Пожар в кофейне.

После долгих скитаний по столице, Олег всё же изволил вернуться в родной Петербург. Сначала, он конечно же ожидал, что Разумовский придёт встретить его на вокзал, а тот даже не поинтересовался, во сколько прибывает электричка. Оправданием послужил «зачёт по философии, Волков, ты совсем не понимаешь, что такое учиться на экономиста!» Тем не менее, на вокзале хватало народу, и в голове моментально появилась мысль о том, что Серёжа бы непременно заразился, зная его иммунитет. Домой он заявился ближе к часу дня. Окна по-прежнему были закрыты, только всё равно ощущалось чьё-то присутствие, и Волков всё никак не мог понять, почему. А вот дошло это, когда парень вошёл в родительскую спальню. По комнате были разбросаны старые вещи, которые, Олег точно помнит, он убирал куда-то в глубь платяного шкафа. Вскинув бровь, Волков направился в свою спальню и заметил, что кровать была не заправлена. В этот момент входная дверь открылась ключом, и внутрь забежал Разумовский в распахнутой куртке. Он тут же бросился с объятьями на шею к Олегу.       — Тише, задушишь меня, — тепло улыбнулся Волков, проводя руками по сутулой спине. — Ты как, родной? Серёжа молчит и тычется носом в оголённую шею. Олег готов поклясться — широко улыбается.       — Серёж, я только с порога, — спустя пару минут непрерывных объятий Волков всё же наклонился к уху Разумовского, щекоча нежную кожу. — Дай я хоть в душ схожу. Парень хихикает, закрывая рот рукой, и отстраняется, закусывая нижнюю губу.       — Как насчёт ванны? — Серёжа заправляет прядь непослушных волос за ухо, и Олегу кажется, что это невинное чудо он готов целовать целую вечность, проводя по молочной коже тяжёлыми ладонями.       — Если мы залезем в ванну вдвоём, мы вряд-ли вылезем оттуда в адекватном состоянии, — подмечает Волков, зарываясь носом в рыжие шелковистые волосы.       — Зато проведённого времени там точно не будет жаль, — Разумовский жмётся ближе, потирается, словно кот, и глубоко вздыхает.       — Верю, — Олег улыбнулся, сильнее прижимая к себе своё рыжее чудо. — Ладно, давай ванну наберём. Он еле отцепляет от себя Серёжу, тот нехотя отпускает родное тело и отстраняется, корча недовольную гримасу. И Волков ещё раз сравнивает его с котом.       Пена приятно обволакивала тела. Капельки горячей воды стекали с волос по лицам. Разумовский удобно пристроился между олеговых ног, укладываясь на широкую грудь. Волков бережно прижимает его, обхватив за рёбра мокрыми руками. Кажется, будто Серёжа уснул. Доносилось тихое умиротворённое сопение. Олег поднимает голову — чтобы проверить, верны ли его догадки, и ещё раз чмокнуть в макушку рыжеволосого. Но Разумовский тут же распахивает глаза, стоит парню попытаться подняться. Он проводит острым носом по груди, кажись, пытаясь вдохнуть запах, но вместо этого лишь слепо тычется, будто в поисках чего-то родного и любимого, и марает лисий нос в пене, что поблёскивает от яркого света. Волков глухо смеётся, проводя ладонями по спине, задевая каждый позвонок. Парень жмурится, отводя плечи назад. И тут Олег подмечает, что тот совсем перестал следить за осанкой. Это ударяет по сердцу, и оно словно пропускает несколько ударов прежде, чем восстанавливает привычный ритм. Хочется разрыдаться, от того насколько Серёжа зависим от него, будто новорождённый котёнок от матери. Внутри что-то колет и сжимается, наверное, совесть карает. Был бы он один — дал бы волю чувствам и провёл бы пару часов в обнимку с подушкой. Но сейчас никак нельзя показать себя со слабой стороны — Олег сильный, и не позволит Разумовскому переживать за него. И всё же чувство вины не даёт покоя, и, в качестве извинения, и больше принуждённо, шепчет едва слышно, одними губами, чётко на ухо Серёже: — Я люблю тебя.

