Глава пятнадцатая
20 июля 2022 г., 20:20
Гермиона
Гермиона дрожит, словно крики, обрушивающиеся на неё, материальны. Она разом обмякла, пошатывается, но что-то будто бы встало на место и закрыло дыру в груди. Если сосредоточиться на этом ощущении, а не на том, что сейчас произошло, что она сейчас сделала, она сможет продержаться достаточно долго, чтобы понять, что происходит сейчас. Раздираемая на части, Гермиона боится, что скоро порвётся окончательно, оставив после себя только рваные лоскуты. Она уже потеряла многое. Своё достоинство. Свою гордость. Свои принципы. Свои трусы. И, несмотря на очередную паническую атаку, подступающую к горлу, несмотря на всё на свете, она чувствует себя уютно, безопасно и целостно. Она не чувствовала себя так с тех пор, как Беллатриса Лестрейндж прижала её к полу гостиной. В момент, который с болезненной иронией подчёркивает последние несколько минут её жизни, она засовывает разорванные трусы в карман и бросается бежать. Пересекает коридор под трибунами и выходит на поле. Её встречает хаос. Падма рыдает. Джастин изо всех сил пытается её удержать. Джордж сидит, уставившись туда, где должна быть его левая рука. Невилл мечется между ними, его правый глаз почти полностью заплыл. А Рон стоит посреди всего этого сумасшествия, выглядя потерянным и устремив взгляд на траву. Когда он поднимает глаза на Гермиону, та вздрагивает. Он не должен знать, что она только что сделала, где была, когда её не было здесь с ними. Но кажется, будто всё знает. Невозможно заставить себя проанализировать свой эгоизм в попытке отвлечься, в погоне за чем-то вроде удовольствия, наслаждения в такое тяжёлое время. Потому что если она сделает это, то и правда развалится на части. Мёртвая Парвати лежит возле кричащей Падмы, задействовавшей все свои заглушающие чары до последней капли. Это выкачивает воздух из лёгких Гермионы. Она замирает. Парвати умерла, пока Гермиона искала утешения у презренного угрюмого Драко Малфоя. Теперь она вся покрыта коркой и пятнами грязи, а между ног у неё липко, и она с отвращением понимает, что это из-за неё самой, потому что Малфой — ни один из них — не кончил. По полю проносится порыв ветра: освежает, помогает сфокусироваться. Гермиона приближается к Парвати. Она не целительница. Её осмотр ничего не даст, особенно сейчас. Она и раньше делала всё, что могла, но сложно было не обращать внимания на то, как пурпурные ветви проклятия разносятся по венам на горле Парвати. Достаточно одного взгляда, чтобы увидеть, как они разрослись, словно речные притоки вышли из берегов и затопили её изнутри. Она вся в крови. Может быть, даже утонула в ней. Гермиона не может смотреть. Падма не перестаёт кричать. — Нам нужно… что-то сделать? — Невилл трогает Гермиону за плечо. Она призывает бисерную сумку, лезет внутрь и находит фланелевую рубашку Гарри, быстрым заклинанием превращая ту в одеяло и накрывая вздувшееся тело Парвати. Падма падает рядом с одеялом, суетящийся рядом Джастин всё ещё пытается оказать любую скудную поддержку, какую только может. Гермиона, однако, обнаруживает, что ей больше нечего предложить. Горе, смерть и война утомили её. Они уже проиграли и до сих пор умирают. Она опускается на землю и не может не задаться вопросом: не единственное ли, что удерживает её грудь от окончательного разрыва, — это ощущение жара за рёбрами, которое гудит, словно нить.Драко
