Глава двадцать седьмая
9 сентября 2022 г., 10:52
Драко
Через несколько дней после того, как новое министерство объявляет о казни Невилла Долгопупса (вкупе с последним предупреждением для всех оставшихся повстанцев сложить волшебные палочки и сдаться властям), запускается череда судебных процессов. Это самое яркое, самое живое чувство, которое Драко испытал, с тех пор как родители послали домовика похитить его. С тех пор как нить, свернувшаяся в груди, начала раскручиваться и мучительно извиваться. С тех пор как еда, беспокойство и стресс превратили его тело во врага, мечущегося между рвотой и вялостью в зависимости от времени суток. Потребовалась неделя, чтобы привыкнуть к нормальной пище; без возможности обратиться к целителю и с крайне ограниченным запасом зелий под рукой путь восстановления после длительного голодания оказался почти таким же смертельным, как и само недоедание. Драко не раз казалось, что он может умереть от обезвоживания, склонившись над унитазом. Недостойная смерть для недостойного человека, в которого он превратился. Теперь Драко встаёт по утрам, первым делом ожидая, когда осторожная сова доставит сегодняшний выпуск «Ежедневного пророка» в их маленький, изолированный от мира прибрежный коттедж. Падма Патил — первая. Драко готовился к Гермионе с момента объявления так называемых «судов над повстанцами», и его тошнило от собственной беспомощности, от того, что может с ней случиться. Но первой стала Падма, а за ней и многие другие. Некоторые имена Драко были известны, некоторые он никогда не слышал. На каждом судебном процессе председательствовал сам Тёмный Лорд. По нескольку раз в день, с разной степенью измены. Суд над Джорджем Уизли — фикция. Если к Падме он оказался на удивление снисходителен, то к Джорджу — необъяснимо жесток. На колдографии в «Пророке» видно, что у него отсутствует рука, он сидит в кресле-клетке и едва может держать глаза открытыми те несколько секунд, которые зациклены в кадре. Драко сблёвывает свой завтрак в кашпо, читая приговор Джорджа: «Поцелуй Дементора, заключение в Азкабане». Поцелуй ужасен, страшнее смерти, думает Драко. Это не настоящая смерть. После Долгопупса казней больше не случалось, как будто его смерть стала некой поворотной точкой. Для чего? Драко не уверен. Политика никогда не была его сильной стороной, к большому неудовольствию отца. — Дорогой, — объявляет о своём присутствии мать, входя на кухню. Она осторожничает с того самого момента, как Добби привёл его сюда. Настороженно глядит, не решаясь заговорить. — Твой отец… у него получилось достать портключ из страны. — Тяжёлая, мучительная пауза сгущается между ними плотным туманом. Когда она затягивается, Нарцисса продолжает: — Мы бы хотели, чтобы ты отправился с нами. Драко крутится на табурете у барной стойки, «Ежедневный пророк» беспрерывно прокручивает сцену вчерашнего вынесения приговора Кингсли Брустверу. Драко смотрит на свою мать. Возможно, уже догадываясь, что он собирается сказать, она делает шаг вперёд. — Я понимаю, что это невозможный выбор. — Её взгляд скользит к газете за его спиной. — Но… вряд ли для девочки есть какая-то надежда. — Вы отправитесь во Францию? — Вы. Не мы. Он знает, что она это замечает. — Дальше. У нас есть дом в Хорватии. Не намного больше этого, да, но мы решили, что сейчас расстояние важнее, чем комфорт. По крайней мере, на первое время. Драко, дорогой, пожалуйста… — Я не могу. — Ты можешь. — Тогда я не хочу. — Её уже не спасти, Драко. И если ты… ты… — Нарцисса замолкает, округляя глаза, как будто удивляясь тому, как её слова зацепили его. Она откашливается. Лицо каменеет. — Ты не способен ей помочь. Так ты только обречёшь и себя на погибель. Если понадобится, мы заставим эльфа увести тебя силой. Драко бесконечно устал. Он истощён и угрюм, и у него болит грудь. — Вряд ли, — говорит он. — Ты считаешь, мы не