Солнце в твоих руках

      Первый курс щедр на перемены. Особенно, когда приезжаешь из маленького городка и из видов на жизнь имеешь только обшарпанную комнату в общежитии. И, конечно, нужна подработка, так как на само обучение ушли все родительские сбережения... Каждый вливается в новый ритм как может и теми средствами, на какие способен. Кто-то держится за то, что уже имеет, а кто-то ставит всё на новые горизонты. Ёсан всегда был с Хонджуном. А Хонджун всегда хотел большего. Искал разительное из желаний необоснованных и цепляющих крепче пирсинга в кожу. Действующих сильнее тех белых с коричневым кольцом, которые он курил дальше общественных мест. Рвущих без силы и с отдачей куда-то в голову.       Ёсан видит больше Кима. Всегда так. Но Хонджун знает больше, чем Ёсан думает. Горящий огнём чувствует температуру, которая его окружает, просто остановить пламя выше возможностей и выше причин на понимание. Ниже желания догореть до остатка. Потому что он всегда находит цепляющее.       Дымчатость помещения со световыми разливами под углами зрения создаёт у смотрящего новую форму ощущения. Иные грани, иные порывы, чтобы воссоздать в голове лучшие образы чувств.       Эпоха рейвов притупила чрезмерностью, искривив образность мышления, и заставила валиться под ударами нескольких направленностей. Легальные психотропные, запретные с сильным действием и, что печальнее, повсеместный сброс вкусов в музыке. Хонджун именно это не любит в своей современности и предпочитает выглядеть ужасно несовременно рядом со всеми. Сейчас камерность празднования спасает его морально, а незначительное количество выпитого сохраняет физически. Первое стабильное, второе – временно. С чем или под чем он будет в следующие минуты решит исключительно общечеловеческое. Привычное. – Ты что-то слишком тихий, Джун, неужели я облажался в организации?       Нависающий Ёсан заставляет русоволосого запрокинуть голову, чтобы ответить пробующим на понимание взглядом. Он вжимается в плечи и с правильной интерпретацией отделяемых от музыки слов выгибает губы в удручённой очевидности стоящих перед ним бокалов. – Меня оставила без внимания моя зазноба, и я вот мотыляюсь на дыбе в ожидании, – оценочное скольжение по сантиметрам жидкости в стекле, и Ким покачивает головой в такт убеждению и песни. – Минуток десять и буду громче. – А куда ушёл Сонхва, – садится рядом на чёрный диван и пододвигает по стеклянному столу, на его взгляд, лишний для Хонджуна конус помутнения. – Куда стащил?! У меня тут всё выверенно!       Усмешка со вскидыванием бровей, и Кан выпивает реквизированное с солью, губами подхватывая дольку лайма с окружности рюмки. – Нет, ну что за друг, – с придыханием наклоняется и отзеркаливает действия темноволосого, закидывая в рот дополнительную дольку. – Ты делаешь неправильно, перебиваешь. – А где эти установленные нормы на одну, – морщась и дёргая головой, Ким тянется за блюдцем. – У меня свои потребности. – Просто признайся, что ты не умеешь пить.       С подмигиванием и победой на лице он забирает ещё одну рюмку, разрушая всё последовательное планирование друга. Сетование рядом прерывает смена песни и перенаправляет новую порцию мрачности в свою сторону. Тёмные джуновские недовольно вперяются в колонки. – А ты признайся, почему так скудно во вкусах? – Подбиралось самое актуальное. Не переживай, о тебе я тоже подумал, – улыбается и отпивает из высокого стакана воду. – А, то есть пытка будет с вознаграждением, ну спасибо.       