***

— Олег Давыдович, — обратился к учителю один из его учеников. — с Вами всё в порядке? Волков давал курсы, его скорее вынудили, пускай и за дополнительную плату. Молодёжь казалась совсем неопытной и неуклюжей, так парень лет восемнадцати уронил на пол кружку с молоком, а ещё один рассыпал кофе по всей поверхности стола. На это Олег закатывал глаза, и ощущал себя до невозможности старым и ворчливым дедом. — В порядке, Никит, — бросил он стоящему у кофемашины студенту. — Молодец, теперь доставай её и насыпай кофе. Стоило парню отвернуться на пару секунд, чтобы взглянуть на достижения остальных, сзади послышался крик. Волков развернулся и увидел на столе и полу молотые зёрна. Хотелось застрелиться. Не зря в роте его прозвали волком — терпение зашкаливало. Шурик всегда удивлялся, как тот столько времени терпит, и даже не срывается ни на кого потом. Олег лишь пожимал плечами. Вот и сейчас он молча указал на веник и совок. Никита поджал руки к груди и боязливо глянул на учителя. Остальные потупились и продолжили работу. Дверь распахивается совсем неожиданно, ударяясь о колокольчик, оповещающий о визите посетителей. Волков смотрит на человека и пытается понять, не заработался ли он со своими студентами. Перед ним стоит Серёжа, весь красный из-за мороза, и улыбающийся почти до ушей. Это ему невероятно идёт. На Разумовском фиолетовое пальто, которое ну совсем не подходит под морозную погоду на улице. Шапка слегка съехала вбок, закрывая половину глаза-океана. Волков как вкопанный стоит, часто моргает и примерно прикидывает, что у парня сейчас должна быть пара, как-никак всего одиннадцать. Серёжа тоже стоит, тоже смотрит вперёд, на шокированного Олега, и ещё сильнее улыбается, намереваясь подойти ближе. В этом зале пока больше никого, только они и пятеро студентов, увлечённых приобретением новых навыков, и все они абсолютно равнодушно отнеслись к зашедшему Разумовскому.       — Привет, — кратко произносит он, подходя ближе. — Даёшь мастер-классы?       — Да, — тряхнул головой Волков. — И, помнится, я об этом говорил. Серёжа как-будто обиделся, надул губы и обернулся.       — Давно ты тут? — спрашивает, продолжая озираться.       — С восьми часов, — тяжело вздыхает парень, поглядывая на учеников. Один взял коробку с кофе. Поразмыслив, что, конечно, заняло не так много времени, он направился к стоящему у стола Мише, как гласил бейдж.       — Олег Давидович, — парень слегка коснулся его предплечья, привлекая внимание, на что Серёжа презрительно фыркнул. То ли от жалостливой интонации, то ли от действий студента. — Можете подержать, мне кажется, я один не справлюсь. У Волкова в голове явно звучит «когда кажется — креститься надо», но, сохраняя невозмутимый вид, он театрально вздыхает и выдаёт:       — Когда ты, Михаил, — Олег косо поглядывает на Разумовского, который, с детской обидой в глазах, уткнулся в телефон. — Работать будешь, не найдётся такого «Олега Давидовича», который тебе холдер подержит. Серёжа хмыкает, давая понять, мол, умница, поставил этого идиота на место, а Миша лишь коротко пикает что-то, но тут же закрывает рот. Бас Олега обычно отрезвляюще действует на людей. Он поворачивается на Разумовского, подходит и шепчет почти у уха:       — Ты зачем пришёл? Ещё и пары прогуливаешь. Парень снимает шапку, поправляет волосы и улыбается.       — Хотел предложить тебе немного передохнуть, — и тут Волков понимает его замыслы.       — У меня студенты, которым нужна помощь, им скоро на практику, — у Олега тон раздражённый, странно, как он вообще смел появиться, когда рядом стоит его прекрасное рыжее солнышко. — А кто-то даже кофе в холдер насыпать не может. Ему кажется, что он перегнул палку. Серёжа, кажись, вот-вот заплачет, и парень даже понимает почему. И тут тело охватывает невыносимое чувство вины и тревоги, ноги словно подвернутся в тоже мгновение, и единственным выходом оставалось только взять себя в руки.       — Прости, пожалуйста, — Волков обхватывает тонкие предплечья своими огромными тёплыми ладонями и тянет на себя. — Прости, я правда на нервах, у них экзамен завтра, меня премии лишат. А у Разумовского, похоже, новый поток слёз подступил, и он изо всех сил старался не показывать этого, по порозовевшие глаза выдавали с потрохами.       — Нет-нет, это ты меня прости, — затараторил он, пугливо дёргаясь куда-то в сторону. — Я просто так влез сюда, не думая о твоих делах…извини-извини-извини!       — Тише, — темноволосый тепло улыбнулся, заключая рыжие чудо в объятья. — Всё нормально. — в ответ Серёжа невнятно кивает и бормочет нечленораздельные слова Олегу куда-то в плечо. — Останешься? В ответ получает скомканное положительное мычание.