Сначала он не двигается, продолжая лежать ничком на твёрдом полу. Когда-то он был гордым человеком. Какую бы гордость он ни испытывал раньше, она просочилась сквозь прилипший к коже влажный пот и испарилась в душном помещении вокруг. Драко знает, что должен выяснить причину криков, но весь этот день, весь стресс, облегчение и ужасное, ужасное ощущение улучшения, которого он, безусловно, не заслуживает ни в малейшей степени, пригвождают его к полу, заставляя сосредоточиться на дыхании, как будто от этого зависит жизнь. Он двигается только тогда, когда крики наконец стихают. Установившийся в груди покой превратился из чего-то, вызывающего панику, в просто нервирующее. Драко так привык к боли, к пустоте, что новоявленное чувство нити внутри, связывающей все его разрозненные части воедино, свернувшейся и заполнившей пробелы, заставляет его ещё сильнее осознавать время, которое он провёл с болью. А теперь, когда нить внезапно оказалась у него в груди, её больше нет… рядом. Это дезориентирует. Теперь связь удовлетворена. По крайней мере, удовлетворена достаточно. По позвоночнику толчком пробегает ничем не оправданная паника. С невозможностью видеть нить появляется ощущение, что у него отобрали доказательство, но всё более реально, чем когда-либо. Для них обоих. Гермиона должна это знать. Он замечает отброшенную книгу, ради которой рисковал жизнью — удар под дых, — ради которой убил. Он хватает её, прежде чем выйти из комнаты, и кладёт в карман. В общем-то, это всё, что у него осталось. В коридоре он понимает, что без нити не получится просто следовать за ней, чтобы найти её. Стало не так удобно, но всё же исчезла и боль, которую рождало расстояние. Совершенно нежелательным образом он скучает по уверенности, которую это ему дарило. Он больше не знает, как её найти. Драко следует за тревожной тишиной, как будто она осязаема, как будто он может её ощутить, однако выбор невелик, поскольку вряд ли кто-то покинул поле для квиддича. Это всё равно что обнаружить статуи, человеческий Стоунхендж посреди спортивной арены. Неприлично живописно. На раскладушке лежит Джордж Уизли, рядом с ним, на траве, сидит Рон, склонив голову и опустив её на край кровати. Рядом неподвижно стоят вместе Долгопупс и Финч-Флетчли. Джастин смотрит вниз на Рона с Джорджем, а Невилл, с огромным синяком, закрывающим один глаз, глядит в другую сторону на… Тело. То, что должно быть телом, накрытым одеялом. Одна из близняшек (Драко не может сказать, кто именно) рыдает над ним. Чуть поодаль на траве сидит Гермиона, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Она наклоняется вперёд, упираясь подбородком в колени, и смотрит вперёд. Похоже, никто не заметил появления Драко. Он вспоминает, что подслушал в поместье. Судя по всему, их легко поймали, и, хотя они сбежали, это определённо не похоже на побег без потерь. Куда идти, что делать — Драко не знает. Он не собирается приближаться к Уизли по очевидным причинам. Невилл и Джастин… не его друзья. Или кто-то, с кем он хочет оказаться рядом прямо сейчас. Ещё есть Патил… та, которая выжила. У него не найдётся утешения, которого она заслуживает. Её горе такое громкое, такое ужасное, за ним тяжело наблюдать. Эгоистично, но он не хочет в этом участвовать. Даже если бы и хотел помочь, то сомневается, что кто-то здесь что-то от него хочет. Они всё равно ждут худшего, так зачем пытаться это опровергнуть? А ещё есть сидящая в одиночестве Гермиона. Несколько минут назад они… ну, они… он… она… нет. В мире зла, бесчисленного, неизбывного зла, она — наименьшее. Едва ли её можно поставить в ряд хоть с чем-то из этих зол. На самом деле, она может и вовсе им не быть, если он позволит себе думать подобным образом. Он пересекает поле. Если кто-то удивляется при виде него или оказывается шокирован его внезапным возвращением, они позволяют горю проглотить беспокойство и ничего не говорят. Драко останавливается перед Гермионой, ожидая, когда она поднимет глаза. Она не реагирует. Её глаза по-прежнему остаются прикованными к противоположному концу поля. Всё лицо мокрое от слёз. Тихих, но, как и она сама, настойчивых. Из носа текут сопли. Мерзость. Удивительно, но омерзения он не испытывает. Поэтому он вздыхает, опускаясь на траву напротив неё, запускает таймер на своей палочке и кладёт её между ними. Грейнджер поднимает глаза, когда он произносит заклинание, и это первый настоящий проблеск сознания с момента, как он подошёл. — Десять минут, — говорит он, — потом нам нужно поговорить.***
Когда десять минут истекают, Драко ждёт, что Гермиона так и останется в полуоцепенении. Но этого не происходит, что в некотором роде чудо — как всё в её позе меняется. Она расправляет плечи, стискивает зубы, вытирает слёзы и встаёт, стряхивая траву с джинсов. Драко остаётся сидеть, почти не двигаясь. Гермиона делает глубокий вдох, оглядываясь по сторонам. Затем снова смотрит на него с невероятно серьёзным выражением лица. — Мы можем поговорить о том, что будет дальше… Что нам делать с… — Её рот дёргается, и ей приходится сглотнуть, чтобы собраться с мыслями. — Парвати. Как нам подготовиться к отъезду. Куда мы отправимся. — Она замолкает, вздымая и опуская грудь в новом вдохе. — Мы не будем говорить о… Том, что у них был секс. У них был секс. Секс. Вроде. Не самый хороший секс. Учитывая, что ни один из них, ну, ничего из него не извлёк. По крайней мере, он точно. И хотя для него не является секретом, что девушки в этом плане хитрее, он сомневается, что она кончила, раз уж он этого не сделал. Драко знает, как она звучит, когда кончает, и не слышал ни одного из тех хриплых приглушённых звуков, которые до сих пор преследуют его. К тому же было что-то ещё, что творилось с нитью, узами и… Это был секс, но только в самых общих чертах. И всё же. У него был секс с Гермионой Грейнджер. С… чёрт. Это было ужасно. Чудесно и ужасно. Это каким-то образом залатало дыру в его груди, но не решило ни одной из проблем. Ничего не решило. Отвлекающий манёвр и не более того. Гермиона закатывает рукава до самых локтей, словно она — воплощение решимости. Если не считать момента совершенно нервирующего зрительного контакта, в котором она произнесла своё заявление о том, что они не будут говорить о сексе, Грейнджер не смотрит на него. Ему нужно, чтобы она на него взглянула. Чтобы помогла ему понять, что, чёрт возьми, происходит. Сам он уже ни в чём не уверен, да ещё и наполовину возбуждён, а это совершенно неуместно. Его глаза почти на уровне её задницы, и всё, о чём он способен думать, — какой тёплой она была, когда он вошёл. Мерлин. Нужно взять себя в руки. Драко хватает свою палочку, встаёт и шагает мимо Гермионы. Поворачивается. — Ты идёшь? Она ещё не идёт. Ему хочется, чтобы она пошла. Хочется принудить её. Мерлин, возьми же себя в руки. Грейнджер закрывает глаза и хрипло выдыхает. Она пересекается взглядом с Драко, вновь открыв глаза, еле заметно кивает и будто бы возвращает себе уверенность. — Я… Да. Иду.Гермиона
Препираться с Джастином и Невиллом — легче всего. Они выглядят почти такими же хрупкими, как чувствует себя сама Гермиона и позволяют ей взять всё под контроль. Она отводит их в палатку, где строго-настрого приказывает Джастину следить за Невиллом, если вдруг у него появятся любые признаки ухудшения состояния глаза или сотрясения мозга. Рон — совсем другая история; его беспокойство о Джордже превратилось во что-то навязчиво-одержимое. Джордж же, наоборот, пришёл в сознание, вот только это не обязательно хорошо. Потому что ему тоже больно. Очень, очень больно. И он продолжает искать конечность, которой больше нет. Пускай в сознании, Джордж всё ещё не полностью с ними; Гермиона даёт ему их последнюю дозу обезболивающего зелья, от которого отказался Невилл, и надеется, что это поможет ему уснуть. Она сомневается в опасностях, связанных с оглушением раненого человека, даже если это означает для него передышку от боли и стресса. Страх мешает ей попробовать — нельзя рисковать безопасностью Джорджа, хоть это и может помочь ему преодолеть боль. К своему стыду, Гермиона мало что может сделать для Падмы. Она предлагает стакан воды и плед, но в остальном оставляет девушку наедине с собственной болью. Гермиона не знает, как ускорить скорбь, и знает, что не должна этого делать. Таймер её волшебной палочки эффективен, но не для всех. Драко, как призрак, маячит позади, следуя за её попытками выстроить план из хаоса. Он говорит очень мало, в общем-то, вообще ничего, но его присутствие — это своего рода щит от ужасной суровой реальности, обрушившейся на них. Парвати мертва. Падма потеряла сестру-близняшку. Джордж искалечен. Невилл ранен. И впервые Гермиона на самом деле осознаёт, о чём Драко так или иначе твердит вот уже месяц. Они действительно проиграли. Это больше не сражение на войне. В лучшем случае они повстанцы, несогласные с новым режимом. Волдеморт победил; всё изменилось. Им тоже придётся вести себя иначе. В мгновение ока эта ужасная мысль проносится в её сознании и исчезает: Может быть, пришло время сдаться и бежать. Далеко. Если война уже проиграна, почему они всё ещё сражаются и умирают? Почему умерла Парвати? Ради чего? Информация? Кажется, это того не стоит — смотреть, как Падма свернулась калачиком на земле рядом с трупом. Кажется, это совсем того не стоит. — Нам нужно уходить, — произносит Рон, наконец-то отрываясь от Джорджа. Его лицо покраснело, глаза опухли от слёз. Каждый из них слишком взвинчен, чтобы сделать что-то продуктивное, добиться хоть чего-то в войне, которую они уже проиграли. — Я знаю, Рон. И мы уйдём. — Скоро. Сейчас. — Прекрати. — Гермиона. Мы должны уйти. — Послушай себя, Рональд. Джорджу нужен отдых. Как и Невиллу. — Она понижает голос, глубоко и пугающе. Рон сводит её с ума. — Падме нужно время. — У нас нет времени, — шипит Рон. Внезапно она осознаёт, что они стоят рядом с палаткой, шёпотом крича друг на друга, потому что никто не должен слышать эту ссору, а Драко нависает прямо над ней. Она почти чувствует его растущее волнение из-за Рона, похожее на то, что чувствует сама. — Посмотри на нас, Рональд. Мы не в том положении, чтобы собирать вещи и уходить. Даже если бы у нас был план, мы… не в лучшей форме. Джордж на раскладушке неподалёку хрипит: — Говори за себя, Миона, я в порядке. — Ошеломляющая тишина втягивает в себя следующую за этим паузу. — Поняла? Всё в порядке? Потому что у меня… ничего не осталось. Он хохочет, и это одна из худших вещей, которые она когда-либо слышала, вымученное веселье переходит в звук, похожий на рыдание. Она чувствует ладонь Драко на своей спине, прямо между лопатками, и это помогает ей сохранять вертикальное положение. В порыве эгоизма она принимает поддержку без протеста. По крайней мере, Рон, судя по всему, ничего не замечает, стоя напротив них. Она берёт себя в руки. — У тебя не хватает целой конечности, Джордж Уизли. Я не позволю тебе трансгрессировать, пока не пройдёт по крайней мере двенадцать часов, чтобы крововосполнители разошлись по организму. — Она снова переключает внимание на Рона. — Мы использовали на нём последние из наших крововосполняющих и болеутоляющих зелий. Я не собираюсь тратить их впустую, трансгрессируя слишком рано. Рот Рона смягчается, румянец высвечивает веснушки. Уши у него почти такие же красные, как и волосы. — Я знаю, но здесь небезопасно. — Нам нигде не безопасно. Гермиона думает, что сама произносит эти слова, потому что именно о них и думала, но голос доносится из-за её спины, проплывает мимо уха и выражает