Ким переводит взгляд в глубину зала, где в мерцании золотых лент движения спутанные под ритм ему непонятный. Двигаться под такое разве что угловато и с резкостью. Он такое не любит. Как и тенденцию на ухудшение с бонусом полного несовпадения. И как бы Хонджун ни относился к Ёсану, совпадения с ним так же катятся по параллельным и не соприкасающимся. Выверенности не требует – просто в разность, хотя Кан даже пытается соответствовать. Зачем…       Хонджун знает. И хорошим другом себя не считает. – Ты не ответил, – Ёсан чуть склоняет голову, проводя рукой по кожаному на ногах, – почему тебя оставил парень.       Кому режет последнее слово сильнее – не ясно. Киму реакции в жжённое рядом достаточно, чтобы проецировать это на себя. И виноватым себя считать в общем-то не за что, но покалывающие внутри с этим спорят рьяно. – А хрен его, сказал, что нужно позвонить, уточнений от него не дождёшься.       Кан машет в ответ головой, продолжая смотреть куда-то вниз. А Хонджун не считает себя хорошим… Потому что слишком хорошо делает вид, что не знает о том, что за чувства вертятся в друге уже довольно продолжительное время. Гадко. Но ответить теми же он не может.       Никогда не мог. – А ты его ждёшь, – констатирует и ещё раз скользит губами по белому ободку с прозрачным внутри. – Не надоело?       Стекло в преломлении просекает гранью понимание слов и расставляет световые акценты в тональности, с которой они были выражены. Ким ведёт головой, исследуя бликующую линию огранки, и щурится ответной реакцией. Встряхнутые голоса в зале звучат несколько отдалённо, когда парень оборачивается на сказанное и обрывается предположениями на неправильность об чёткость в глазах друга. Ведь, казалось, это уже давно пройденное. – В смысле? – всё-таки оставляя расстояние для исправления, прежде чем подойдут и… – В прямом, – и убедят в отсутствии ошибки. Посмотрят куда-то вперёд, выдохнут и встанут, чтобы уйти. – Ёсан, – в попытке ухватить за руку, Хонджун подцепляет край футболки и перебирает руками дальше, заставляя остановиться, когда тепло кожи соединяется. – Зачем сейчас?       Глаза Кана так и остаются в направленности по назначению в никуда, и он по эмоциям собирает чужое прикосновение. Чужое по причине принадлежности, которую их обладатель себе приписал. Зачем – не ясно. Что из этого будет – заведомо слито. Возможно, даже для этих рук, которые цепляют, не дотрагиваясь. Которые сейчас уничтожают неуместностью. Кого для кого – вопрос без ответа, вопрос риторический. Ёсан знает, что лишний именно он. Зачем… – Друг обязан говорить правду, – он разворачивается, и руки проскальзывают по бокам под направление, всё ещё оставаясь на сантиметры под чёрным. – Ты выглядишь жалко, Хонджун.       На расстоянии вытянутых рук искажение и соприкосновение обрывается, не оставляя сантиметров для отдаления. Неизмеримо близко и в центробежность болевых импульсов. – Ты не можешь так, – злобой сквозит без предвещания порывистой бури эмоций. Вместо этого одна приглушённость, за которую темноволосый может себя ненавидеть. Но правда всегда требует жестокости, если есть направление цели, в которую она будет бить. – Но ты же можешь делать вид, что всё в порядке, – тянет по взгляду тёмным, ловя ответные удары даже без отдачи. Просто смотря в лицо дорогого человека. – Это так же больно для меня. Когда ты молчишь. – В отношениях бывает сложно, Ёсан, это естественно. В чём ты меня обвиняешь? В чём упрекаешь? Опять. – В этих отношениях иначе не бывает, Джун! И о да, твоя побитость для них – это естественно! И с каждым разом всё сильнее! Посмотри в словаре определение «отношения», ты явно путаешь понятия…       Хонджун разворачивается в сторону стола и упирается ладонями в диван. И взглядом так же не по шумной компании, а меж бликами прожектора в растворённом полумраке. Тихую злобу на правду тая в испещрённости дыма. – Ты не понимаешь, – тёмные тени усиливают смятение, – это сложнее. – Для тебя да. Для него – нет, – под внимание каштановых Ёсан даёт ответный и перенаправляет его в сторону. – Но ты же всегда знал лучше, – с насмешливостью.       