***

— Олег, мой милый мальчик, — обратилась к парнишке шевелящаяся на своём кресле-качалке бабушка, мирно спавшая до этого. — Послушай, золотце, когда умертвие всё же настигнет меня…кого уж тута, совсем горстка осталась, — она протянула озябшую руку Олегу, и тот крепко схватил её, сдавливая старческие пальцы. — Пообещай, что не станешь вандалом, а будешь родам помогать. На Олега всегда наводили страх и тревожность подобные разговоры. Он не мог ослушаться бабушку, не мог дать ей обещание, просто потому что не знал, сможет ли его сдержать. — Хорошо, бабушка! — воскликнул он, принимаясь выцеловывать костяшки на морщинистой руке. — Я обещаю тебе, бабушка! Я буду о всех заботиться! В ответ бабушка лишь слабо улыбнулась, потрепала мальчика по отросшим волосам и отправила на кухню, к родителям.

Через неделю бабушки не стало…

***

      — Всё хорошо? Вопрос привёл в ступор. Разумовский, лежащий на коленках, заёрзал и повернулся, заглядывая прямо в глаза.       — Олег? Ход мыслей остановился, и внимание заострилось на голубых очах напротив. Волков моргнул, реальность вновь стала ясна.       — Эй! Серёжа сел и обхватил костлявыми пальцами подбородок мужчины. Олег потупился, но всё же ответил:       — Всё нормально.       — Нормально? — парень вскинул бровь. — Тогда я — балерина. Волков коротко выдохнул.       — Просто воспоминания настигли, ничего такого, — буркнул он, кладя голову Разумовскому на плечо.       — Расскажешь?

***

— Лена! Сколько раз я тебе говорил! Не носи эту дрянь в наш дом! У нас сын маленький, чему ты ребёнка учишь? — отец кричал, готовый кидать предметы в стену. Он искренне заботился о парне, стараясь не подвергать опасности детскую психику. Он правда старался, поэтому воздержался и тяжело вздохнул. — Иди спать. Живо! Отец — вообще человек добрый, но от его баса может содрогнуться любой, стоит ему только выйти из себя. Он этим не пользовался, да и в семье ссор практически не было, до тех пор пока…бабушка не умерла. Олег помнит, как стоял в очереди перед огромным деревянным гробом, чтобы в последний раз проститься с самым дорогим человеком. Он плакал. И слёзы его не были заметны из-за ливня. Было бы странно хоронить человека в ясный солнечный день, зато промозглый апрель отлично подходил под событие. Ноги подкашивались, а голова шла кругом. И вдруг Олегу стало отвратно от самого себя. Он убежал, не обращая внимания на возмущённые крики родителей. Убежал, и скрылся за столетним дубом. За его стволом могло поместиться человек шесть, поэтому никто бы не обратил внимания на плачущего восьмилетнего мальчика. Жизнь словно оборвалась, потеряла нить повествования, из неё словно выжали все краски. Сердце разрывалось. Он видел вдали неисчислимое количество надгробных камней, и людей, склонившихся над могилами. — Ведь они тоже кого-то потеряли… — раздался из ниоткуда хриплый голос. Олег судорожно обернулся и заметил сидящего рядом с ним мальчика. По нему даже не совсем понятно было, сколько ему лет. Настолько болезненно он выглядел. — Кто ты? — пугливо произнёс Олег, шаря руками по земле, на которой всё ещё остались следы грязного снега. — Валек, — он вздохнул, принимаясь разглядывать сидящих на голых ветках дуба ворон. — Я живу здесь. Олег сначала подумал, что тот шутит, ведь даже мысль о подобном ни разу не посещала детское воображение. Он удивлённо распахнул глаза. — Не может быть такого, — заявил Волков, всё ещё отползая куда-то в сторону, подальше от нового знакомого. — Может, — мальчик говорил размеренно и спокойно, не обращая никакого внимания на действия Олега. — Я вон в той часовне живу. И тут Олегу действительно становится не по себе. Он вытирает рукавом тёплого шерстяного пальто остатки слёз на покрасневших глазах и убегает прочь, одарённый непонимающим взглядом.       Родители продолжали ругаться, и мать упрямо заявляла, что без порошка, лежащего в пакете, не проживёт ни она, ни вся их семья. Отец же, потеряв свой привычный ритм голоса, рявкнул на неё, что, казалось, во всём доме пошатнулись стены. В ту ночь Олег плохо спал.

