента, как приняли, – щёки красит усмешка и Ким отпивает кофе из кружки. – Может, в новом тысячелетии мне повезёт забыть, что такое дезактин. Иначе у сигарет не останется шансов разъесть мои лёгкие, – морщит нос и ставит кружку возле тарелки. – Ты мне должен проходной балл, Хонджун. Уже как два года должен. – Слушай, не напоминай мне, какой ты крайне невыгодный парень! Шестьдесят баллов! Шестьдесят! Даже не семьдесят!       Сонхва закусывает щёки, сдерживая улыбку, и вглядывается в возмущение, озаряемое лёгкими потоками света. – Так, значит, это всё же был вопрос выгоды? Секс за балл? – Какая с тобой выгода, Пак?! – жуя кусочек омлета, русоволосый кладёт руки на стол и хмурит брови. Смотрит с возмущённой иронией. – Я благословил небеса, что ты ведёшь у нас всего несколько дисциплин, будучи моим парнем, – колко кривляется и делает особый акцент на последнем. – Мной всегда двигал чистый интерес.       С подмигиванием напротив Сонхва всё же роняет удовольствие в чёрный янтарь кофе, с излишней заинтересованностью рассматривая бежевые пузырьки у ободка. Он знает, что что-то не сочетается, катастрофически не подходит друг к другу. Но Хонджун незамысловато тянет улыбку и делает ещё один глоток горького напитка, который даже сейчас не особо-то любит. А готовит его себе только по причине того, что турка на две чашки, и для лучшего раскрытия кофейных зёрен лучше варить на весь объём. Ким узнал об этом в их первое совместное утро, когда Сонхва предложил кофе и ему. Получается, собственноручно добавил в завтрак русоволосого вторую позицию, хотя тот и не производил впечатление человека, легко поддающегося влиянию. – Ну тогда ты ничего и не потерял, – делает заключение Пак и приступает к своей порции кофеина. – Вообще-то фенечку.       В жидком зеркале кофе появляется замешательство и Пак хмурится, переводя вопрошающий взгляд на Хонджуна. – Вот видишь, ты даже и не помнишь о ней, – утвердительно кивает и откидывается на спинку стула. – А я два часа убил, чтобы её сплести. Ладно не носишь – расчёта на это не было, но в машине повесить мог бы.       Хонджун поджимает губы, а Сонхва отчаянно перебирает архивы памяти, в которых затерялась неведомая фенечка. И сама, и с фактом дарения. Цепляясь взглядом за черты лица напротив, Пак пытается вспомнить хотя бы приблизительный цвет материала. Ничего. Даже намёка на отголосок воспоминания.       Заканчивая с жёлтым омлетом, Ким встаёт со стула и пододвигает его к столу ногой. Проходя мимо порядком озадаченного старшего, он щурится, ухмыляется и склоняется к его лицу. – Ну, зато секс хороший, – к щеке губами и с игривостью в глазах. – Стоит мучений с лентами и баллами, – и с тихими шагами из кухни.       С шуршанием одежды в спальне, Сонхва замечает, что на последних словах он развернулся в сторону дверного проёма и уже точно минуты как две смотрит в след ушедшему парню. А в голове решительным образом ничего не складывается в цветные – а они у Хонджуна могли быть только такие – плетения. Слова резонируют с синеватыми пятнами на коже.       Игривость точно фальшивит.       Но эти размышления уже в другой голове с русыми прядями волос.       Сонхва же возвращается вниманием к квадрату стола, на котором белая тарелка в крошках, а кружка с карамельными капельками по контуру. Он собирает посуду вместе с неряшливостью Кима и решает как-нибудь поискать в своей квартире фенечку с оранжевым цветом. Такой ориентир кажется более всего подходящим.       Ким собирается быстро, в спешке не особо уделяя внимание укладке и макияжу. С чего заметно расстраивается. На работе, конечно, это всё равно скорее из недостатков, чем внешних достоинств, но парень понимает, что будет выглядеть так же и на праздновании, ведь времени после работы тоже не хватит, чтобы уделить этому внимание. Поверхностно нанося косметику, он смотрит на себя в зеркало и всё больше морщит нос.       Наблюдая за парнем из прихожей, Пак думает, что так даже лучше. Хонджун всегда привлекал к себе слишком много внимания. Косметика, плюс его внешность – и результатом лишние, и иногда явно недоброжелательные, взгляды. Панкующей молодёжи много и недовольных этими тенденциями тоже достаточно. Ходить среди этого целый день и цеплять особо консервативных – Пак обдумывал разумность этого ещё в студенческие дни Кима. А Хонджун… Хонджун является по-особенному слишком. Сонхва… Сонхва переживает за это слишком. Склоняет голову к косяку, когда чувствует что-то надрывающееся в грудной клетке. Настолько сильно, что в голове появляется абсурдное, неправильное желание. Закрыть. Спрятать. Укрыть ото всех, даже если за это он его возненавидит. Пак понимает это в себе непозволительно поздно и думает, что лучше бы не приходил, лучше продолжал бы держать на расстоянии, чтобы не… – Спасибо, – почти и негромко, но Ким слышит и отрывается от зеркала, оборачиваясь назад. – За что? – За фенечку, – тихо и надрывно, понимая, что внутри уже всё разбилось и разлилось. – За то, что не за баллы.       Хонджун смотрит опять своими глазами-кометами, спадая всеми эмоциями в чернеющую бездну со звёздами. Сонхва едва ли справляется с тем, что творится в этой голове. В ней солнечный лоск, даже когда небо затянуто тканью из туч. – Пожалуйста, – с улыбкой и с лёгкой язвительностью. Он в таких моментах может быть почти невыносимым в иронии. – Я смогу тебя забрать, потому можешь оставить это до вечера, – взглядом ведёт по нескольким палеткам и тюбикам с прочей декоративной косметикой. – Спешить не придётся, наведёшь ещё на себе красоту.       