захочешь покурить позови меня

Феликс тихо открывает входную дверь, зная, что родители, скорее всего, уже вернулись с работы. Дома тепло, но ему холодно. Холоднее, чем было на открытой крыше пару минут назад. Где-то в гостиной работает телевизор, который включают скорее для фона, чтобы атмосфера не была такой нагнетающей. За закрытой кухонной дверью горит свет, возможно, его мама снова готовит что-то на завтрашний обед своему мужу. Парень тихо снимает с себя черные поношенные конверсы и прямо в куртке проходит в свою комнату. Старается издавать как можно меньше звуков, чтобы не выдать свое присутствие. Он упустил тот момент, когда его дом, что раньше был самым комфортным местом, превратился в его персональный ад, а его родители… а эти люди просто стали сожителями. Иначе назвать он их не мог, да и не хотел. И дом «домом» он называть не хотел. Пару лет назад парень стал словно потерянным котенком без дома и родителей. А они сами отказались от него, сами предали, сами чуть не убили, сказав всего одну фразу: «Не верю!». В тот день маленький солнечный мальчик был убит собственными родителями в собственной квартире, а на его месте остался лишь призрак, который зачем-то продолжил существовать. Феликс чувствовал себя словно привидение, что застряло и стало привязано к месту убийства. Сбежать невозможно, да и некуда. Мир мертвых паршив, а мир живых еще хуже. Думая об этом, он понимал, что перестал бояться смерти. То, что умерло однажды, умереть не сможет снова… Но почему тогда цветы продолжают цвести снова и снова каждую весну? Почему он не может ожить словно цветок и забыть обо всем как о страшной, жестокой и холодной зиме? Почему каждая осень тяжелее предыдущей… Зайдя в темную комнату, в которой горела лишь гирлянда на стене, и на столе работала лампа, он скинул с себя куртку и бросил ее в сторону. В комнате полный беспорядок, но не такой сильный как в голове парня. Вещи в хаотичном порядке расположены в разных частях комнаты, и Феликс навряд ли уже вспомнит их изначально законное место. Зато он точно знает, что под кроватью лежит старенький потрепанный селам. В голове крутилась навязчивая мысль об одуванчиках. Почему Крису нравятся одуванчики..? Жалкие цветы, что почти принимают за сорняк, даже детям запрещают с ними играть, ведь перепачкают всю одежду. Растут везде, где можно, как паразиты, проникая даже в самые далекие точки. Любят сырость, когда остальные цветы могут просто погибнуть от пары лишних капель летнего проливного дождя. А в конце июня становятся белыми и разносят свои «зонтики» словно вирус, чтобы потом снова с приходом весны отравлять всем жизнь. Слишком неблагородный, слишком простой, чтобы его любить. Феликс однажды думал, каким бы он был цветком, и одним из вариантов был как раз одуванчик. В тот вечер он даже возненавидел свои окрашенные в блонд волосы, желал немедленно от них избавиться, но вовремя остановился, стоя у зеркала в ванной с ножницами в паре сантиметров от схваченной пряди. Тяжело дыша, он взглянул на отражение, и с глаз как будто спала пелена неуправляемого затмения. Не помнит, как вернулся в комнату и как уснул, но свое пугающее отражение в ванной, одновременно злые и испуганные глаза, он запомнит, наверное, навсегда. Перелистывая страницы и смотря на правый уголок, где были указаны все буквы в алфавитном порядке, он нашел заветную букву «о». “Одуванчик ─ счастье, верность” Почему такой… жалкий цветок имеет такое значение? Соседний в списке олеандр, что намного краше и прекраснее простого сорняка, но означает предостережение чего-то плохого. Ощущение, что цветок, что прорастет, где даже человек выжить не сможет, должен ознаменовать и предупреждать о несчастьях. Словно над жалкими одуванчиками тоже жестоко посмеялась жизнь. Феликс