захочешь покурить позови меня

«Я леплю из пластилина. Пластилин нежней, чем глина.» Тихий голос раздавался в комнате, что служила личным местом заточения, приговоренного к вечным страданиям, семнадцатилетнего Феликса Ли. Родители на работе, поэтому можно не волноваться, хотя за успеваемостью сына в школе они давно перестали следить и вряд ли их побеспокоит новость, что их сын снова не явился на уроки. Он сидит на полу и старается сдержать данное Чонину обещание. Снова хочется разорвать тело в клочья, убить цветущие на бедре цветы, срубить все под корень. Словно он жестокий хозяин сада собственной жизни, а Чонин играет роль садовника, который хочет превратить пустыню в цветущие райские кущи, где Феликс сможет обрести покой. Кошмары вернулись, хотя как будто они когда-то покидали парня, но сегодняшнюю ночь он перенес особенно тяжело. Каждая прожитая ночь кажется более темной и бессмысленной. Парень уже не помнит, когда последний раз просыпался не от панического страха и мерзкого холодного гула мурашек по всему телу. Снотворное, чаи от бессонницы и даже эфирные масла с травами – ничего не помогало. В какой-то момент он даже пытался не спать вовсе, надеясь выжить на звериных дозах никотина и кофеина. Такая депривация сна привела к еще более ужасающему результату. Если во сне он хотя бы мог вырваться из кошмара пробуждением, то в тот момент недостаток сна привел к галлюцинациям. Отвратные, холодные темные силуэты рук лезли из стен, пробирались под одежду, под кожу. Голоса оглушали и парализовывали, причиняя невыносимую боль. «Хватит, Феликс! – грубый голос отца звучал так реально, будто он стоит прямо над ним, пока парень лежит скрюченный на полу и медленно задыхается. – Тебе не стыдно говорить нам с матерью такое про собственного дядю?! Не знаю, где ты этого понабрался… Может это все от твоих дурных друзей со двора?! Еще одно подобное высказывание, и я выбью из тебя всю дурь!» «Феликс, милый, мы же воспитывали тебя хорошим, беспроблемным ребенком… так что с тобой стало? Ведешь себя странно, а сейчас еще говоришь такие ужасные вещи… Как ты только мог? Разве он когда-то относился к тебе плохо, чтобы сейчас ты обвинял его в таких ужасных вещах. В ту ночь нас не было дома от силы минут 15. Все твои слова звучат как выдумка, такого просто не могло быть. Надеюсь, это просто подростковый бунт для привлечения внимания. Но знай, что ты очень обидел нас с отцом своим поведением. Иди в свою комнату и подумай обо всем сказанном. Надеюсь, ты придешь в себя.» Слова родителей словно удары. С каждым разом больнее и больнее, хотя он привык к этой боли. Люди (не)врут, когда говорят, что к боли невозможно привыкнуть. Каждый визит дяди в их квартиру, каждый презрительный взгляд в его сторону — это новый удар с еще большей силой. Если бы от этих ударов были видны следы, которые остаются на его душе, то она была бы вся изувечена синяками, кровавыми подтеками, шрамами. Прошло три года… Надежды матери не оправдались. Он так и не «пришел в себя». Маленький Феликс потерялся в этом холодном одиноком каменном лабиринте недоверия, предательства и отчаяния. Но хочется верить, что он все еще жив, что однажды, спустя годы скитаний он найдет выход и увидит свет. Но этот свет затмили, добавившиеся к родительскому неверию, школьные издевательства. На самом деле Чонин был не первым кто узнал обо всем. Но того человека Ли вычеркнул из своей жизни, потому что боль от осознания, что человек, которому ты впервые доверился, тебя предал… она в разы сильнее. Хан Джисон был лучшим другом Феликса с самого детства, он доверял ему как себе и никогда не мог подумать, что тот так подло поступит, а потом просто уедет из города. Видимо, только Ли считал их друзьями, раз Джисон так легко растрепал половине района о том, что «Феликс ебется с мужиками налево и направо. Сам весь из себя такой хороший добрый, а по ночам…». Несложно догадаться, какое отношения к подобному в простом провинциальном подмосковном городке. К собственной ненависти к самому себе добавилась еще и ненависть окружающих. С ним буквально брезговали быть в одном классе, обходили стороной. Но всегда находился тот, кто не пройдет просто стороной, окинув презрительным взглядом, а захочет в очередной раз поглумиться над парнем, высказать что-то, как яд горькое и мерзкое, в сторону Ли. Смирение – все, на что был способен Феликс. Он просто смирился с собственной участью и просто надеялся, что умрет во время одного из очередных избиений где-то в переулке. Но, видимо, он слишком везучий, раз ему удается выжить уже три года. Родители стали думать, что их сын попал в плохую компанию, раз стал приходить домой в синяках и в грязной от уличной пыли