Солнце в твоих руках

      Пальцы следуют по печатным на белой бумаге. С каждой строкой чёрного взгляд тёмных всё насыщенней. До основательности. Понимание и непонимание выворачивают каждую эмоцию на экран глаз, а дыхание вторит каждой точке в документе. – Хва, это было очевидно. – И тем не менее я надеялся, что он не станет этого делать.       Стоящий возле широкого окна оборачивается на ответ и ведёт короткими мазками взгляда по тёмным волосам собеседника. Лёгкий прищур и, прикасаясь губами к белому фарфору чашки, он возвращается к постепенно тускнеющим потокам света. Горечь кофе, и на линии глаз с тёмной родинкой появляется ирония в разбавлении грусти. Уён сглатывает эти эмоции липким комом. – А у него есть другая кандидатура? Другой наследник?       Сонхва опускает на стеклянную столешницу тонкое белое и смотрит на скольжения по отражающей поверхности. Чёрные буквы уже давно знакомые, а смысл становится до самого конца осознаваемым только сейчас. – Нет.       С выдохом Уён опускает голову. Подходит к синему бархатному дивану возле стола и садится напротив брата. С высоким чистым звуком соприкосновения блюдца со стеклом, он опирается локтями о колени и, так и не выравнивая спину, наблюдает за появляющимися деталями на лице Сонхва. – Ты ведь знал всё с самого начала. Школа экономики, отделение публичного права. Ты не смог бы надолго остаться в Америке и вести факультативы по своему университетскому образованию. Тебе уже больше тридцати. – Знал, – Сонхва приподнимает подбородок, слегка поворачивая голову в сторону окна. – Тогда почему? – вопрошающе хмурится и смотрит на бумаги. – Почему такая реакция? – Я не полностью осознал все помехи. – О чём ты?       Всматриваясь в постепенно загорающийся огнями город, Пак подцепляет из всего перетекание оранжевого. Того самого, несочетающегося. – О ком. О Хонджуне.       Уён в растерянности приоткрывает рот, продолжая смотреть на лицо в обрамлении чёрных прядей. – Вы до сих пор вместе? – Да, – Сонхва собирает со стола листы и усмехается. – Спасибо, что интересуешься моей жизнью. – Как впускаешь, так и интересуюсь.       Младший Пак фыркает, отклоняясь на спинку дивана, и наблюдает за спиной, склоняющейся над письменным столом возле окна.       С закрытием выдвижного ящика Сонхва беззвучными шагами по мягкому ковру возвращается к синему креслу. Оглядывает его секунду и садится в привычной манере, кладя руки на подлокотники. Всё-таки он многого не понимает. – И-и? – Уён щурится в непонимании, слегка склоняя голову набок. – Всё равно не вижу проблемы. Купи ему квартиру в Берлине и продолжай с ним то, – оглядывает старшего и поджимает губы в лёгком презрении, – то, для чего он тебе, собственно, нужен.       Мягкий ворс ковра обволакивает ноги в носках. У Сонхва норма ходить в доме в сменной обуви дала погрешность не так давно, но отчего-то контраст не так заметен и ничто не мешает. Ковёр оказывается в разы приятнее в соприкосновении и, даже несмотря на потёртости и визуальный эффект времени, он действительно стоит своей цены. Главное его преимущество в том, что он из шерсти. – Он не захочет, – медленно проводит ступнёй по сероватым ворсинкам вперёд и возвращает ноги в обычное положение. – Он с самого начала отказался встречаться в моей квартире, потому что, – губ касается улыбка, и в голове мысли продолжают: «потому что замок в ванной комнате – это ещё та подстава». Выдыхая, Сонхва говорит другое. – Такая жизнь не для него.       Часы играют с молчанием под тихий «тик-тик». Уён по правилам этой игры смотрит на брата, подводя итоги его слов, и находит в них полное несоответствие. Помеха существует и замыкается на одном и том же, а темноволосый в упор её не видит. Или не думает, что видит действительность. Не считает, что видит её правильно. – Сонхва, – слоняется ближе к названому, – зачем он тебе? Для тебя зверушек так мало? – Я к нему привык, – синий диван в поле зрения втаскивает в игры воспоминания. – И не называй его так, пожалуйста, – и теперь эмоции в них не соответствуют эмоциям из действительности.       И младший Пак видит её правильно. Но реагирует на неё как может. Не совсем верно. – А он знает о том, что отец может передать дело только тебе? Знает вообще о том, что ты должен будешь уехать? – Нет.       Парень приподнимает брови, и на губах с тёмной родинкой играет усмешка. – И что у тебя по части логики? Изначально понял, что Хонджун не из тех, кто согласится терпеливо дожидаться своего хозяина, и всё равно продолжал его трахать? Чтобы что? Чтобы привязать, а потом рвать наживую? Если не себя, то не жалко?       