сможем? — Считаю, что попытаетесь. Но Добби больше не подчиняется вам. И подозреваю, что единственная причина, по которой он был готов вмешаться в табуированную магию его имени, чтобы помочь вам найти меня, кроется в том, что это был я. — Мы понимаем, что он испытывает к тебе что-то вроде симпатии, но… — Я спас ему жизнь. Получил удар кинжалом — кинжалом тёти Беллы вообще-то — в рёбра, когда мы сбежали из поместья на Пасху. Я не планировал его спасать, но вышло как вышло. Так что нет, я не думаю, что он отправит меня туда, куда вам захочется, по первому требованию. — Драко должен отвернуться. Он не может заставить себя смотреть на ужас и отчаяние на лице матери, пока рассказывает ей об этом. Он постукивает пальцами по газете. Следующие слова сломают её. Неизбежно и неотвратимо. И он ничего не может с этим поделать. Драко обдумывал это последние несколько дней, оказавшись в ужасном состоянии беспомощности. Теперь, когда его уже не тошнит изо дня в день, продолжать ждать бессмысленно. — На самом деле, — начинает он, — я думаю, Добби перенесёт меня туда, куда я его попрошу. Я… я уже некоторое время думаю об этом. С этого ведь всё и началось? Эльф может трансгрессировать прямо в поместье. Всё может быть… просто. Прийти, схватить её, уйти. — Не может быть ничего простого, когда речь идёт о Тёмном Лорде. — Голос Нарциссы срывается, и в каждом тщательно выверенном слове сквозит отчаяние. — Просто пошли эльфа. Тебе ведь не обязательно идти самому. Эльф может найти её и вернуть. Драко качает головой. — Я так не могу. Больше не могу. Сколько дней я провёл здесь? Она же ранена. Что, если они ещё сильнее навредили ей? Что, если она будет не в состоянии трансгрессировать? Что, если у них там внизу есть охрана? Защитные чары, о которых мы не знаем? Что, если Добби угодит в ловушку или его возьмут в плен, и я упущу свой единственный шанс? Мы слишком многого не знаем, и так сложилось, что много веков подряд это наша самая главная проблема. — Драко находит лицо матери, пытаясь не обращать внимания на то, как слезятся её глаза. Он игнорирует страх, так ясно читающийся в её взгляде — ни капли не отличающийся от своего собственного. — Ты — дитя. Наше дитя. Мы не позволим тебе… — Я взрослый. Я совершеннолетний уже больше года. — Это не имеет никакого отношения к делу. Твой возраст не делает тебя… — Но его хватило, чтобы получить тёмную метку. Нарцисса закрывает рот. Драко сдерживается, чтобы не задрать левый рукав, просто чтобы доказать свою правоту. Но ей и так известно, что там находится. Нарцисса стояла рядом, пока его клеймили. — Перед нами стоял выбор: метка или смерть, — в конце концов тихо шепчет она. С отголоском раскаяния. Отвращения. Сожаления. — Я знаю, — говорит Драко. — Вам стоит уйти. Вместе с отцом, уходите. Мне… хотелось бы знать, что вы будете в безопасности. Но я уйти не могу. Не буду. Я обещал ей, что не уйду. Мама не отвечает. Она изучает сына, между бровями пролегли тонкие морщинки, глаза обшаривают его лицо, опускаются по руке к «Пророку» на столешнице, а затем устремляются куда-то вдаль. Она глубоко вдыхает, так плотно поджимая губы, что они почти исчезают. Какой бы яркой ни была её розовая помада, она белеет, пока Нарцисса проглатывает всё, что хочет сказать. Она должна понимать, что никакие её уговоры не сработают. Это даже не обязательно уточнять. В жизни Драко не существовало выбора. Даже с фамильной магией, которая связала его с Гермионой Грейнджер. Он никогда не имел возможности быть самим собой: он был, есть и навсегда останется результатом поколений Малфоев и их магии. Однако сейчас перед ним стоит выбор, его первая возможность сделать что-то, что действительно имеет значение. И он выбирает — мама должна понять. Как это всегда бывало, он мог бы уйти. Мог бы сделать в точности то, о чём его просят, и научиться жить с болью в груди. Но он так не