одежде. А тот больше не пытался их переубедить и доказать что-то. «Я леплю из пластилина кукол, клоунов, собак.» Он помнит, как эту детскую песенку ему напевала мама перед тем, как уложить спать. Но сейчас никто не укладывает его спать, никто не поет ему песенку, чтобы он быстрее заснул спокойным сном. Сейчас только крики, ссоры и презрение в глазах тех, кто раньше души не чаял в своем ребенке. Дети любимы только тогда, когда они удобны, когда они не приносят проблем. Но теперь Феликс – проблема. Он одна сплошная полуживая проблема, от которой, как он думает, родители хотят быстрее избавиться. Да он и сам хочет ускорить этот процесс, но духу не хватает. Видимо, он, правда, жалкий, каким его считает каждая «собака» на районе, раз смелости хватает лишь на причинение увечий, но не более. А, может, он просто все еще хочет жить, хочет выжить в этой войне против всех и против себя самого и вернуться к прошлой прекрасной жизни. Но сам он не может исцелить раны, которые просто несовместимы с жизнью. Тем более, если изо дня в день их по новой вскрывают, заставляя кровоточить и болеть с еще большей силой. Ему страшно, что однажды он правда не выдержит всего этого… и этот страх одновременно смешон с адским желанием конца. Его мысли и желания противоречат сами себе, так же как и Феликс, что настолько запутался в этой жизни… «Если кукла выйдет плохо, назову ее – дуреха. Если клоун выйдет плохо, назову его – дурак.» Дурачок – так ласково называл его дядя за любую детскую глупость. Упадет с велосипеда – дурачок. Влезет в драку соседских мальчишек, чтобы разнять – дурачок. Даже после взросления эта привычка осталась, и слово перестало носить негативный окрас. Тройка по физике – дурачок, что же ты лучше не подготовился? Даже остальные в семье подхватили и время от времени так называли Феликса. Но теперь парень просто не может слышать это слово. «Что же ты наговорил такого родителям, дурачок… Не было же такого. Я бы никогда так не поступил с тобой», – тихо говорил мужчина и гладил мальчика по голове. А у Феликса внутри адский страх и оцепенение. Ощущение полного пиздеца. В какой-то момент парень даже сам начал думать, что все выдумал, что ничего не было… Но к сожалению, он помнит тот пьяный мутный взгляд, помнит отвратительный запах алкоголя, что исходил от мужчины. Помнит невнятную речь и предложение «поиграть». Помнит, как пытался вырваться, помнит, как кричал и как сквозь слезы просил остановиться. Воспоминания слишком хорошо отпечатались на пленке его памяти. И этот файл просто невозможно удалить, чтобы забыть все как страшный сон. «Подошли ко мне два брата, подошли и говорят: «Разве кукла виновата? Разве клоун виноват?» Разве Феликс виноват, что в 15 его жизнь – ебанный кошмар, которому конца и края нет? Разве он виноват, что в тот день его оставили дома с дядей? Каждый Новый год для него словно годовщина его смерти, которую празднуют всей страной, которую празднуют его родители за одним столом с убийцей собственного сына. Все случилось после боя курантов. Все гости вместе с родителями Феликса пошли на улицу, а сына попросили остаться дома, потому что тот еще не полностью выздоровел от простуды. Заодно попросили присмотреть за пьяным братом матери, чтобы тот не натворил ничего. Мужчина спал в гостиной на диване, и никто даже предположить не мог, чем может обернуться все это. И теперь уже третий год Феликс просыпается в холодном поту, ощущая фантомные прикосновения и противный запах алкоголя где-то в воздухе. Может быть, если бы он не заболел после долгой прогулки с друзьями, если бы родители не пошли на улицу, может, ничего бы этого не было? Феликс не потерялся бы в этом ужасе, был бы обычным ребенком, не потерял бы друзей и себя. Можно долго гадать, что было бы… Но думает над этим только он, представляя счастливую жизнь и счастливого себя. «Ты их лепишь плоховато, ты сам и виноват, а никто не виноват…» Его обвинили во всем, его обвинили во вранье и сказали, что ничего не было. И Феликс был бы рад, если бы действительно ничего не было. Собственный дядя безжалостно уничтожил в нем все живое в ту ночь и сделал вид, что забыл, хотя парень уверен на сто процентов, что тот помнит все. Родители устроили пляски на костях тем, что продолжают приглашать мужчину в гости, на семейные праздники и так далее. Говорят, преступник всегда возвращается на место преступления. В данном случае преступника любезно приглашали и относились с полным уважением и любовью как к всегда желанному гостю. И мужчину это совсем не смущает. Не смущает, что Феликс запирается в своей комнате, когда он в гостях, не смущает, что мальчик сидит в комнате и пытается не задохнуться от панической атаки, инстинкт