В прослеживании угла направленного внимания друга обнаруживаются затемнённые мазки на золотом мерцании спадающих с потолка тонких полосок. Возле бара свет по широким плечам, по открытой шее и на чёрных волосах, обрамляющих лицо. На последнем так же играет что-то болезненное, Хонджун уже видел такие мотивы. Едва ли их первоисточник может касаться больше, чем чего-то одного, ведь Сонхва представал таким всего пару раз. Скользящий луч прожектора по глазам, и Ким, возможно, впервые согласен с Ёсаном. Он не знает лучше. Он не знает таких эмоций. – Похоже, твой хозяин не в духе.       Меж отвратительностью бита это звучит ещё хуже. Опять на повторение ёсановских чувств. И его же комплексов. Хонджун дотягивается до стекла с обжигающей жидкостью и этим выбивает последнее позволяющее быть закрытым. Ему много не нужно, когда слов на перебор. Закатывать дальше некуда. – Тогда пойду потрусь об ногу, – встаёт с дивана, отводя рукой ниспадающий серпантин. – Вдруг подобреет, – с короткой злобой в лицо друга и шагами к группке ребят на музыке.       Ёсан смотрит уходящему вслед. Он помнит подобные слова. До белеющего на костях в кулаке. Помнит сказанное в тот раз, когда Ким уехал с Сонхва в первый раз. Помнит их ссору, в исправлении которой впервые не было уверенности. На его здравое донесение до Кима расстановки ролей в этих отношениях было ответное предложение на подбор клички и громкое захлопывание двери. И дальше был страх потерять Хонджуна. Ёсан помнит все причины, по которым он никогда больше не лез в эту тему. Ограждённое личное, выставленное за дверь присутствие. Тогда он понял очерченные уровни дозволенности и доверия. Он больше не говорил ни слова. Просто старался быть рядом, как и сам Ким был рядом с ним. Друзья именно так должны делать… Понимать, что он друг, для Ёсана всё так же привычно больно.       По просьбе Хонджуна песня сменяется, а сам русоволосый переходит в центр танцевальной площадки, которая идеально просматривается с ракурса барной стойки. И в цель свою Ким попадает. От стоящего возле неё Пака эти действия не ускользают. Как и сама песня. По воле случая, именно она играла по радио в машине, когда Сонхва отвозил своего студента на свой же факультатив. В то первое утро со смятой постелью.       Ким всё-таки хреново рассчитывал количество выпитого. Даже несмотря на вычитание стопок его слишком ведёт в сторону, и, с безусловностью, качественный танец выдаёт ошибку в координации. Хотя вряд ли это замечает кто-то другой. Лампочки лопаются только у русоволосого в голове. Ёсан давно не становился таким оглушительным, попадающим в цель, которая на всё кимовское продавленное сознание. И сейчас услужливость в центре, услужливость выписывает список услуг. И собака хочет заслуженного внимания от хозяина. Руки тянутся выше, а взгляд упирается в предплечья, прежде чем просто скрыться в темноте век. Движения чётче и ноги слушаются на отлично, когда бёдра рисуют извилистую.       Покачивание тазом, отведение ноги вперёд и повторение. Повторение. На несколько раз, на количество выпитого – Киму достаточно, чтобы не думать о последствиях. Он смотрит только на одного человека и знает, что тот своё не отдаст. Джун на такую роль присвоенного давно согласился, сохранив гордость в своей квартире. Хотя раскладка от этого сменилась не сильно, а Сонхва раздражался довольно долго.       Хонджун ужасный мечтатель не в причинах наивности, а в жажде внимания. Да, он хочет быть обожаемым, хочет ходить на грани и оставаться целым. Добивается желаемого ценой разрушения, потому что именно так в планах у звёзд.       