Пожар в кофейне.

      — Ты как-то спрашивал, почему я так редко притрагиваюсь к алкоголю, помнится, — невозмутимо произносит Олег, кладя бычок в пепельницу, стоявшую неподалёку. Серёжа отметил для себя, что Волков почти не пьёт, а если и пьёт, то что-нибудь не крепче вина. И такое поведение, в его глазах, оправдывалось тем, что Олег просто хочется казаться взрослым и солидным мужчиной и нести ответственность за себя и свои поступки. Отчасти это действительно было так, но находились гораздо более глубокие причины, о которых даже подумать сложно было. Как-то раз, Разумовскому, во время одного из их совместных вечеров, дико приспичило поинтересоваться, почему это в плане алкоголя Волков всегда превереден. Причём детский интерес стремительно перерос в нечто большее, и Серёжа буквально кусал себя за язык, чтобы вопрос ненароком не слетел с губ. Но что-то всё же заставило сдаться, и, робея и перебирая пальцы, он спросил об этом, из-за чего щёки тут же налились краской. В ответ он получил лишь скомканный и не до конца сформулированный ответ. «Да там…по личным причинам, Серёж, понимаешь?» — парень кивнул, хотя на деле так ничего и не понял.       — Я уже говорил, что после смерти бабушки мама часто перебарщивала с алкоголем, — Олег уставился куда-то вдаль, на горящий фонарь где-то на другой стороне улицы. — Хотя, мне кажется, на её месте я поступал бы так же, но мне было восемь, глупо что-то ожидать, — он горько усмехнулся, что вызвало порыв сухого кашля, — Ну и в один из дней, когда отец что-то читал в зале, не помню точно, вроде какой-то новый роман, она пробралась ко мне в комнату, в абсолютной безмятежности, хотя папа запрещал ей даже приближаться ко мне в таком состоянии, до сих пор помню этот запах перегара, окно в моей комнате тогда было открыто настежь почти всю ночь, а хотя был март-начало апреля, — Волков коротко вздохнул. — Мама пришла ко мне и стала что-то лепетать, я даже не разобрал, что именно, настолько она невнятно говорила. А после рухнула на пол, прямо рядом с дверью. Ну, на грохот прибежал отец, долго бормотал себе под нос всякие ругательства и унёс её. С этого дня я пообещал себе и покойной бабушке, что никогда не буду пить. С возрастом, конечно, моё отношение к алкоголю изменилось. Но я по прежнему стараюсь удерживать себя от кричащей мысли напиться. И тут Разумовского будто прошибло чувство вины. Он всё время такой бедный-несчастный, буквально сидел у Олега на шее, а сам даже не поинтересовался о его внутреннем состоянии. Это раньше казалось, что Волков — открытая книга, которую можно читать с любого абзаца, а теперь всё поменялось. Парень затих, продолжая рассматривать дома и проезжающие мимо машины.       — Ну и таких случаев куча, я просто даже не припомню, когда в те года видел её трезвой.       — Ты никогда особо не затрагивал тему своей семьи, Олег, — Серёжа говорил тихо-тихо, его едва было слышно даже в мёртвой тишине ночных улиц.       — Не затрагивал, — согласился Волков, наконец поворачиваясь. — Потому что людям удобнее считать, что с собеседником всё в порядке и что он не нуждается в помощи. И ты — единственный, с кем я так откровенен.       — У тебя что, даже не было друзей? — эта фраза показалась Разумовскому не тактичной, а Олег лишь пожал плечами.       — Почему же, были, конечно, просто мы с ними не разговаривали на тему детства особо, — он подошёл ближе, касаясь родной щеки. — Да и после смерти бабушки я стал очень закрытым. Друзья появились только годам к восемнадцати, когда я служить пошёл. Волков вдруг стал до безумия нежным, с таким трепетом коснулся губами чужих, что Серёже показалось, что его подменили. Только что перед ним стоял чёрствый и бесчувственный юноша, который рассказывал о болезненных для него событиях, а тут он стал безмятежным романтиком. Он, может, и не хотел углублять поцелуй, но рыжеволосый в миг перехватил инициативу, облизывая тонкие губы. Олег усмехнулся и приоткрыл рот, давая больше пространства для похотливого языка. Серёжины руки покоились на широких плечах, внутри всё словно кружилось, так и порхало от нахлынувших чувств. Голова слегка кружилась то ли от нехватки кислорода в крови, то ли от происходящего. Разумовский буквально вылизывал ряды ровных зубов, шершавое нёбо и внутреннюю сторону щёк.       — А…что на счёт родительской спальни? Ты так и не узнал, что в тех ящиках? — опомнился рыжеволосый, отстраняясь.       — Нет, — многозначительно произносит Волков куда-то в пустоту, облизывая пересохшие губы. — Я пообещал.

