...покамест побудем здесь

      Агеро не влюбился.       Нет, просто легче простить и привязаться к тому, кого мы сами понимаем.       Всё чаще Кун ловил себя на мысли, что его перестал раздражать характер Арье. Агниса даже в каком-то смысле прельщала инфантильная вера Уайта в себя. Его установка «я — или бог — или никто» заставляла восхищаться тем, как Арье умещал в себе убийственную самокритичность и комплекс превосходства. Сильно сближало Агеро и некроманта ещё и имморальное поведение: они оба были постыдно равнодушны к добру и злу. Их благородные голоса были заглушены неверием осмеянных обществом страстей. Ни Куна, ни Уайта не волновали судьбы людей Неяви, но не из самозабвенного эгоцентризма, а благодаря напрочь отсутствующему моральному компасу. Какая разница, поступаешь ты «справедливо», «по совести» или «как ужаснейший монстр», если такое поведение и образ мыслей позволяет выжить? В одной из книг Агнис прочитал интересное выражение: «даже ангелы по велению Господа порой идут на тёмное дело».       А вообще, Агеро было сложно. Сложно проживать каждый день подле Уайта, в душе тая и лелея надежды, признаться честно, он сам не знал на что. Тот в свою очередь, как назло, постоянно предлагал свою помощь, ввязывался в кулуарные диалоги и, парень думал об этом со смехом, самое страшное — неоднократно пытался научить Куна вязанию. Вечером садился рядом, накрывал ладонями ладони Агниса и, будто специально, опалял дыханием затылок парня. Всё под предлогом того, что таким образом будет проще всего выучить движения для превращение пряжи в одежду или обереги. Когда же прикосновений становилось слишком много, Агеро откладывал шерстяные нити и, сетуя на свою — выдуманную — неуклюжесть, уходил спать.