поступит. Теперь, когда у него есть реальный шанс выбрать, он решает этого не делать. Ни семья, ни магия не определяют его. Он думал так очень долго, слишком долго. Достаточно, чтобы заблудиться во мраке подобных размышлений. Теперь он знает себя гораздо лучше. Потребовалась война, чтобы расколоть его и явить истину. Выбор определяет его. И он сделал самый важный из всех возможных. Внимание Нарциссы возвращается к Драко. — До нас дошли слухи. Я подозреваю, что завтра они появятся в газетах. Однако твой отец услышал это, пока вёл переговоры о портключе. — Сердцебиение Драко ускоряется, туго натягивая золотую нить. — Гермиону Грейнджер будут судить как изменницу через два дня. — Нарцисса закрывает глаза; наверное, для этого требуется большая часть её элегантного самообладания и небывалого самоконтроля. Она бы ничего не сказала, если бы не приняла его выбор. Почти удивительно иметь некое подобие одобрения. Или, по крайней мере, уважения к решению, с которым она не согласна. Затем Нарцисса достаёт свою палочку. На мгновение Драко перестаёт дышать, не понимая, что происходит. Она опускает её на столешницу рядом с «Пророком», и когда разжимает ладонь, то рука дрожит. — Тебе понадобится палочка. — Нарцисса не смотрит на него, говоря это. У Драко сжимается горло, из-за чего ответ выдавливается с трудом: — Спасибо. — Пожалуйста, Драко. — Это не вопрос, вот только звучит он как мольба. Ты уверен, что не хочешь уйти с нами? Неужели не передумаешь? Как будто сожаление и страх заставили её удержать всё в себе. Она смиряется ещё до того, как его имя полностью слетает с губ. Драко не отвечает. Она не настаивает.***
Его родители не уйдут без него, так что теперь они просто ждут. Иногда Драко задаётся вопросом, надеются ли мать с отцом, что он сдастся и сбежит вместе с ними, что позволит суду над Гермионой свершиться, ничего не предприняв. Ему придётся разочаровать их, если они и правда на это надеются. Придётся разочаровать их снова — хотя, возможно, в последний раз. Во всяком случае, в последний стоящий раз. Мысль о том, чтобы ничего не делать, обжигает грудь жаром и злостью, настолько ощутимыми, что хочется вырвать их из-под рёбер. Он даже больше не думает, что это нить. Это его собственное чувство, принадлежащее только ему и неподвластное влиянию какой-либо тайной магии. Он посылает Добби в поместье, максимум с тридцатисекундными интервалами, пытаясь разобраться с происходящим не привлекая нежелательного внимания. Если Гермиона скоро предстанет перед судом, это означает, что она всё ещё должна быть жива. Пока. Сам же Драко отправляется к маленькому пруду с карпами в саду. Его Империус никогда не был особенно силён. Как и ни одно из Непростительных. Круциатус слаб: Белла всегда жаловалась. Авада тем более. Империус удавался ему лучше прочего, даже если это навык, которым Драко никогда не желал обладать. Однако из трёх Непростительных — смерти, боли и несвободы воли — Драко всегда был склонен выбирать что-то одно. С маминой палочкой выходит даже лучше: она больше подходит для морально гибких действий, чем его собственная с сердцевиной из волоса единорога. Это не изменяет того, что он продолжает скучать по своей палочке и не может поверить, что она опять у Рональда-мать-его-Уизли. Сначала Уизли избил Драко с торчащим в боку кинжалом и забрал его палочку с пляжа, а потом снова забрал её, когда Драко лежал, чувствуя, как кожа слезает с костей. Беспринципный мерзавец. Драко подталкивает карпа к поверхности, воплощая мысли в волшебство и наблюдая, как рыба выпрыгивает из пруда. Она приземляется на декоративную брусчатку с беспомощным влажным шлепком. Драко отменяет заклинание и левитирует рыбу обратно в воду. Мамина волшебная палочка — не решение всех проблем. Если у него получается заставить карпа выпрыгнуть из воды, это не значит, что он сможет контролировать реального человека. И