знал эту книгу чуть ли не наизусть, верил, что значение любимого цветка человека расскажет о нем больше, чем он сам. Гиацинты ─ любимые цветы его матери, означают гнев, ненависть и недоверие. Видимо, поэтому Феликс со своим сердцем в лилиях и пионах так не угодил. А отец вовсе никогда не говорил о том, что ему нравятся какие-то цветы. Да по нему и понятно. Скорее всего, так же, как и мать, остановился на гиацинтах, подтверждая свою ненависть и недоверие к родному сыну. Одуванчик. Парень посмотрел на маленькую иллюстрацию рядом со значением. Цветок все еще казался слишком нелепым и несоответствующим. Может для кого-то другого… Покоя не давал вопрос, почему у Криса такой неподходящий ему цветок. Ведь у Чонина прекрасно идущие ему белые хризантемы ─ знак верной дружбы и искренности чувств. А вот Крис… Будто он неправильный, будто нарочно выбрал такой глупый цветок, из-за которого теперь у Феликса не сходится x и y, не сходится вообще ничего, а лишь сильнее запутывается. Он запутался. Запутался в том, почему так быстро подпустил к себе почти незнакомого человека, почему перестал избегать… Видимо, Бан правда был неправильным. И неправильным было все, что его касалось. Закрыв книгу, он подошел к окну, что было еще с самого утра открыто на проветривание, и посмотрел на темные силуэты соседних домов. Свежий, прохладный воздух приятно обдувал кожу, заставляя мелкие мурашки пробежаться по коже. В голове крутился клубок, который с каждым заданным вопросом запутывался еще сильнее. Задумавшись, он провел по бедру, нащупывая защитную пленку под тканью штанов. Иногда Феликс думал о том, как бы все могло сложиться, если бы в тот день все было иначе. Что если бы он не остался один, если бы потом родители поверили? Возможно, он смог бы остаться тем «старым» Феликсом, к которому все привыкли. Но даже в оригинале сказок не было счастливого конца. **** ─ Ты чего так долго? ─ вышел из своей комнаты Чонин, как только раздался щелчок замка входной двери. ─ И чего так резко ответил по телефону? ─ Ну чего ты нудишь? ─ протянул старший, стоя на одной ноге, он развязывал шнурки на кедах, держась рукой за стену. ─ С Феликсом был на крыше. Покурили и разошлись. ─ С кем ты был?! ─ нихуя себе информация. Чонин крайне трепетно относился к своему, можно сказать, единственному другу, и к тем, кто как-то с ним взаимодействовал. Эта привычка выработалась из-за постоянной «угрозы» в школе. Если Чонина нет рядом – значит Феликс в опасности. Если Феликс в зоне видимости Чонина – все хорошо. Если к Феликсу кто-то подходит или начинает с ним говорить, Чонин уже наготове кинуться на защиту парня и послать кого нужно куда подальше. И не то, чтобы Чонин не доверял своему брату… доверял, даже очень, просто, когда дело касалось Феликса, которого норовил обидеть каждый, кому не лень, исключений нет. Даже для Криса. ─ Ну да, встретил его в подъезде. Вспомнил, что курить запретили, ну я и предложил пойти на крышу, ─ повесив куртку, он пошел по коридору в сторону ванны. ─ И как… ─ Что как? Боже, Чонин, мы просто поболтали, я проводил его до квартиры и сказал, если он захочет покурить, то пусть зовет меня, потому что ключи от крыши я не дам, ─ дотошность всегда было привычной для его младшего брата, но сейчас это настораживало. Обычно младший довольно спокойно реагировал, если Крис пересекался с кем-то из его одноклассников. ─ Хорошо, ─ вздохнув, ответил Чонин, смотря на брата через отражение зеркала над раковиной. ─ Не похоже на то… ─ Бан выключил воду и повернулся к парню. ─ Есть что-то, что я должен знать или..? ─ Нет, все хорошо просто… не обижай его ладно? Феликс намного чувствительнее, чем может показаться… поэтому, пожалуйста, будь добр к нему… ─ серьезный тон Чонина немного напрягал старшего, заставляя