Сонхва с раздражением выдыхает, поднимая взгляд на младшего брата. Смотрит с привычным осуждением его повадок. И с привычным итогом понимания. – Откуда только у тебя такие слова в лексике? Мы точно росли вместе? – А у меня изначально не было на повестке жизни вхождение в высшее общество, – улыбается приторно, ответно вглядываясь в глаза напротив. – Могу себе позволить выражаться конкретно. Так какого хрена, Сонхва?       Закусывая щёки, темноволосый смотрит в чужие тёмные. Уён всегда был прямолинеен, всегда более открыт, чем он сам. Схожесть и различие где-то наполовину. Чуть менее рассудителен и более эмоционален. Понимание сходится на убеждении. И потому оно так легко промахивается. – Я не думал, что всё так затянется. – Ну да, – с иронией, – все извилины разом и отказали. Из оперы: «ничто человеческое не чуждо»? – язвительно качает головой и подтягивается за чашкой, не обращая внимание на замирание напротив. Ведь, опираясь на убеждения, он игнорирует своё правильное видение действительности.       А Сонхва вслушивается в тихий стук стрелки. Он ужасно любит эти часы ещё с детства, когда они так размеренно высчитывали секунды в небольшой гостиной загородного дома. Летом теплее, и воспоминания оттуда такие же. Потому этот тик теперь наполняет комнату, выстраивая иллюзорные отголоски понимания, которое было когда-то. Понимание следует оценивать как самое дорогое. Сонхва любит часы. И быстрое дребезжание стрелки электронного белого круга на стене кухни ему просто нравится слышать. Потому он меняет в нём батарейку. – И что теперь? – с тройным простукиванием боя Уён возвращает внимание старшего. – В томной «влюблённости» начнёшь новую войну в нашей семье, которая и от первой-то не восстановилась? – губы с родинкой искажаются деталями грусти, а затем глаза задорно искрят издёвкой. – А было бы чудно. Природа всегда берёт свое, да? За заслуги отца.       На этот блеск Пак только смотрит. Ироничность и непонимание прицельно в голову, с эхом насмешек над самим собой. Делать больнее в ответ Сонхва не умеет. Не так воспитывали. – Осторожно. Пройдёшься по причине своего рождения.       Но его научили проливать эмоции.       Глаза с прищуром. Выдох на каждый стук без понимания. И улыбка такая, за которую Сонхва ощущает укол совести. В действительности ему следовало бы промолчать. – Уже, – беззаботно и приподнимая подбородок. – Как и ты прошёлся по маме, – встаёт с дивана и смотрит в упор. – Ты её никогда не понимал. И твоё отношение к Киму это подтверждает.       Он отходит к арке дверного проёма, останавливаясь лишь на секунды. Оглядывает фигуру в кресле, чтобы до конца понять упускаемое на эмоциях. Понять так, как может. Уён, на самом деле, чувствует чуть больше, чем просто обиду и злость. Напротив всегда позволяли себе чуть меньше и эмоций и боли. Он замечает несхожести и неожиданно ощущает фальшь в слове «зверушка». Быть может, и не ирония. – Счастливого Нового года, Сонхва.       Темноволосый дёргает головой, выныривая из мыслей, и оборачивается на голос младшего. В арке он успевает увидеть, как дверное полотно закрывается за уходящим, оставляя квартире только стук. – С Новым годом, Уён.       Бумаги в столе осязаются сквозь деревянные стенки. Самый не подходящий подарок на новый год, но у отца всегда имеется своё видение. Видение, в котором желание его сына в самой своей основе считается проигрышным, и образование с местом работы, так или иначе, выверяется в соотношении с планами семьи. Которые обеспечивают более выгодное положение, престиж и, собственно, само понятие «обеспеченность». А Уён с самого детства ничего не понимает и видит в брате только слой-маску, которая безупречно скрывает всё то, к чему он тянется на самом деле. Всё это для темноволосого так не ново.       Длинные тёмные доски паркета тянутся из гостиной в спальню, и Сонхва шаг за шагом следует их узорам. Кровать всегда заправлена в педантичной манере, которую Паку привили ещё в школе-интернате. Научили относиться ко всему с педантичностью. До тошноты. С тех пор он всегда убирается очень профессионально и любит это делать с некой зависимостью. Эта постель была в кромешном беспорядке всего единожды и, на самом деле, Сонхва с самого начала Киму проигрывает. Возможно, именно поэтому так и тянет. До абсурдности. Хонджун именно такой, каким так хочет быть Сонхва. Такой, каким он не может быть в силу всех жизненных переменных.       В гардеробе спустя десять минут поисков находятся синие джинсы и та самая белая майка, о которой так грезит Хонджун. Ким всегда остаётся в предпочтениях тенденций моды прошлого десятилетия и одним своим видом заставляет темноволосого ловить флэшбэки. И это тоже тянет.       Как же это чертовски притягивает Сонхва.       