***

      Как-то раз ночью Агнис проснулся от того, что почувствовал лёгкое похлопывание по плечу. К своему удивлению парень различил в тусклом рассветном освещении очертания Уайта, сидящего на краю печи. Арье был закутан в тоненькое одеяло наподобие кокона и, судя по всему, попросту замёрз.       — Не против? — шепнул он.       Кун рассеянно кивнул. Прежде некромант не раз нарушал его личное пространство, садясь слишком близко или как бы невзначай касаясь руки Агеро. Однако при всём этом Уайт умудрялся сохранять чувство такта, не навязывая свою компанию или, тем более, не отвлекая парня от глубоких раздумий. Вот и тогда парни лежали рядом друг с другом тихо, стараясь держать уважительную дистанцию в пядь. В воздухе витал ставший ассоциироваться с домашним уютом запах сушёных трав, а от Арье еле заметно дурманяще пахло магнолией и нарциссом: такой аромат некромант источал только в Башне, когда мог преобразовывать своё тело при помощи Шинсу; в Неяви же кожа Уайта обычно пахла лёгким мужским мускусом. Всё вокруг казалось таким странным: разница между дрёмой и бодрствованием ощущалось совсем несущественной, реальность воспринималась необычно.       Но стоило Агеро сонно прикрыть глаза, как он почувствовал лёгкое, как крыло бабочки, прикосновение к своей щеке. Не успев толком понять, что происходит, Агнис почувствовал такое же мягкое прикосновение губ к своим губам. Осознание того, кому принадлежат обветренные уста, накатило мгновением позже, заставляя поперхнуться воздухом. Парень отстранился на несколько сантиметров, но только для того, чтобы перевести дух и в ответ порывисто прижаться к губам Уайта. Одурманенный происходящим, Агеро не обращал внимания на алогичное поведение Арье, полностью сосредоточившись на физических ощущениях. Граница меж почти невинным, ребяческим развратом и оглушающей страстью была пройдена, когда Уайт, слегка надавив на подбородок Куна, заставил его приоткрыть рот, после чего с удвоенным энтузиазмом углубляя поцелуй.       Арье издевательски медленно провёл носом по шее парня вниз, оставляя яркий засос на ключице. У Агниса вырвался сдавленный выдох, превратившийся в полноценный стон, когда парень почувствовал между ног колено Уайта, недвусмысленно давящее на пах. Пульс участился до такой степени, что заполошное биение сердца можно было услышать, наверное, в другом конце комнаты. Тут Агеро понял, что, кажется, обезумел окончательно. Приподнявшись на локтях, он обвил руками шею Арье и, потянув на себя, сменил позу, смело седлая бёдра Уайта. В голове Куна всплыли самые развращённые фантазии, жаром отдававшиеся внизу живота: вот он стоит на коленях, послушно стараясь заглотить чужой член как можно глубже, а вот его уже размашисто имеют прямо на обеденном столе, не жалея выбивая всё новые и новые стоны, визги. Не в силах терпеть собственное возбуждение, Агеро уверенно просунул руку между переплетёнными телами, с гордым удовлетворением нащупывая твёрдый половой орган Арье.       — Настолько невтерпёж, чудовище? — хриплым голосом прошептал Уайт прямо около уха Агниса, пуская тем самым волну мурашек по его телу.       — Заткнись.       Высунув кончик языка, Кун провёл мокрую дорожку вниз по торсу Арье, спускаясь с каждой секундой всё ниже и ниже. Парень не мог объяснить логикой свой порыв, ему просто хотелось. Чертовски хотелось. Агнис на пробу лизнул головку члена, прищурившись. Не получая в ответ ничего, что могло бы послужить сигналом «стоп», Кун дразняще подул на половой орган Уайта, ухмыляясь от звука ответного сдавленного стона. Воодушевившись такой своеобразной похвалой, парень постарался расслабить стенки гортани и с каждым новым поступательным движением вбирал член всё глубже в себя. Агеро почувствовал покровительственно опустившуюся руку в волосах, его несильно потянули вверх, заставляя невольно поднять слезящиеся глаза. Взгляд предательски не фокусировался, из-за чего лицо Арье казалось закрытым некой туманной дымкой. Переведя дух и стараясь не думать о том, как он сейчас выглядит, Агнис опустил голову вниз и…       …распахнул глаза. За окном всё ещё была глубокая ночь. Уайт тихо посапывал на спальной лавке, свесив вниз голую ногу. Кун смахнул со лба проступившую испарину и, борясь со всепоглощающим стыдом, откинул в сторону одеяло. Прекрасно, у него встало, как у подростка, на сновидение. Отсасывать Арье в реальной жизни в планы Агеро не входило, как, впрочем, и чувствовать это необъяснимое притяжение к Десятому Убийце.       Всё так же пребывая в состоянии возбуждения вперемешку с самобичеванием, Агнис, наскоро одевшись, вышел подумать. Это был далеко не первый раз, когда Кун уединялся только для того, чтобы часами злословить на себя, при этом жадно сберегая в груди остаток чувства — зарытый скупостью бесполезный клад. Одичалые земли будили в Агеро воспоминания о золотистой ниве на Этаже Испытаний, где он впервые встретил Баама. Ох, как же Агнис винил себя за все те красочные чувства, которые он никак не мог контролировать. Треклятые противоречия в собственных мыслях выводили из себя сильнее всего: стоило Куну в очередной раз проникнуться симпатией к Уайту, как в голове тут же всплывал образ Незаконного, борющегося с некромантом на Адском Экспрессе. Только вот Баама тут с Агеро не было — был только Арье.       Погрузившись в размышления, парень, как-то совсем незаметно для себя, вышел на ритуальную поляну — место, которое не забудется им, пожалуй, никогда. Первым, на что Кун обратил внимание, был прескверный запах. То же, что Агнис увидел, подняв глаза, будет приходит к нему в кошмарах чуть дольше, чем вечность.       — О, экзисы… — только и смог вымолвить он.       Пред парнем предстала инсталляция, созданная поистине безумным художником: переплетённые в неестественных позах люди образовывали громадное дерево, в центре которого был водружён чугунный колокол, роль язычка в котором исполнял немыслимо худой человек, покрытый иссиня-чёрными гематомами со всех сторон. Люди эти, казалось, должны были быть давным-давно мертвы, однако их безрезультатные потуги освободиться указывали на обратное. Ужас достигал своего апогея, когда приходило понимание того, что тела ничего постороннего вместе не сдерживает — нет, своими эгоистичными попытками избавиться от мук одни люди делали другим только больнее, из-за чего те хватались за конечности первых, не давая вырваться из какого-то адского принципа. Среди них были и мужчины, и женщины, и дети — все разного возраста, а также степени изувеченности: кому-то просто недоставало обеих рук, а от кого-то осталась жалкая половина головы. И всё же было у несчастных кое-что общее: их рты неестественно широко открывались, обнажая выбитые, сколотые зубы. Речь мертвецов была похожа на леденящую кровь смесь крика, плача и отчаянного смеха.       «Смерть — есть смерть; зима — зима.       Мы разбудим то, что тихо.       Тогда в Неяви будет лишь одна       Та, кого хозяйкой величает Лихо».              На каждом слове изо ртов мертвецов лилась чёрная зловонная кровь. У одного несчастного на последнем слове язык безвольным куском мяса вывалился на снег. Агнис почувствовал, что его сейчас стошнит, а потому что было сил устремился обратно на безопасную — как парню думалось — опушку.       