его сердце неприятно кольнуть. ─ К кому я когда-то относился плохо? ─ Я не про это… будь добрым не как ко мне или к Чанбину. ─ Хорошо, я понял, ─ остановил его Крис, смотря на то, как он старается подобрать правильные слова. ─ Видимо, вы не просто друзья, как сказал Феликс. Если ты переживаешь, что я общаюсь с ним, я могу перестать, но честно скажу, что я не хочу. ─ Нет, все нормально… Просто я не вправе рассказывать все. Скажу только то, что его безумно много и сильно предавали люди. Я первый кому он доверился, я не хочу, чтобы его снова обидели. И я точно не хочу, чтобы ты был тем, кто его может обидеть. ─ Ох… Я понял, ─ кивнул старший. Чонин действительно стал первым, после родителей Ли, кто знал всю правду. И в отличие от взрослых он поверил Феликсу. Поверил, помог принять и в какой-то степени пережить это все. Он никогда не забудет, как в школьном коридоре его остановила холодная рука, схватив за запястье. Это был первый раз спустя несколько лет, когда они снова заговорили. И просьба, которую услышал Чонин, сразу насторожила его. ─ Ты же стал заниматься татуировками… Сможешь перекрыть кое-что? ─ тогда он тихо кивнул, ожидая, что речь идет о набитом по глупости портаке или тип того. Но когда в гараже ему открылось покрытое шрамами бедро, Чонин словно онемел. В горле ком, и подступающие слезы рвались наружу. Словно что-то оборвалось в тот день. Пазл сложился в ужасающую картину осознания. И чувство вины словно цунами готовилось накрыть парня с головой. ─ Что будем бить? ─ собрав все силы, спокойно спросил он у Феликса, что лежал на старом диване, словно на бомбе замедленного действия, которая могла взорваться от одного неверного движения. ─ Можно пионы и лилии? ─ тихо спросил он. ─ Можно… только у меня нет готового эскиза… Но я могу набросать пару вариантов. Перенесем все на завтра? В это же время, ─ он не задавал лишних вопросов, держался как можно спокойнее, будто не произошло ничего, из-за чего стоит волноваться. ─ Хорошо. В тот вечер Чонин просидел в гараже до вечера. Вырисовывал бутон за бутоном, роняя на страницы соленые слезы, из головы не выходила картина с белыми полосами на бледной коже бедра. Каким же виноватым он себя чувствовал. Винил за то, что однажды позволил оттолкнуть себя, винил за то, что не попытался вернуть общение, когда Феликс резко оборвал все. Винил себя за то, что не был рядом, когда Феликсу нужен был кто-то. Винил себя за то, что почти поверил тем слухам. Он изрисовал где-то листов 10, желая добиться лучшего результата. Финальный эскиз должен быть прекрасен настолько, чтобы раз и навсегда перекрыть все плохое, через что пришлось пройти Ли. На следующий день Феликс пришел, как и договаривались. Открыв скрипучую дверь, он зашел внутрь. Младший уже раскладывал инструменты, а на столе лежал блокнот с готовым рисунком. ─ О, пришел, я почти готов, на столе лежит блокнот… посмотри и скажи нравится или нет, ─ руки немного тряслись, и мысли путались. Даже элементарный порядок приготовления к работе красок и машинки сейчас выглядел как задачка из профильной математики. ─ Хорошо, тогда иди ложись, ─ сказал Чонин после тихого «мне нравится» от Феликса. Он старался не смотреть на оголенное бедро, расфокусировав взгляд, чтобы все полосы смешались в одно. На автомате переведя рисунок, он включил машинку и поднес ребящую иголку к бледной коже. Он долго сосредоточенно смотрел на отпечатки чернил и никак не решался начать. ─ Что-то не так? ─ тихо спросил Ли ─ Нет… просто, ─ его взгляд стал бегать туда-сюда от одного к другому, от начала к концу эскиза, от одного шрама к другому, ─ веснушки… ─ Что? ─ с какой-то усталой печалью усмехнулся Феликс. Он прекрасно понимал, почему не начинает работу Чонин, и был безумно рад, что тот не задает