В высоком зеркале взгляд изучающий. По контурам фигуры. Непонятно, как вещи могут так сильно менять и создавать видимость. Руки придерживают куртку, прощупывая мелкую шероховатость кожи, и так естественно поправляют воротник, как будто делают это ежедневно на протяжении всей сознательной жизни. Говорят, правда всегда скрывается в мелких деталях, которые не все понимают. И Сонхва хочет их чувствовать. Потому продолжает.       С Хонджуном получается ярче. Слишком, как и во сне. Непонятно, как человек может так влиять. Ловить все возможные желания и концентрировать в центре плетёного круга. И в концентрате получать много. До боли. Что Сонхва не умеет иначе.       Одиночный бой половины часа, и улица контрастно пестрит оранжевыми огнями. С улыбкой Пак оставляет «все-все-все детали» в компетенции русоволосого и, лишь забирая с комода пальто и небольшую коробку, оставляет в квартире неизменный ход времени.       Свет фонарей и фар лучами преломляется в лобовом стекле и расплывается цветовыми пятнами на запотевших участках. Машин много, будто все решили во что бы то ни стало выбраться в этот вечер на улицу. Новый год всегда стараются праздновать вне дома в шумной компании, создавая видимость особой значимости этой ночи. Будто несколько минут на стыке годов могут изменить целую жизнь. Будто этот переход ни капли не чистая формальность. Люди любят приукрашать формальность.       Прикрывая глаза на сигналы машин, темноволосый включает оставленный Кимом диск в магнитоле. Там, как всегда, что-то ужасно старое. То, что Пак точно слушал в свои двадцать. И за несовременность осуждать не выходит, ведь выбираемое Джуном как всегда слишком хорошее, чтобы действительно устареть. Пройдёт несколько десятков таких дней, как сегодняшний, машин станет в несколько раз больше, а в городах останется совсем немного места для жизни. Но что-то всё равно останется. У Сонхва есть особое заверение этого в лице парня, который так хочет быть обожаемым. 16:20 – Ты смотри… – скользит взглядом вдоль торса до ног. А на ногах и вовсе крайне обиженным взглядом. – Я чувствую комплексы, Пак Сонхва! – Большие? – лукаво. Наблюдая за мельтешением кимовских рук на уровне ног в светлых джинсах.       Выпячивая губы, Хонджун сводит колени вместе, и визуально становится ещё меньше, чем есть на самом деле. – Маленькие, – язвительно и морща нос сильнее.       Делая несколько шагов к машине, Ким останавливается напротив темноволосого и продолжает оглядывать до деталей. Но ноги всё ещё предательски беспокоят сильнее. – Почему они на тебе так хорошо сидят, а? – разводит руками полы накинутого пальто и придирчиво сверлит глазами обтянутые синей тканью бёдра. Поднимает край кожанки и выдыхает. – Они ещё и с завышенной талией… – И попу они тоже хорошо подчёркивают, да.       За эмоциями Кима всегда приятно наблюдать. И сейчас темноволосый буквально не может сдержать улыбки, когда напротив сперва бездумно приоткрывают губы, а после резко захлопывают и буквально испепеляют каштановыми. За эти эмоции нельзя не обожать. – Ты… – неверие и изумление. – Ты типа ко мне сейчас подкатил? – Без «типа», – Сонхва усмехается и обходит парня со спины, открывая дверцу машины. – Я конкретно тебя соблазняю, – подталкивает рукой под ягодицы, невзначай и намеренно задерживая ладонь чуть на дольше. Ведя по хлопку медленнее. Надавливая пальцами.       Хонджун оглядывается с ещё большим офигеванием и поспешно прячет своё мягкое место на сером сидении. – Ты слишком хорошо вживаешься в роль, Хва. У меня чувства не выдержат.       Садясь на место водителя, темноволосый подхватывает ремень безопасности. И ловит флэшбэки. Смотрит на Кима с прищуром, вкушая сладость его эмоций. И радуется, что, в отличии от того ноябрьского утра, сейчас он находится по другую сторону загона. Теперь он охотник. И чулочки, что не совсем они, он непременно вспомнит. – Какие чувства? – вскидывает брови, проворачивая ключ, и беззаботно облизывает губы. – Маленькие?       И, даже не смотря, выуживать боковой перспективой степень разжигающегося пламени. В магнитоле песня переходит от проигрыша к словам, и Хонджун склоняет голову, вглядываясь в чужие наглые глаза. – Это ты так мои комплексы решил задеть? – А разве ты комплексуешь? – с наигранным и нет удивлением. – А тебя что-то не устраивает? – не сдаваясь, парирует в ответ и ещё больше буравит взглядом.       Сонхва выдыхает улыбкой и отвечает на игру в гляделки. Зная, что он, даже если и выиграет, то всё равно проиграет. Остаётся только спускаться вниманием по фигуре, отмечая каждый сантиметр телосложения, и, улыбаясь одним уголком губ, завершать изначально проплаченный на кимовскую победу раунд. – Ты же знаешь, что я тебя обожаю. Абсолютно всё в тебе обожаю.       И Хонджун отводит глаза, в которых – Пак знает наверняка – плещется удовольствие. Ведь Киму так легко его предоставить.

