Морской фрукт

      Тропический лес содрогался от ударов чьего-то гигантского сердца. Казалось, вот-вот под густыми зарослями травы пронесётся трещина, подобная рваной ране, и многовековая обитель радужных обрушится в пасть голодному чудищу. Потом подступил туман, такой темно-зелёный и густой, что испарённое болото. Клочья тумана клубились вокруг Ореолы, опадая и поднимаясь, огибая лапы и крылья. В этом мареве только крохотное белое облачко дыхания напоминало, что в мире существуют цвета помимо зелёного. Глядя наверх, в единственный кусочек чистого неба, стало ясно — смеркается. Наступает ночь. Последовал новый толчок, и туман поглотил лиловое окошко.       Ореола бросилась прочь. Земля извивалась под лапами, вздрагивала, подбрасывала дракониху, словно лес хотел выплюнуть её. Сердце в груди больно отбивало неровный ритм. Тук-тук-тук, тууук-тук-тук… ледяной, уплотнившийся воздух застревал в горле, и вскоре дракониха стала задыхаться. Нечто, прятавшееся в чаще, затрещало ветками, захрустело травой и завыло умирающим (или голодным) волком. Оно бежало за ней. Оно догоняло. Ореола уже чувствовала мерзотный запах гнилых зубов, немытого тела и инфекции. Это смерть? Или монстр из прошлого?       Тук-тук-тук-тук-тук-ТУК-ТУК-ТУК…       Она наугад плюнула, и чёрная слизь исчезла в ядовитых испарениях. Ещё один толчок на секунду сбил с лап, и непонятная тварь, Существо, остановилось, визжа от боли. Радужная — такая маленькая и никчёмная по сравнению с тварью, — взрыла когтями рыхлую почву и бросилась дальше. Погоня продолжилась.       Длинные пальцы проехались по спине Ореолы, оставляя уродливые полосы, которые пульсировали адской, ни с чем не сравнимом болью. Существо было совсем рядом. Ореола плотнее прижала крылья к бокам, потому что боялась, что тогда ему будет легче её схватить. Оторваться, чтобы взлететь, уже не получится. Туман выщипывал из глаз слёзы, раскалённой кочергой ковырял в лёгких, и дракониха не заметила, как мир слился в один мутный зелёный пузырь. Она не видела ничего, ни камней под лапами, ни стволов деревьев. Тварь с громким воем схватила Ореолу за хвост, но та, несмотря на ослепительную боль, вырвала его из грязных соколиных когтей. Не сбавляй скорости. Беги. Беги. Беги. Ведь это обычный кошмар. Всего этого нет…       Тук-тук-тук…       Тёмные очертания какого-то странного, будто обросшего колючками, холма вырисовывались в собравшемся черно-зелёном хаосе. При приближении стало ясно, что надежда на спасение, стремительно тая, обратилась в тёплую, неосязаемую лужу — это было нагромождение валежника. Среди ощетинившихся ветвей гуляли жуки, гусеницы доедали старые листья. Необъяснимое чувство магнетической тайны повисло в воздухе. Если Ореоле удастся перемахнуть преграду, она, быть может, и спасётся от Существа. Но что там, за границей? Дракониха наконец оторвалась на достаточное расстояние, чтобы расправить крылья и сделать финальный рывок. Ветер подхватил её тело и понёс в сторону валежника. Синева разлилась в тумане, и наступила тьма, как на глубине, только очень вязкая. Казалось, время здесь текло так медленно, что, когда первая капля дождя столкнётся с землей, пройдёт тысяча лет.       Ореола оказалась посреди нагромождения сухих веток, которые царапали нос и лапы, которые ломались при малейшем нажатии. