Глава двадцать шестая
24 августа 2022 г., 21:24
Падма
По всей видимости, её собираются судить. Она узнаёт об этом в тот момент, когда оказывается в зале суда. В министерстве. Через несколько минут после того, как её вытащили из подземелья. У неё даже не успели сойти розовые отметины на предплечьях, за которые Джордж пытался удержать девушку. Её протащили вверх по каменной лестнице: теперь появятся синяки на ногах. В следующую секунду вместе с ней трансгрессировали без предупреждения, провели по коридору, усадили в металлическое кресло, подозрительно похожее на клетку, и левитировали в зал суда, перед Визенгамотом в полном составе. Падма плохо ориентируется, обретя наконец возможность хоть что-то видеть после бесчисленного количества времени, проведённого в почти полной темноте, и единственное, на чём получается сосредоточиться, — это мантия сливового цвета напротив. Целая стена людей, окрашенная в нечто среднее между фиолетовым и лиловым. Красиво. Она всегда считала, что подобный выбор цвета аляпист, возможно, излишне причудлив для судебного и законодательного органа. Но что такое волшебники, если не причуды? Все они выглядят такими чистыми. Падма чувствует себя грязной. Должно быть, от неё воняет, потому что она замечает, как один из мужчин, которые притащили её сюда, накладывает несколько заклинаний, чтобы заглушить запах. Даже её кресло чистое. И решётки вокруг. Всё блестит, сияющее и новенькое, а она с головы до ног покрыта затхлой грязью и дрожит. Падма отводит взгляд от сливовых мантий и обнаруживает нечто иное, нечто гораздо более ужасное, на что стоит обратить внимание. Она никогда раньше не видела Того-кого-нельзя-называть вживую. Если честно, она планировала провести всю оставшуюся жизнь, так и не удостоившись этой выдающейся чести. Лично он в разы страшнее, чем представлялось ей даже в самых отвратительных кошмарах. Противоестественно бледный, так что даже кажется почти прозрачным, с голубоватыми венами, паутиной проступающими под кожей, и красными прищуренными глазами. Он уже давно не похож на человека — только на монстра. Он восседает перед Визенгамотом почти лениво. Конечно, в его позе видны сила и авторитет, но отчасти они исходят от некоторой атмосферы скуки. Как будто он проводит в праздности дни напролёт, и суд, который они собрали ради неё, — не что иное, как обычная неприятность, будничная задача, с которой он должен как можно быстрее разделаться. Падма засовывает руки под бёдра, чтобы те не дрожали. Она умрёт. Вот ради чего всё затевается. Невилл так и не вернулся после того, как его забрали. Можно только предположить, что в неизвестности будущего есть некое ощущение постоянства. Если попытаться найти здесь ещё и что-то утешительное, то, возможно, ей больше не придётся жить без Парвати. Падме требуется весь её самоконтроль и немалая часть крайне посредственных навыков окклюменции, чтобы не расклеиться при одной мысли об имени Парвати. Поэтому она заставляет себя смотреть на Того-кого-нельзя-называть, когда он встаёт, обращаясь к присутствующим. И тут же шквал щелчков колдоаппаратов прокатывается по комнате, как грохочущий прилив. Падма почти ничего из-за них не слышит. И из-за претенциозности тоже. Раболепия. Вздохов. Восхитительная, ужасная пропаганда, сотканная в прекрасный гобелен, разворачивается прямо перед ней. Порочное проявление умелого, смертоносного произведения искусства. — …своенравный чистокровный ребёнок, на которого повлияли годы, проведённые в коррумпированном учебном заведении. Она была по-юношески предана друзьям, угрозы которых, возможно, не могла понять. Голос Того-кого-нельзя-называть скользит и плывёт по комнате; он сам движется вместе с ним, мягкими шагами лавируя между сидящими членами Визенгамота, прессой и остальными присутствующими, желающими засвидетельствовать вынесение приговора. Падма не уверена, что ей обеспечили хоть какое-то представительство, не знает, как вообще должно вестись подобное разбирательство. Всё, что ей дано, — это сидеть сложа руки, пока Тот-кого-нельзя-называть продолжает вещать. Он рисует её наивной — полнейшей дурой. Заблудшим агнцем, который отбился от стада по воле тщательно замаскированных волков и неправедных пастухов. Падма слишком поздно понимает — только когда история почти окончательно сплетается вокруг неё, — что её ставят всем в назидание. Просто не так, как она себе представляла. Она ждала насилия и смерти. Ждала стать жертвой, которая побудит остальных к уступчивости через страх. Именно так многие деспоты на протяжении всей истории укрепляли свои позиции. Однако её не планируют наказывать демонстрацией силы, авторитета и страха. Её хотят освободить. Она размышляет об этом как раз в тот момент, когда слово «реабилитация» слетает с тонких змеиных губ Того-кого-нельзя-называть. Её превращают в доказательство его милосердия. Это значит, что они заберут её у Джорджа. Это может оказаться хуже, чем смерть. Если её планируют реабилитировать, Падма боится за свой разум. За последнее, что у неё осталось от самой себя. Парвати. Боги, как же она скучает по Парвати. Выставленная на всеобщее обозрение в клетке, она заставляет себя не плакать. Она так запуталась в битве с собственными эмоциями, что чуть не пропускает конец выступления Того-кого-нельзя-называть. Её родители обратились с просьбой передать её на их попечение. Парвати отправят в Индию. И больше никогда не пустят в Великобританию.