***

– Я не смогу тебя нормально накрасить если ты будешь дёргаться! – Как я могу не дёргаться, когда ты мне тычешь в глаза кисточкой? – Я не тыкаю! Я делаю всё аккуратно!       Сонхва открывает один глаз, оглядывая пышущего возмущением парня, и ухмыляется. Ким почти что сидит на нём, одной рукой фиксируя голову, которая постоянно поворачивается не туда, куда надо, а пальцами другой руки держит тонкую кисточку. В магнитофоне играют неизменно любимые Джуном песни, и Паку даже нравится приобретаемый с ними подтекст момента. – Ещё раз зажмуришься, и я покажу, как на самом деле ощущается тыканье, – недовольно морщит нос и сжимает пальцы на подбородке, заставляя закрыть глаза. – Ещё немного, и ты будешь закрашивать тональником синяки на моём лице.       Темноволосый слышит сверху рычание и прикусывает губы, опасаясь возмездия за всё время, которое Хонджун уже потратил на его макияж. А это довольно продолжительное время, учитывая, что себя Ким красил не больше двадцати минут. Пак знает, что вполне заслуживает наказания. Однако вместо ожидаемого пинка куда-нибудь да чем-нибудь, он чувствует, как рука с подбородка смещается на щеку и даже как-то слишком нежно касается скул пальцами. Почти невесомо, но Сонхва ощущает, как мягкие подушечки точечно смещаются к виску. И не может не открыть глаза. – Признайся, что тебе просто нравится меня злить, – опуская руки и с усталостью из-под прикрытых ресниц. – А почему тебя так легко разозлить?       Хонджун смотрит сверху вниз, продолжая следовать прикосновениями по коже. Ведёт мизинцем по линии челюсти, слегка отклоняя голову назад. Дышит медленно. – Потому что ты дохера бесячий.       Сонхва ухмыляется, наблюдая за Кимом в профиль, пока тот тянется к столу за очередной кисточкой. Которая ещё тоньше. Возвращаясь к лицу в руках, Хонджун приподнимает одну бровь, реагируя на эмоции на этом самом лице. Резко притягивает ближе к себе и ответно расплывается в зловещей улыбке. – Дорогой, захлопни свои глазёнки ещё на несколько секунд… Быстро!       Пак довольно облизывает губы, вслушиваясь в слова песни, и с красноречивым взглядом напротив прислушивается к требованию. По линиям век следуют тонкие прикосновения, а дыхание русоволосого близко-близко, пока он сосредоточенно выверяет ровность макияжа на глазах. На время он опять отклоняется, а после возвращается с лёгкими щекочущими мазками на губах, и Сонхва послушно приоткрывает рот. Бёдра Кима упираются в его пресс, и он понимает, что наступает тот самый момент, с которого он готов начать выполнять любое указание парня. Со скользящими касаниями к щеке, Сонхва на ощупь ведёт ладонью по внутренней стороне ноги Хонджуна. – Не приставай, – явно с улыбкой.       Аккуратно накрашенные веки приподнимаются, и к тёплым коралловым оттенкам добавляется насыщенное тёмное внимание. – Почему? – прикосновения настойчивее, и они тянутся выше.       Хонджун усмехается, оглядывая результат своей работы. Который ему слишком нравится. – Забыл о моих чувствах? – кладёт руки на плечи Сонхва, вжимаясь пальцами в мышцы. – Я чувствую маленькие комплексы, и я не смогу устоять, – находя опору в руках, отодвигается назад и полностью выравнивает спину. – Не хочу портить красоту.       Маленькие руки собирают с кухонного стола косметику, и Пак поэтапно следует взглядом по всей фигуре, останавливаясь на лице Хонджуна. Русоволосый будто нарочно прячет глаза в перебирании тюбиков и в вытирании кисточек. Будто намеренно сохраняет тишину своих красноречивых каштановых. Возможно, просто растворяется в песне. А быть может просто что-то не сочетается. Эта мысль у темноволосого стала гранью навязчивости, потому как он знает и видит больше, чем парень возле стола. – Хорошо получилось? – привлекает внимание, наклоняясь чуть ниже. – Тебе нравится?       