***

Очнулся из забвения Серёжа только когда Олег покрывал его тело мелкими поцелуями и лёгкими укусами. В комнате темно, только блеклый свет луны из окна. Окно открыто, но по-прежнему душно и жарко, хоть Разумовский и лежит в одном белье. Волков осторожно, будто боясь покалечить своё сокровище, проводит пальцами по впалому животу. Олег ничего не говорит, просто смотрит и улыбается, так тепло и по-домашнему. Серёжа вглядывается сквозь плывущие перед глазами синие круги и буквально видит в омутах напротив танцующих чертей. Он никогда не поймёт, как в нём уживается эта страсть и нежность. В одно движение Волков избавляется от уже давящих на член трусов и откидывает их куда-то в сторону. Поле зрения Разумовского ограничилось на подкаченном теле, руки сами тянулись к рефельному прессу, и он позволил себе проявить слабость перед ними. Перед глазами пелена, и сложно сконцентрироваться на чём-то одном. В голове пустота и белый шум, давящий на уши. Возвращает в реальность его лишь холёный и влаственный голос у самого уха.       — В коленно-локтевую. Серёжа смущается, краснеет, хотя, казалось бы, куда ещё сильнее? Перед глазами пелена слегка спадает. Он кряхтит, вздыхает, но всё же встаёт, утыкаясь лицом в подушку. Олег ведёт рукой по позвонкам, заставляя Разумовского выгнуться ещё сильнее, и выставить на его обозрение веснушчатую задницу. Волков усмехается и проводит языком между ягодиц. У Серёжи ноги подкашиваются, он давится стоном и зажмуривает глаза до появления розовых кругов. Красный весь, от ушей до кончиков пяток, смущение достигло своего предела.       — Сладкий… — он шепчет, щекоча кожу трёхдневной щетиной. Олег кусает того за загривок и пристраивается между Серёжиных раздвинутых ног и расставляет их дальше друг от друга. Он цепляется пальцами в тощие бёдра до синяков и выводит языком на бледной ягодице известные только ему узоры. А Разумовский дышит тяжело, сердце бьётся где-то в горле. В комнате душно и горячо. Темнота только повышает градус страсти. У Волкова голова идёт кругом только от одной позы, и он готов кончить без рук, просто наслаждаясь близостью их тел и шикарным видом, что открывался перед ним. Олег оставляет пару поцелуев на пояснице и опускает руку на Серёжин член. Проводит языком по анальному отверстию с лёгким нажимом и оставляет след вязкой слюны. Разумовский вздрагивает и тихо постанывает в подушку, пряча заалевшие щёки в ней. Ноги трясутся, и, если бы не крепко держащие ляжки ладони, он бы тотчас обессиленно свалился на кровать. Щетина просто великолепно ощущается на чувствительной коже. Серёжа всхлипывает, тело пробирает неистовая дрожь, а рука Олега начинает двигаться в такт языку.       — Олег… — договорить он не успевает, наружу льётся очередной стон. — Олег, трахни меня! Волков усмехается и обводит указательным пальцем сжимающиеся мышцы, затем вводит его скорее на пробу, и в ответ получает удовлетворённое мычание. Олег любит, когда Разумовский такой. Нетерпеливый, раскрепощённый и требующий разрядки. Он очень долго добивался такой открытости с его стороны, сейчас это вызывает некое чувство лести. Внутри узко и влажно, мышцы то и дело сокращаются и сжимают фалангу. Спустя несколько движений Волков добавляет второй. Серёжа не сдерживается и стонет как в последний раз. Перед глазами мельтешат цветные звёздочки, бёдра подрагивают, прося большего. Разумовский нетерпеливо ёрзает, насаживается на пальцы и жалобно скулит. Олег добавляет третий, продолжает двигаться, несмотря на нечленораздельный бред Разумовского. Знает, что может быть больно, если как следует не подготовить.       — Я…сейчас, — хныкает рыжеволосый, до крови закусывая много страдальческую нижнюю губу, пальцы на ногах подгибаются. Волков находит простату, проходится по стенкам и с хлюпом вытаскивает пальцы. Шарит рукой в ящике прикроватной тумбочки и находит тюбик смазки, что услужливо оказался наверху. Льёт гель на пальцы, разогревая, и искоса наблюдает за старающимся устоять на затёкших конечностях Серёжу.       — Ложись на спину, — командует Олег, нанося смазку на член. Затем тянется к подушке и подкладывает её под поясницу своему любовнику. Разумовский прикрывает глаза и дышит-дышит-дышит. Когда Волков входит, Серёжу буквально распирает изнутри чувство наполненности. Из него вырывается протяжный стон вперемешку со всхлипом. Олег не двигается — даёт привыкнуть, и с домашней и тёплой улыбкой смотрит на прикрытые глаза и едва открытые губы рыжеволосого. Он до сих пор удивлён столь чёткой картине в сумеречной тьме, должно быть, зрение обострилось из-за частого дыхания. Когда Серёжа наконец успокаивается, дышит уже более размеренно, он кивает, но Волков продолжает стоять неподвижно. Он требует вербального ответа. Самому страшно и необычно. Вдруг что-то пойдёт не так, вдруг будет больно или неприятно. Внутри обжигающее чувство стыда и неправильности, смешанное с осуждением к самому себе. И всё это наводит на мысль прекратить, и Олег бы так и поступил, если бы не…жаждущие и трепетное лицо Разумовского. Парень понимает, что готов отдать всё, готов перебороть всё, лишь бы ему было хорошо. И он перебарывает. Серёжа открывает глаза и вопросительно смотрит, дожидаясь. В уголках скопились слёзы, длинные ресницы слиплись, а кожа вокруг покраснела. Он накрывает рукой лежащую на своей коленке ладонь и легонько поглаживает. От этого на лице Волкова появляется какая-то смутная улыбка, и он наклоняется, чтобы одарить Разумовского поцелуем. Когда Олег отстраняется, Серёжа шепчет в его губы:       — Я готов. Слова эхом отдаются в голове, хотя, кажется, сейчас любой звук будет вторить по нескольку раз. Волков начинает двигаться. Член входит как родной из-за обилия смазки. Разумовский слегка постанывает, закусывает губу и мёртвой хваткой вцепляется за белую простынь. Достигают оргазма они с разницей в несколько минут. Серёжа сдаётся первым и изливается себе на живот, а Олег, сделав паузу, проваливается в сладкую истому спустя несколько коротких толчков. Сил не остаётся практически ни на что, поэтому он просто падает рядом, прижимая к себе разгорячённое тело. В голове пустота, сердце бешено бьётся в горле, а в паху всё пульсирует. Волков проводит шершавыми пальцами по спине, задевая позвонки, и чуть улыбается в губы Разумовскому. Тот, в свою очередь, утыкается лбом в чужой и прикрывает глаза.       — Серёж, — тихо зовёт его Олег, продолжая поглаживать нежную кожу. Тот мычит что-то неразборчиво-вопросительное. — Ты не думал переехать ко мне? Разумовский соврёт, если скажет, что не думал, потому что жизнь в общежитии не радует никого, что уж говорить про загнанного студента. Он колеблется, взвешивает все «за» и «против», но когда положительных сторон оказалось больше, парень кивнул самому себе, (в следствии чего ударился носом о нос Олега), и протараторил:       — Нет, ну я думал конечно, просто…не знаю, это точно не доставит тебе никакого труда? Волков готов был всё отдать, чтобы чаще видеться с ним. Ну запала в душу эта лисья мордашка, что такого? Поэтому притронулся губами к Серёжиным, оставил на них лёгкий поцелуй, и, не отрываясь, произнёс:       — Конечно нет, — внутри разлилась теплота. Он слышал и чувствовал горячее и частое дыхание, от которого по телу пробегались мурашки. — Перенесёшь завтра вещи? Разумовскому не хотелось, чтобы решение было спонтанным, потому он заверил, что непременно примет решение к утру, а там уже будет видно. На том они и порешали.