...покамест побудем здесь

      – Я не подписывался на всё это! Пошло к Захардовой матери спасение мира! Я просто хочу обратно!       Истерики, всё больше походившие на нервные срывы, чаще и чаще стали накатывать на Куна: сказалось потрясение, своей кровавостью превосходящее даже самые жестокие фантазии Агниса. Уайт в такие моменты в полной растерянности замолкал: нет, его вовсе не пугали резкие крики, некромант попросту терялся в подобных ситуациях. Утешать, произносить ободряющие речи он никогда не умел, а потому ему оставалось лишь молча соглашаться с сожителем и как бы невзначай пододвигать тому чашку горячего ромашкового чая.       О, понимал он Агниса просто прекрасно. До боли хотелось вернуться в Башню, в привычный жизненный уклад. Конечно, в какой-то момент Арье и самому начало в какой-то степени немного нравиться в Неяви, но было это до того, как над опушкой с избой повисла зловещая тень грядущих лихих дел. И, по правде говоря, он уже порядком устал от этого сухого холода, мрачной красоты и гнетущего величия. Хотелось закрыть глаза и ждать, когда начнётся день. Просто закрыть глаза и ждать, когда придёт весна.

***

      Время потекло издевательски медленно. Проходил день – а им думалось, неделя; та же, проходя, оставляла за собой месячный флёр. Взаимоотношения между Куном и Уайтом тоже будто подверглись заморозке: ближе парни не становились, но и отдалялись не сильно. Тогда Агниса стали посещать кошмары – обычные, человеческие, вызванные вовсе не сверхъестественным вмешательством, а самым обычным нервным напряжением. В свою очередь, Кун стал вести себя холоднее со всеми обитателями дома на опушке леса: бывший Убийца, разленившийся кот да навещающий своих «бар» время от времени мужик-волколак – все они удостоились немилости Агниса. Уайт повесил в изголовье импровизированной кровати Агеро на печи вязанный талисман, который, согласно увещеваниям Баюна, должен был если и не отгонять дурные сновидения, то хотя бы приманивать больше приятных; некромант слегла изменил посоветованный орнамент, вплетя в него призыв душ рождённых мёртвыми младенцев – настоящих сгустков невинности и добра. На вопросительный взгляд Куна Уайт посчитал нужным подчеркнуть, что подобный талисман он сплёл и для себя тоже.       Агнис все дни посвящал штудированию всей доставшийся уроженцам Башни от призвавших их сектантов литературе. Следующим из наиболее доступных «материалов» для пересечения Калинового моста значилась прядь девушки-навки. Из того, что Кун смог с точностью установить по книгам, он понял – искать этих диковинных существ непременно стоило у воды. Карты Неяви у сектантов по какой-то причине не было – а потому приходилось уповать на информацию о местности, полученную от вызвавшегося помочь волколака. Видимо, тот чувствовал изрядную вину за ранение Уайта – которого он почитал наравне с прочими божествами (что, впрочем, относилось и к Агнису), – а потому безропотно выполнял все указания человека и некроманта.       И вот, однажды мужик, весь запачканный в засохшей грязи, вернулся с удовлетворительными новостями. Отправиться в дорогу верхом на волколаке было очевидным выбором, недовольным которым был только Арье, ведь испытывал гремучую смесь отвращения и недоверия по отношению к самоназванному «транспортному средству». Баюн, потягиваясь на печи, вызвался поехать тоже. Собирая съедобные припасы в дорогу, Кун (доверять вопросы питания Уайту, только начавшему привыкать к подобным человеческим потребностям тела, он не собирался) с тревогой отметил то, как стремительно они заканчивались. В лучшем случае пищи хватило бы на месяц; в худшем – на пару недель.       Синяки под глазами Агеро становились всё явственнее день ото дня. Какая ирония: ведь начиналось всё с того, что именно его, Уайта, терроризировала Полуночница своими кошмарными видениями. И делала это – согласно своей собственной логике – за дело. В свою очередь, Куну приходится страдать из-за чужих поступков: опрометчивой готовности некроманта при любом удобном случае совершать манипуляции при помощи поглощённых душ. Странно, но Арье чувствовал себя как никогда уравновешенно. Обычно же самоконтроль появлялся лишь ближе к пику сил, но на сей раз эмоции всё реже и реже перечёркивали собой разумные доводы мозга. Уайт в какой-то степени был даже рад подобному расположению дел. Не из-за лицемерного желания стать «лучше» с точки зрения гниющих в земле моралистов и не из-за возможности избежать свершения новых и новых грехов. В самых пороках его всегда проблёскивало что-то великое, как белая молния в чёрных тучах, и он был прекрасен, полон поэзии даже в те минуты, когда собственное естество восставало против него. Не выучив Арье нравственности, его выучили быть правителем. Не подарив уверенности в себе, подарили убеждённость в беспомощной непобедимости. Да, Уайт не был идеалом высокой нравственности; только вот в человеке нужно видеть человека – с душой, испещрённой пороками и страдающей от них. Ведь что есть отличие меж людьми, как ни самые разнообразные и отвратительные пороки?       Как нельзя кстати начала вспоминаться психологическая ересь, услышанная Уайтом когда-то в подростковом возрасте от Альбеды: «Ты собой восторгаешься, но при этом и презираешь себя. Это всё, за что тебе остаётся остаться. Ты боишься измениться и потерять то, что делает тебя особенным. Твоя гордыня не делает тебя лучше других, а только мешает жить». Как странно, она говорила, что Уайт – эгоист. Но разве же это эгоизм? Эгоизму ведь совсем не свойственны страдания, обвинения себя в неполноценности, он рад себе, доволен собою.       Разве Арье, лично уложивший столько голов на плаху, – эгоист?       А, может, просто…       Неудачник?