В зеркале буквально счастье. Там явно мир стал красочней в разы. – И на тебе наведу, Хва, – Хонджун довольно смотрит через отражение и откладывает подводку на полку. – Всегда хотел увидеть тебя накрашенным, – щурится по-хитрому, понемногу закусывая губы. – Самому сделать макияж. Тебе бы очень подошли коралловые тени с... – С затемнением на внешних уголках глаз и с осветлением на веке? – не сдерживая лукавства, темноволосый манерно приподнимает подбородок и играет взглядом. – Знаю, малыш.       В отражении по меньшей мере растерянность. Которая плавно перекатывается в понимание, представление, и это окрашивается ещё большим изумлением и. Желанием. – Так… Так как ты красился на своих студенческих тусовках?! Да! – ещё немного и отражающее полотно точно не выдержит этой картины. Русоволосый буквально искрит предвкушением. – Я хочу! Хочу одеть тебя в стиле! Боги, тебя точно уведут, но я хочу видеть тебя таким! Долой деловой стиль с удушливыми рубашками!       Смущение. Удовольствие. Желание. Сонхва закусывает уголки губ, стараясь сильно себя не палить. Сдерживая смешки, бросает на уже полыхающую спичку «быстрее, ты опаздываешь» и прячет эмоции в прихожей. В надежде на замену найти там рассудительность.       Кима разжигает так, что и в машине он продолжает подбирать вариации верха, низа, аксессуаров и «всех-всех-всех важных деталей». Так, что Пак с непогрешимостью убеждается в том, что именно он будет второй ёлкой в эту ночь. – И если взять майку, то можно будет открыть твои ключицы и плечи… Но, конечно, – растерянно оглядывает руки у руля и постукивает пальцами по ручке дверцы, – это будет слишком. Нужно же и создать интерес «а что же там под одеждой». Ну и защитить, – прикусывает губы. – Меня. От того, что тебя украдут.       Всё ещё стараясь не отвлекаться, Сонхва мельком проходится взглядом по парню на пассажирском сидении и возвращается к дороге, заезжая на мост. Не отвлекаться и оставаться хоть немного серьёзным, когда собственное желание быть для этого парня центром предстоящей ночи уже само создаёт вариации образа в голове. И непонятно, то ли это энтузиазм Кима такой заразный, то ли просто в действительности в голове позиция хонджуноцентричности, и с этим ничего не поделать. Сонхва просто хочет знать, быть уверенным, что Хонджун смотрит и будет смотреть только на него. – Ты так уверен, что я попаду чисто в возрастную категорию, чтобы кого-то заинтересовать? – пускает наживку, чтобы всё было так, как он хочет. – А вот сейчас было пиздец обидно, Хва, – Хонджун опускает уголки губ в недовольстве и вперяется взглядом в виднеющееся вдали кирпичное здание завода. – Во-первых прошёлся по моим вкусам, подвергнув их сомнению, а во-вторых, состарил себя! – качает головой и вскидывает руками. – Спасите, божество неуверенно в своей внешности, – подпирает ладонью подбородок и вглядывается в тянущуюся белоснежность за окном.       Мост заканчивается серыми бетонными перегородками, и дорога уходит в сторону кругового съезда на проспект. – Малыш, я просто уже плохо представляю себя в кожанке, – усмехаясь и слегка проворачивая руль, Сонхва продолжает следить за чернеющей на контрасте с белым снегом дорогой. Следить за чем-то ещё не получается и удовольствие красит нотки голоса.       Хонджун озирается на старшего с принятием своего поражения в попытках понять, что происходит за занавесом этих чёрных волос. – То есть, ты уже закончил образ? – пододвигается ближе и заискивающе буравит взглядом чужие эмоции, которые так стараются скрыть. – Полцарства за кожанку! У тебя она есть?!       И это срабатывает. Напротив едва не давятся воздухом, когда смех таки заполняет бежевый салон машины. Стараясь продолжать уделять внимание управлению, Пак смеётся так просто и так ярко, что Хонджун падает в наслаждение этим мгновением, до краёв наполняя слух такими приятными звуками. – Я, конечно, помню, что с Ричардом третьим у тебя любви не возникло, но с Шекспиром так за что? – Фиг с ними. С обоими. У тебя есть эта прекрасная вещь, в которой ты будешь моим горячим Уэйдом Уокером на эту ночь?       Щёки Джуна поднимаются в ещё большей улыбке, и, смотря на это, Сонхва сам улыбается в ряд белых зубов. – Есть.       Хонджун почти что визжит морской свинкой. Такой пушистой маленькой зверушкой. – Тебе так мало для счастья нужно, Ким, – с довольной усмешкой одним уголком губ он подъезжает к автобусной остановке, на которой работающие в ночную смену уже ожидают свой транспорт. – Я буду к четырём, выходи где-то в пятнадцать минут пятого. Или в двадцать, чтобы точно не мёрзнуть. – Хорошо, – русоволосый подтягивается по сиденью ближе к Сонхва и ведёт губами по залитому белым утренним светом лицу. – Не забудь о куртке.       Реагируя на прикосновения, Пак обхватывает талию рядом и притягивает парня ближе. Мучительно медленно целует в губы, оттягивая и наслаждаясь каждым миллиметром такой приятной мягкости. Сжимая всё такое же хрупкое тело, чтобы найти тысячи причин не чувствовать ничего неправильного внутри этого последнего утра уходящего века. – Как я могу? – гладит уголок губ большим пальцем и ещё раз аккуратно касается поцелуем. Смотрит чернеющей бездной. – Я не могу оставить тебя одного, малыш. Я же твой снеговик.