самосохранения бьет тревогу, желание спастись от опасности, желание сбежать как можно дальше и наконец-то ощутить давно забытую свободу от вечного страха. Чувство безопасности – непозволительная роскошь для него. А его дом – его личная темница. Личная камера пыток. «Я леплю из пластилина, а сам вздыхаю тяжко...» Он не может дышать. Воздух душит, все душит, заставляя кряхтеть от боли и слез, подступающим к глазам. Встает на колени и сквозь мыльный взгляд ищет что-то на столе. «Если кукла выйдет плохо, назову ее – бедняжка. Если клоун выйдет плохо, назову его – бедняк.» В голове сквозь омут, словно зарницы, мелькают отрывки слов Чонина. Феликс правда хочет быть сильным, правда хочет пережить, отпустить, забыть. Но не может. Просто не может… Боль, несправедливость, ложь – все душит его и ему срочно нужно сделать так, чтобы чистый кислород поступал в кровь, в легкие, чтобы он мог выпустить всю боль из-под кожи, чтобы хоть на чуть-чуть стало легче. Но, смотря на почти добитый первый цветок лилии, он не может. Лезвие останавливается рядом, и несколько секунд он проводит почти не дыша. В голове снова появляются мучающие образы, и он как будто видит руки, что поднимаются вверх по цветку, словно галлюцинации от недосыпа снова вернулись. Резкий выдох и вроде отпускает. Он знает, что это ненадолго. Пройдет дня два, и все по новой. Ничего не поменяется… Разве что бедро теперь другое. И чувство отвращения к самому себе будет еще сильнее, ведь он обещал… Он обещал Чонину, что прекратит. И Феликс знал, что нужно готовиться к худшему, знал, что рано или поздно Чонин его оставит, переметнется на другую сторону и тоже будет его ненавидеть и призирать. Но если Феликс смог как-то выдержать все это от других, то сейчас он не уверен, что сможет пережить это от Чонина. Он плачет настолько громко, насколько это позволяет голос. Плачет так горько и отчаянно, как будто со слезами и криками может выйти вся боль, вся ненависть, все воспоминания о последних трех годах. Говорят, если человек способен плакать, значит он все еще способен чувствовать. Он мечтает разучиться чувствовать, разучиться плакать. Сколько падающих звезд он проводил взглядом, а сам про себя молил, чтобы стало легче. Но ничего не менялось, иногда даже становилось хуже. Будто судьба сама издевалась над парнем, проверяя на прочность. Видимо, исполнить его желание сможет только сгоревший белый одуванчик… Только вот сколько цветущих белых полей ему сжечь, чтобы все закончилось? Когда настанет его придел? Когда он сломается до такой степени, когда починить все будет невозможно? Хотя парень больше чем уверен, что уже сломлен настолько, что спасти его уже никому не удастся… Даже ему самому. ─ Память — это дар и наказание богов. Забвение – это милость, ─ прошептал парень, медленно приходя в себя спустя время. Дорожки крови уже застыли, и на порезе запеклась кровь, став почти черной на вид. Он аккуратно привстал, опираясь на тумбу. Все тело одолела мучительная ломота, которая сводила конечности. Кое-как он присел на кровать и трясущимися руками открыл нижний ящик тумбочки, где уже привычно лежали несколько пачек пластырей и бинтов. ─ Забвение… это милость, так, пожалуйста... ─ ужасно вымотанный дрожащий голос. ─ Я хочу забыть… ─ каждый раз перед сном повторяет это как мантру, надеясь, что однажды проснется, забыв обо всем. Ломота сменилась никотиновой ломкой – нужно было срочно выкурить сигарету, а лучше несколько, чтобы совсем «полегчало». Стеклянные от слез глаза, оглядывают комнату в поиске пачки, и периферийным зрением парень замечает что-то желтое. На книжном шкафу перестали работать небольшие часы, которые то ли спешили, то ли отставали, но это неважно, потому что ими Феликс все равно не пользовался. Есть примета, в которой говорят, что если часы остановились, то их хозяин мертв. В комнате тихо и эта тишина пугает. Он боится тишины больше всего. Боится, что в тишине мысли станут невыносимо громкими, и он просто не выдержит. Боится услышать в тишине отдаленный взрыв салюта, как он слышал в ту ужасную ночь. Он не раз ловил себя на мысли, что тишина как будто сама мертва, хотя он сам понять не может жив ли он. Да и вряд ли это можно назвать жизнью. Машинальное существование, в ожидании конца. Феликс немного ухмыляется, сквозь боль, потому что видит смысл в том, что часы встали. Вероятно, они замерли давно, просто именно сейчас он это заметил. Осознание, что он сам остановился, как и эта стрелка часов, оставляет неприятное ощущение и щемит где-то под грудью. Нет будущего, нет настоящего, нет ничего. Он словно попал во временную петлю, которая затягивается на его шее с каждым прожитым днем все сильнее и сильнее.