даже несмотря на то, что он чувствует себя сильнее, чем за все последние месяцы вместе взятые, особенно когда может есть и не блевать и уверенно стоять больше пятнадцати минут, не чувствуя усталости, ничто в нём не указывает на готовность совершить что-то безрассудное, глупое или опасное. Или храброе. Если честно, Драко в ужасе. Он принимает решительный вид перед родителями, потому что знает, что если хоть раз даст слабину, то они найдут способ заставить его присоединиться к ним. Решимость не останавливает пульс, учащающийся каждый раз, когда он думает о своих нелепых, идиотских планах. У него нет привычки совершать катастрофически бескорыстные поступки. И уж точно не ради кого-то, вроде Гермионы Грейнджер. Однако теперь это его удел. Хлоп. Добби раскачивается на камне на краю пруда. — Подземелья? — спрашивает Драко. — На них всё ещё наложены странные защитные чары. Добби не может войти. Драко сдержанно выдыхает, игнорируя порыв в отчаянии швырнуть палочку матери через сад. Они точно используют подземелья. Это единственное место, которое имеет смысл, и именно там они держали пленных всю войну. И явно поработали над тем, чтобы тщательно их обезопасить. Однако есть шанс, что её там нет, и, когда Драко решится попросить Добби перенести его в поместье, они не смогут её найти: всё будет зря. Если Пожиратели нашли способ ограничить доступ к подземельям, то это только вопрос времени, когда им удастся окутать и всё поместье той же магией. Это значит, что у Драко истекает время, а он так и не собрал достаточно информации. Или храбрости. Он чувствует себя Уизли в своём незнании. Это чрезвычайно расстраивает, как по очевидным причинам, так и из-за некоторого сочувствия. Невообразимо сложно принять решение, когда вероятность фатальной ошибки смертельно высока. — Там есть какая-нибудь охрана? У входа в подземелья? — Добби не подходил слишком близко, как и просил мистер Драко. — Глаза Добби расширяются, и в позвоночнике Драко, прямо возле шеи, расцветает разочарование. Если этот эльф ещё раз попытается наказать себя за отсутствие результата, Драко не сдержится и всё-таки швырнёт палочку матери через весь сад. Учитывая, что это единственная доступная ему палочка, это крайне скверная и нежелательная идея. Суд над Гермионой состоится завтра. Драко здоров настолько, насколько это возможно, — хотя бы здоровее, чем раньше. Он обладает тем максимумом информации, который способен добыть в подобном положении, то есть почти ничем. И его скудная решимость так же необоснованно переоценена, как и всегда. Он кладёт в карман палочку. — Расскажи мне всё, что ты видел. Отправимся туда завтра, на рассвете.***
В конце концов, Драко решает не прощаться с родителями. Да, это жестоко, но прощание лишь усугубит ситуацию. Не только даст им последний шанс остановить сына, но и поколеблет его решимость. Драко не уверен, что доверяет себе достаточно, чтобы выдержать тяжесть собственного страха. Он ждёт до самого тёмного часа между полуночью и восходом солнца. Ждёт, пока родители и, если повезёт, большинство обитателей поместья крепко заснут. Отчаянно надеется, что это обеспечит ему какое-то прикрытие. Мизерное преимущество против невероятной горы недостатков. В одной руке он сжимает мамину палочку, а в другой — крохотные пальцы Добби. Всё с точностью до наоборот. У него чужая палочка. Он пробирается в родной дом. Сторона, за которую боролась его семья, победила, и теперь Драко сражается против неё. Он делает что-то бескорыстное. И для Гермионы Грейнджер — не меньше. Сколько бы Драко ни ждал сожалений по этому поводу, они так и не приходят. Он почти — самую малость — чувствует себя смелым. Драко позволяет Добби унести их прочь. В ближайший к подземельям коридор. С надеждой на удачу, перекрывающей своим грохотом даже стук сердца. Когда мир вокруг материализуется, Драко ослепляет золотой свет.