Сонхва запрокидывает голову, допивая оставшееся янтарное в широком стакане. Взглядом по распростёршейся пульсации в центре видения и с пониманием невозможности не продолжать.       Хонджун чувствует исходящие посылы и с каждым движением следует ближе к Сонхва. Ближе, чтобы не оставить сомнений, и, когда тёмные щурятся, вновь оглядывая вероятность намерений, Ким переходит на уверенный шаг. В колонках появляется что-то современное танцевальное, но Хонджуна это даже устраивает. Он подходит к темноволосому вплотную, ведя взглядом по бёдрам, прессу, груди и в световых смешениях улавливает на лице лёгкую улыбку. Поднимается к глазам быстро и в трепыхании цветных крыльев отражает улыбку ярче с безусловностью на эмоции. Сонхва рад. Есть риск сказать, что он счастлив. А Хонджун не уверен, видел ли когда-то такое в нём. Подвисая на время, он не замечает, как на пушистую ткань кофты опускаются руки, и как они нежно прощупывают спину под ней.       Трек переходит на припев, а Ким переходит на оглядывание прикосновений.       Трек достигает кульминации.       Ким забывает о центробежности в сознании и о жестоких словах. Он улыбается, ластится, покачивается в такт и подцепляет серебристое кольцо на чокере. На удивлённое округление глаз и наклон головы в попытке проверить происходящее не действительность у Хонджуна есть тысячи способов убедить. Он выбирает язык. Которым он облизывает губы и намеренно оставляет на дольше в уголке рта. И пока Сонхва следит за этими аргументами к правильности восприятия, Хонджун оттягивает полоску кожи и делает шаг назад. Руки со спины убираются, когда напротив, качнувшись, следуют и пытаются восстановить равновесие. Не давая возможности опомниться, Ким делает ещё один шаг.       И пошагово к центру танцпола.       Достигая цели, Хонджун обводит рукой вокруг шеи, вороша тёмные пряди, и поворачивается к мужчине спиной. Прижимается. Жмётся. Притягивается. Ловит свободной рукой запястье Сонхва и влечёт его к себе, заставляя обхватить поперёк живота. – А не слишком ли? – с игривостью и смешком на ухо. С противоречащим прикосновением носа к виску. – В самый раз.       Выдох у каждого одновременно, когда между телами ни сантиметра, а ритм мелодии заставляет двигаться в такт. Особо акцентное покачивание бёдрами, и Ким уже слетает с понятия выдержка, так и не набрав поинтов. На экране пиксельное гэйм овер и гаденький дьявольский смех на фоне. Вкусы Хонджуна сейчас удовлетворены на двести процентов. Он чувствует, как Сонхва ведёт по поднятой руке и, обхватывая ладонь, подталкивает его тело вперёд. Чтобы через вращение развернуть лицом к себе. – Тут нужно по-другому, – ухмыляется и отодвигает от себя. – Не так близко, иначе демоны овладеют тобой. – А как же «прижаться ближе друг к другу, чтобы защититься»?       Сонхва смеётся, слегка запрокидывая голову назад. Замирает с улыбкой и лукаво щурится. – А ты забыл, – выгибает бровь и заискивающе склоняет голову к плечу, – что главный демон – это главный герой.       Темноволосый ощутимее обхватывает руками талию, чтобы тут же проследовать к ладоням Кима и притянуть их к своей шее. Прижать теплом. До каждой стяжки дать прощупать чокер, надавливая требовательнее и, притрагиваясь мизинцами к большим пальцам Джуна, вводить их в окружность кольца. – «Я могу запугать тебя сильнее, чем любой демон», – идеально сливаясь со словами и усиливаясь в собственной подаче.       Сглатывать. Слизывать горькое. Ронять себя куда-то ниже. Конкретным соблазнением Пак не оставляет ни одного варианта на невинный флирт. Конкретно. По делу. И проталкивает пальцы к коже под кольцом без шанса на двусмысленность. С прицелом в испорченные мысли. Прямиком в ликующую услужливость. – Мне всё-таки кажется, что в этой песне нет такого подтекста, – голос в шёпот, и губы предательски сохнут. Нужно по ним языком. Только по этой причине, без сомнений, конечно же.       