***

      — И где твоё «древо мертвецов»? Мы ничего такого не видим.       Хлюпающие завывания мертвецов и зловещий звон колокола всё ещё отдавались нежеланным эхом в ушах Куна. С наступлением утра он, чуть осмелев, разбудил Арье и, с большим трудом формулируя мысли, потребовал, чтобы некромант сходил с ним на ритуальную поляну, где вместе они бы придумали, что делать. Однако жуткая инсталляция исчезла с рассветом, будто её и не было вовсе. Агеро с неохотой начал подозревать, что, вероятно, это было лишь кошмарное видение во сне, как и то, что было до него.       — Потому что ты говорил несколько месяцев не с, м-мур, Марой, — встрял в разговор Баюн.       — А с кем же тогда? — в недоумении и с лёгким раздражением бросил Уайт.       — С лешачихой. Духом лесов, что был порабощён богиней смерти и превращён в её посыльного, — кот описывал нечисть так, словно та была его давней подругой. Что, впрочем, могло было быть и правдой. — Бедняжка, она ведь служит ей только из страха…       — То-то Мы удивились, что богиня за обман не разорвала Нас на части сразу… — и добавил, поймав на себе вопросительный взгляд Куна: — Что?       — Когда давно, во времена, именуемые Золотым веком, — не обращая внимания на немую перепалку парней, начал свой рассказ Баюн, — черноокая, м-мур, Мара была женой Солнцеликого Даждъбога. Они вместе мудро правили Явью, с радостью помогая людям справляться с невзгодами. Однако счастье длилось недолго: из призрачных земель явился навий хозяин, Чернобог. Влюбился он в своевольную, м-мур, Мару, а та в свою очередь полюбила его. В тайне от Даждъбога они сбежали в Неявь, а в человеческих царствах наступила разруха. Тогда в гневе Даждъбог пересёк Калинов, м-мур, мост, закатилась за горизонт его колесница, и началась битва меж Ночью и Днём. Чернобог, одержав победу, предложил врагу либо остаться в Неяви навеки и иметь шанс вернуть себе сердце Мары, но тем самым лишив людей Яви света, либо быть распятым вниз головой на древе, м-мур, Мира, бесконечно истекая солнечной кровью.       — А что же сейчас о Чернобоге ни слуху ни духу? Раз он победил, то почему не трубит об этом повсюду? — перебил рассказчика Агеро.       — А ты дослушай, м-мур, хозяин, — недовольно прошипел кот. — После победы Чернобога в Двоемирье на время воцарился покой. Но скоро из-за, м-мур, моря пришёл новый могучий враг: бог, чьи последователи заставляли людей верить в него под угрозой истязаний и вечных посмертных мук. Навий хозяин попытался вступиться за народ Яви, но героически пал в сражении с супостатом. У нас поговаривают, м-мур, что час его красы — паденья прочих час. Обезумела черноокая Мара, да принялась самоуправствовать в Неяви: поначалу затащила душеньки под предлогом вечного наслажденья, а затем как давай истязать всех, кто хоть раз помыслил о заморском боге! Было то сотни лет назад, но и с тех пор богиня смерти не прекратила лиходейничать.              — И что нам-то делать?       — Молиться, чтобы Мара успокоила свой, м-мур, вечный гнев раньше, чем оно проснулось, — загадочно протянул Баюн.       — Кто «оно»? — переспросил Кун.       — Лихо Одноглазое, дурак, — махнул хвостом кот. Но несмотря на внешнее спокойствие, в глазах бессмертного ворожея чётко можно было разглядеть трепет и ужас.