***

      — Олеж, ты молчишь уже несколько часов, — Разумовский взволнованно прикусил губу, глядя прямо в глаза. От этого укоризненного взгляда хотелось провалиться под землю и никогда не возвращаться обратно.       — Я не настроен сейчас говорить, — получилось весьма грубо. Голос сел, и осознание пришло только спустя несколько мучительных секунд. — Извини. Серёжа поднялся со стула и приблизился. Он повернул голову, словно птица, словно на лице можно было прочитать, почему Олег такой задумчивый.       — Ты такой заботливый всегда, — парень подаётся вперед, опираясь руками на широкие плечи. Он ждёт, и, не получив никакого сопротивления, поставил колени по бокам от стройных бёдер. — Позволь и мне хоть немного помочь тебе. Волков не совсем понимает, в чём именно помочь, поэтому послушно выдыхает и пытается сбросить напряжение с плеч, однако получается не очень.       — Попробуй расслабиться, — Разумовский легко поглаживает выпирающие косточки и приближается губами к щетинистой щеке, оставляя на ней мокрый след. Олег вновь выдыхает, но уже более надрывно, отдаваясь власти бледных ручонок, и откидывается на спинку, прикрывая глаза. Серёжа водит костлявыми пальцами по шее, обводит кадык, ключицы и спускается всё ниже и ниже. Он приникает губами к коже, выцеловывая каждый миллиметр. Расслабиться толком не получается, и Волков, портя Разумовскому всю малину, абсолютно спокойно и ровно произносит:       — Мне нужно выйти покурить. Серёжа поднимает на него шокированные глаза и слазит с колен, позволяя встать. Лишних вопросов не задаёт, а лишь хватает с крючка куртку и направляется вслед за Олегом. Балкон у него чистый и убранный, словно квартира была выставлена на продажу, а он, не выполняя своих привычных для России обязанностей «кладовки», был простым пространством два на четыре метра. Волков хмурится, достаёт сигарету из пачки и обшаривает куртку в поисках зажигалки. Руки у него дрожат, и выглядит это нелепо. Разумовский поджимает губы и заинтересованно смотрит куда-то вдаль. У Олега всё же получается выудить откуда-то из внутреннего кармана необходимый предмет. Он поджигает сигарету. Дым приятно рассеивается по помещению. Его ели видно из-за сумерек, спустившихся на Петербург. Брюнет прочищает горло.       — Ты заходил в родительскую спальню, пока меня не было? — вопрос звучит резко. Разумовский вздрагивает и оборачивается. В темноте Волков кажется ещё более мрачным и задумчивым. С его сигареты сыплется немного пепла куда-то на ковёр, любезно положенный на доски, служившие полом. Серёжа молчит и сдавленно закусывает губу. Он сейчас не защищён, и чувствует себя крайне неловко. Тишина, терпкая, словно горький табак, повисает между ними. Олег тоже не произносит ни звука.       — Там лежит то, что осталось мне от матери, перед тем как… — он почесал переносицу и затянулся. — Перед тем как она исчезла. И тут кажется, что весь мир сузился только до стоящего у рамы брюнета. Он держался за подоконник так крепко, словно боялся упасть.       — В один из дней, просто так, представляешь? — Волков горько усмехнулся. В голову уже ударил никотин, распыляя по мозгу лёгкую дымку и небывалую тишину и покой. — А перед этим…запихнула что-то в ящик письменного стола. Что-то большое и ценное. Она долго материлась, не могла засунуть… Потом зашла ко мне, поцеловала и велела никогда не открывать те ящики. А потом ушла, и ушла навсегда.       — И ты…не знаешь, где она сейчас? — у Серёжи голос трясся, как у отчитанного ребёнка. Он знал, что Олег никогда не поднимет на него руку, но что-то в груди ёкало и не давало покоя.       — Она умерла, — оставалось неясным, почему он говорит так спокойно, даже для самого парня. — Её сбила машина в тот же день. Разумовский громко сглотнул, понимая что натворил. «Он ещё ничего не знает…»