Сонхва на фоне красных панелей на стенах. В приглушённых тонах и с мерцанием золотых лент. Голос Винсента вещает о мраке, надвигающемся на землю, и танцующие рядом будто не видят вампира, который при всех, не стесняясь, пьёт сладкую красную… – Но я совсем не против кричать твоё имя…       Смех у этого вампира приятный. Отдавать свою кровь так же.       Пак улыбается одним уголком, опускает взгляд, а когда возвращает, то смотрит чистым весельем. Чистыми эмоциями восхищения, а не только сдавливающей похотью. – Возьмём в план.       Свое восхищение он никогда не сможет преодолеть.       Музыка прерывается какими-то словами. Что-то о том, что до наступления нового тысячелетия осталось всего несколько минут. Что всем-всем-всем нужно наполнить свои бокалы лучшей выпивкой и загадать желание. Вокруг мелькают цветовые пятна чужих нарядов, дымчатость помещения заполняется не слишком ярким светом, вырисовывая более чёткие изгибы лиц.       Сонхва видится Хонджуну с чем-то новым. С чем-то мерцающим. Вроде и с существующим ранее цветом, но теперь пестрящим значительнее, ярче. Наполняющимся пигментом до крайнего оттенка. Он опускает руки, невзначай проходясь пальцами по небольшим ладоням Кима, и отходит в сторону бара.       Золотые полоски так и манят к себе и буквально заставляют руки касаться их. Русоволосый проводит по переливающемуся дождю, пуская на кожу блики, и смотрит на загорающиеся по длине отсветы в металлическом материале. Боковым зрением Хонджун видит Ёсана с несколькими одногруппницами, но желание наладить контакт не загорается, как это золотое. Скорее тухнет синим на преломлениях. В дым. Хонджуну не хочется быть зеркалом и отражать эмоции друга. Больше от того, что и в собственной зеркальной пыли живут озвученные другом сравнения. Киму хочется быть совсем другим. Без отражения. – Вот твоё, – рука старшего протягивает широкий стакан с ещё одним янтарно-золотым, от которого по коже также льются блики.       Шум из разговоров и смеха разбавляется комментариями в микрофон. Какие-то остроумные шутки о новом поколении, годы жизни которых будут высчитываться на надгробиях проще. – А у тебя есть желание на эту «волшебную» ночь? – Хонджун ненавязчиво поправляет чёрные полоски на груди и всеми манипуляциями старается навязаться. – Ночь с солнцем.       Замирая на опоясывающей бока, русоволосый поднимает взгляд от золотого в бокале. Сонхва вниманием остаётся там. – Это как? – Чтобы солнце светило ночью, – улыбка. – Я же, вроде, говорил простыми словами. – Простыми, да, но солнце так не может, Хва. Никакое волшебство не поможет.       На этом Сонхва отвлекается от изучения стекла. Смотрит прострацией, пока Ким продолжает поправление портупеи. – Думаешь? – Уверен.       Женский голос начинает отсчёт от двенадцати. Хор голосов следуют цифрам. – Можешь дать руку? – Интригуешь, – усмехается и поднимает ладонь. – Надеюсь, это не предложение? – Нет. Это просьба.       Тонкие пальцы проводят по запястью и прощупывают пульс. Темноволосый достаёт свободной рукой из кармана кожанки прямоугольную коробку. В скольжениях к правой на запястье добавляется левая, и пальцы сцепляют тонкие звенья браслета.       Смуглой кожи возле косточки теплом касается золотое солнце.       Ким улыбается, рассматривая украшение, которое отсвечивает золотым на коже. Всё также. – Какая просьба?       «Один»!       Сонхва продолжает прощупывать пульсацию под кожей. – Останься в новом тысячелетии со мной. Несмотря ни на что.