лишних вопросов. ─ Не думал, что у тебя веснушки по всему телу… Красиво, ─ пробубнил младший, понимая, какую чушь сказал. Буквально назвал разорванные порезами веснушки, которых уже почти не осталось, красивыми. Их словно редких животных, занесенных в Красную книгу, безжалостно убили, стирая со страниц раз и навсегда. ─ Так, я начинаю… Если будет слишком больно, то скажи – сделаем перерыв, ─ игла с жужжащим звуком начала свой путь по мягкой коже, оставляя за собой след из черной краски. Феликс закусил губу от резкой пронзающей ногу боли. Он всегда знал, что его болевой порог безумно мал, ведь это, кажется, распространялось и на его душу тоже. Но сейчас боль была просто невыносимой… Ну или ему так казалось. И уже через пару секунд он попросил первый перерыв, затем еще и еще. ─ Зачем тогда резался, раз так боли боишься?! ─ не выдержал очередной остановки Чонин. Но тут же пожалел о сказанном, когда увидел, как резко изменился взгляд Феликса. ─ Черт, прости… Я не должен был, ─ тяжело вздохнув, он отложил машинку и снял перчатки. Феликс все так же молчал, слушая, как в голове эхом раздается эта фраза. ─ Слушай… это, наверное, не мое дело… так что лезть к тебе в душу не буду. Думаю, что на сегодня мы можем закончить… еще раз прости… Сможешь прийти через неделю? Наверно нам понадобится больше времени, чтобы забить все. Давай встречаться раз в неделю, а там посмотрим на то, как все будет заживать… Хорошо? ─ он поднял голову на Ли, тот тихо кивнул. ─ Отлично, сейчас тогда я обработаю то, что сделали и замотаю пленкой… И напишу на листочке, как ухаживать. Феликс ушел. Как и договаривались, он вернулся через неделю. Потом еще через неделю. А на четвертый сеанс Чонин не выдержал. Феликс появился только через две недели, его не было в школе, а когда Чонин был готов снова переводить рисунок, как заметил, что поверх уже набитого появились новые шрамы. Это было что-то вроде спускового щелчка. Он просто тихо заплакал, смотря на бедро парня. Он отложил все что было в руках, утирая соленые слезы, и взглянул на Феликса, что с тревогой в глазах смотрел на него в ответ. ─ Блять, Феликс, ─ сквозь слезы произнес он. Тот в спешке начал одеваться и собирался уже уйти, проклиная себя за то, что вообще решил просить Чонина о помощи, но его остановила рука, схватив за запястье, и притянула к себе. Феликс был в ступоре, а парень лишь крепче прижимался к нему и ревел уже чуть ли не навзрыд. ─ Прости! Боже, прости меня, пожалуйста! ─ За что… ты извиняешься? ─ у Феликса самого глаза были на мокром месте, а руки тряслись словно при его панических атаках. В ответ лишь тишина, младший сам толком не понимал, за что извиняется, но душа и мозг требовали этого. Цунами накрыло его с головой, и он тонул в этом непонятном убивающем чувстве. ─ Пожалуйста, Ликси, не делай этого больше, ─ «Ликси». Первая слеза скатилась по холодной веснушчатой щеке. ─ Я помогу, я скрою все это, но, пожалуйста, не делай так больше… Если плохо, то пиши мне, можешь накричать или что-то еще, но не вымещай все это на себе… В тот вечер они так и не начали работу… Феликс впервые рассказал все, что с ним произошло за это время, кому-то еще кроме родителей. И он уже был готов услышать осуждение в свою сторону, но сколько бы раз ни заглядывал в глаза Чонина, видел там лишь сочувствие. Не жалость, не отвращение, только сожаление о том, что Феликсу пришлось пережить все это. В тот день все разделилось на до и после. То, что закончилось резко, словно оборвавшиеся канаты на подвесном мосту, оставив каждого на разных сторонах обрыва. Сейчас началось так же резко, и пока Чонин надеялся на лучшее, что теперь все будет хорошо, Феликс готовился к худшему, ведь был уверен, что спустя время Чонин бросит его так же, как он его однажды.