совершенно солидарные чувства. Она откашливается, игнорируя такой пугающий симбиоз. Наверняка простое совпадение. — Джордж был бледным, как привидение, когда добрался сюда. Плюс, у Невилла почти наверняка сотрясение мозга, и мы должны избегать любого ненужного межпространственного сжатия, если уж на то пошло. Рон выглядит так, словно обдумывает аргументы против, но оставляет их при себе. В конечном счёте, здесь нет правильных, хороших или идеальных ответов. Они оба это знают. — Утром, — говорит Гермиона, понизив голос до полушёпота-полукрика, — мы… мы… похороним Парвати. А потом уйдём. — Я хочу послать патронус родителям, — звучит голос Драко позади неё. Гермиона напрягается: сейчас не время. Рон открывает рот, наверное, чтобы сказать какую-нибудь гадость, но Драко перебивает его: — Неужели вам всё равно, где я был сегодня? Ваша маленькая кампания по сбору информации довольно эффектно провалилась, а я много всего узнал. — Чушь собачья. — Лицо Рона искажается в хмурой гримасе. Гермиона слышит терпеливый вздох за спиной. Небольшой дрожи достаточно, чтобы понять, что Драко, возможно, от отчаяния, приложил усилия, чтобы получить желаемое. Однако такая сдержанность как будто только сильнее раздражает Рона, чем откровенная нервозность. Может быть, Драко уже догадался. — Мне ведь нужно заслужить тут хоть немного доверия? Сегодня я наткнулся на ценную информацию. И я поделюсь ей. Особенно раз уж застрял здесь. Но я хочу, чтобы взамен вы послали патронус моим родителям. Рон снова открывает рот, и Гермиона резко мотает головой: сейчас всё ещё не время. — Мы обсудим это позже, — говорит она, выбирая некий компромисс. — Сейчас не… По-видимому, всё-таки подходящее время. Серебряная рысь выскакивает на квиддичное поле. На мгновение Гермиона забывает дышать. Не может пошевелиться. Не моргает. Её собственное тело вдруг становится простой оболочкой, которое никак не отождествляется с разумом: Гермиона словно полностью отстраняется ото всего, смотрит под совершенно нереальным, абсурдным углом на стоящий перед ней патронус Кинглси Бруствера. — Гермиона. — Раздаётся голос Кингсли, и это самая обнадёживающая вещь, которую она слышала за последнее время. Из её горла вырывается странный звук: то ли вздох облегчения, то ли сдавленный выдох, то ли всхлип. Патронус продолжает: — Я надеюсь, что это послание найдёт тебя в добром здравии даже в такие тёмные времена. Мы начали перегруппировку. Ко мне присоединились другие. Однако… мы проиграли. У нас нет ресурсов, чтобы продолжать, но мы нашли выход. Отправимся во Францию… Гермиона отшатывается назад. Ещё одна рысь врывается на поле, на этот раз останавливаясь перед Роном. — Рон, я надеюсь, что это послание найдёт тебя в добром здравии даже в такие тёмные времена… Гермиона едва может дышать, лёгкие взяты в плен бешено колотящимся сердцем, бьющимся так сильно, что в груди не осталось места ни для чего другого, даже для воспоминаний о серебряной нити. Она забыла, что такое настоящая надежда. — …мы согласуем детали через патронуса, как только узнаем больше о тех, кто остался с нами… Ещё один патронус мчится через поле для квиддича, отвлекая внимание Гермионы от того, что находится перед ней, и от того, что повторяет послание для Рона. Он прыгает прямо в палатку, где лежит Джордж. Раздаётся голос Кингсли. Это выглядит, как организованный план, и кто-то ведь ответственен за него. Затем появляется ещё один патронус. И ещё. У Гермионы голова идёт кругом от того, сколько раз Кингсли должен был использовать заклинание, сколько раз он повторил одно и то же сообщение. Эта мысль успокаивает, но заставляет задуматься. Сколько патронусов он наколдовал? Наблюдая за тем, как каждый из них находит своего получателя — один ныряет в палатку Невилла, другой подбегает к Падме, — она снова спрашивает себя, сколько из них не достигли своего назначения, поскольку больше не существовало человека, которого можно было бы найти. Она задаётся вопросом, бродит ли где-нибудь рысь, пытающаяся отыскать Парвати. Кингсли опоздал на день, чтобы спасти её. Во многих отношениях надежда похожа на разбитое сердце.Драко