И Ким смотрит. Проговаривая все эмоции. – Ага, хорошо получилось, – усмехается и в глазах слишком. – Тридцать два года назад у твоих родителей… Конечно, нравится, – слишком. Слишком. Слишком. Сонхва понимает, что вспышки на солнце именно тогда и бывают.       Со звуком застёгивания молнии на косметичке, Хонджун сменяет ватный диск, сбрызгивая новый спреем, и возвращается к очищению кисточки. Пак склоняет голову, наблюдая за манипуляциями окольцованных пальцев, и чувствует, как все эмоции опять смещаются в центр ловца. Опять все у Хонджуна. Но в эту ночь Сонхва хочет дать тому всё, чего не было с самого начала, и чего не хватало на протяжении всего того времени, что они вместе… Это действительно не так очевидно, когда встречи, в лучшем случае, раз на неделю.       Сонхва встаёт со стула и отправляется в ванную. Он плохо помнит, как укладывал волосы когда-то. Быть может, это и не получится вспомнить, и Киму придётся провозиться ещё. Придётся опять злиться. Хотя с количеством расчёсок в ванной Пак не уверен, кто разозлится сильнее. Неужели у каждой какое-то особенное предназначение?       Заканчивая с кисточками, Хонджун ставит их в синий стакан и приводит кухонный стол в хоть какой-то порядок. Самое удобное и самое неподходящее место, чтобы кого-то красить, но освещение Ким оценил. Клацая кнопки на магнитофоне, он сменяет кассету и в перемотке прислушивается к шуму из ванной. Интерес видеть всё своими глазами никогда не идёт ему на пользу, но пробираться к Сонхва – это из желаний непреодолимых, абсурдных. Навязчивых. Настолько, что навязаться хочется до каждого миллиметра. Так чтобы видеть глазами старшего, чтобы чувствовать его улыбку на своих губах, чтобы знать всё, что он чувствует. Потому, доходя до начала кассеты, он жмёт на треугольник и в своих желаниях себе не отказывает.       В смежениях белого на стенах Хонджун подкрадывается, хотя и знает, что необходимости таиться нет. Приоткрывает белую дверь и, слегка прогибаясь в спине, всовывается в проём. Всё равно стараясь быть не настолько заметным. Но желанием горя на всю прихожую.       Чёрные пряди уже идеально уложены назад, а чёлка вытягивается брашингом ассиметрично на одну сторону лица. Взгляд в отражении чёткий, без прогалинки, а просто один отвесной обрыв. Он следит за движениями рук, а Ким прослеживает дыхание. От губ к подбородку. От линий шеи до движения кадыка. Движения, что утянуто чёрной кожаной полоской. С кольцом, упирающимся в кожу.       И собственное дыхание куда-то вниз.       Искать его Хонджун не успевает. Возвращаясь интересом к глазам, он сглатывает удар сердца. Тёмные смотрят прямо на него. Горечью кофейной гущи на ложке. Самым лучшим падением. – Жду оценки эксперта, – шум сворачивается и звук разливается низким тембром голоса старшего. – Будут коррективы?       Сонхва отворачивается от зеркала, предъявляя трёхмерное изображение. Всего. Себя. – Какие на хрен коррективы, Пак?! Ты издеваешься! Я тебя такого никуда не пущу… – закусывает губы, продолжая исследовать границы своего интереса. – Откуда вообще это? – ведёт пальцем в воздухе, очерчивая линию чокера. – А где ты берёшь свои «чулки» в сеточку? – уголки губ приподнимаются и, играя взглядом, Пак откладывает на тумбу расчёску. – Для такого всегда есть места. – То есть он не из… – открывает губы и не собирается говорить дальше. Хотя понимает, что спалился уже из исходящего. – Не из магазина аксессуаров? – боковой взгляд. Внимательный. – Смотря для чего аксессуаров, – подходит ближе, касаясь дыханием. – Ты же в такие ходишь?       Язык Кима никогда не щадит. Но жаль же его отрывать.