***

      Три дня всем, что окружало путешественников, был густой зимний лес. Припорошенные снегом ветви то и дело хлестали людей по рукам, лицу, когда на скорости волколак делал резкий манёвр вбок, чтобы избежать столкновения с препятствием посерьёзнее: упавшим деревом, дожёвывающим останки какого-то неудачника лося, от жестокого голода переключившегося на мясо. На ночёвках Уайт с неизменной брезгливостью отодвигался как можно дальше от волколака, потому что «псиной разит». Агнису вдруг подумалось, что темперамент свой Арье унимает только рядом с ним. На рассвете четвёртого дня, когда Уайт начинал пуще прежнего сомневаться в навигаторских способностях Куна, пейзаж принялся неуклонно меняться. Сугробы становились всё ниже и – спустя версту – вовсе превратились в неясное месиво из грязи и того, что раньше звалось снегом. Воздух неожиданно теплел и наполнялся влагой; мех на дублёнках слипался в мокрые комья и отвратительно путался – как и волосы Куна, начавшие пушиться от непривычной атмосферы. Уайту повезло больше, и длинные локоны платины всё так же тяжело лежали на плечах. Вскоре хвойные деревья сменились склонёнными плакучими ивами с пожухлыми листьями, а ещё через несколько длинных прыжков волколака путники упёрлись в крутой берег заболоченного озера, противоположный край которого прятался в пепельно-зелёной дымке.       – Похоже, мы наконец пришли… – со смесью облегчения и ставшей уже привычной тревоги выдохнул Арье.       Подул лёгкий ветерок, но поверхность озера не шелохнулась – неудивительно, что такая стоячая вода покрылась цветущей ряской. Вокруг царила глухая тишь. Не пели птицы – даже плотоядные вороны не каркали. Не шуршали животные в кустах. Нигде не было ни следов, ни шорохов. Всё это даровало ложное ощущение безопасности после более… оживлённого леса.       – Как-то слишком здесь подозрительно тихо, а? – скептично изогнул бровь Агнис.       – Так, м-мур, и должно быть, хозяин, – уверенно промурлыкал Баюн. – Навки не любят обнаруживать себя раньше времени.       На безлюдном, поросшем царапающейся осокой берегу путниками была найдена брошенная кем-то деревянная лодка с парой вёсел, жадно оплетённых растением, схожим с вьюном. В хлипком судёнышке с трудом помещались два человека, не считая кота. Варианта лучше нигде не наблюдалось, а тратить свои силы на постройку нового казалось ещё более неразумным – поэтому, недолго посовещавшись, Кун и Уайт приняли решение воспользоваться тем, что так услужливо было подброшено им судьбой. Дно лодки совсем износилось за несчётное количество времени, а потому то и дело сквозь промасленные доски внутрь попадала вода – на что Баюн каждый раз недовольно шипел, как самый настоящий кот.       Уключины, в которых упирались подгнившие вёсла, жалобно скрипели, нарушая всеобщее забвение; впрочем, волны от гребли унимались через жалкое мгновение после того, как были подняты. Картина изменилась лишь спустя четверть часа. Вокруг лодки, со всех сторон, то и дело на поверхности воды появлялись круги – будто что-то касалось поверхности воды с другой стороны. Везде, где появлялись эти круги, зелёная ряска уходила под воду – как если бы что-то с ожесточением дёргало нежные стебли вниз.       – Гой, добрый молодец…       Уайт порывисто обернулся в сторону сладкого женского голоса. На пассажиров лодки, обворожительно улыбаясь, из-под завесы некогда рыжих волос глядела полностью (насколько можно было судить по проглядывающим в мутной воде частям тела) обнажённая девушка, кожа которой отливала мертвенной синевой.

***

      Аккурат перед тем, как Кун и Уайт отправились в поход к озеру, Баюн сподобился наконец объяснить им подробнее о сущностях навок. Оказалось, что эти лесные, озёрные и болотные духи обрели своё естество из-за несчастного случая. Все они – совсем юные девушки или даже дети. Каждого из них погубил самый дорогой им человек: причём не всегда буквально совершив убийство. Многие девы становились навками, утопившись в болоте по собственной воле, невыносимо страдая от неразделённой любви.       А любовь, как известно, – корень самой жаркой ненависти.