Оставшись в одиночестве в палатке той ночью, Драко достаёт книгу. Грейнджер даже не прочитала её, едва ли признала. Она должна была стать… ответом. Чем-то. Он одержим книгой и прекрасно это осознаёт. Он немного одержим и Гермионой, что ужасно, обескураживающе, и столько дерьма происходит вокруг, что у Драко едва хватает секунды, чтобы вздохнуть, не говоря уже о том, чтобы понять, что, чёрт возьми, творится у него в груди, в голове — со всей этой магией. Гермионе нужно прочитать книгу. Нужно увидеть полную историю, и тогда, может быть, она поймёт достаточно, чтобы перестать всё время всё усложнять. Но она не приходит спать. Драко слышит, что она занята. Накладывает чары, чтобы уменьшить, упаковать и упорядочить все их пожитки. Проверяет, как там Джордж. Проверяет, как там Долгопупс. Проверяет, как там Падма. Проверяет, как там чёртов Финч-Флетчли, с которым всё лучше некуда. Драко есть, куда лучше, так что он почти уверен, что она его избегает. Когда Гермиона, наконец, входит в палатку, наложенные заранее оповещающие чары выполняют двойную обязанность: сообщают Драко, что уже почти три часа ночи, и предупреждают Грейнджер о том, что он всё ещё не спит. Ждёт. Он видит, как на её лице появляется вопрос. Она приоткрывает рот, затем закрывает его, перебегая глазами с книги у него на коленях на собственную пустующую постель. Ясно как день, что она думала прокрасться внутрь и лечь спать, планируя остаться незамеченной. Драко не уверен, что может говорить. Лицо пылает, зубы стиснуты, удерживая раздражение внутри. Он отчаянно пытается разобраться во всём, чтобы перестать чувствовать себя потерявшимся в этом хаосе, но, похоже, не может заставить свой рот работать. Не может формулировать слова. Едва может думать о них. Он протягивает книгу. Это очень важно. Он должен сделать это. — Широко распространено мнение — в моей семье, по крайней мере, а там понимай как хочешь, — что это был сборник рассказов, на основе которого бард Бидль создал свой собственный в пятнадцатом веке. История и литература, устные и письменные традиции — обо всём этом моя семья заботилась и именно этим занималась многие поколения. Он делает паузу. Вдыхает. Гермиона наблюдает за ним широко раскрытыми, жадными до знаний глазами. Она медленно тянется к книге. — Обложка датируется шестнадцатым веком, восстановлена и переименована после того, как бард опубликовал свой почти идентичный сборник. Содержание, однако, относится к одиннадцатому веку, вскоре после того, как Малфои бежали из Франции. Первые четыре истории одинаковы. Страница восемьдесят семь — начинай отсюда. «Сказка о трёх влюблённых». Гермиона моргает, но не двигается. Требуется огромное самообладание, чтобы не огрызнуться на неё. — Просто… прочти это, Гермиона. Просто прочти. Механически, как будто вместо суставов у него винтики и шестерёнки, которые нужно смазать, Драко ложится. Он заставляет себя отключиться, чтобы ожидание её возвращения не стало ещё более абсурдным. Потому что он отчаянно хочет посмотреть, как она читает, наблюдать за ней, когда она начнёт понимать. Потому что он хочет протянуть руку и прикоснуться к ней. Он лежит на спине, уставившись в тусклый потолок, вперив взгляд в холстину палатки, пытаясь одновременно сосредоточиться и отчаянно игнорировать негаснущий люмос следующие пятнадцать минут.
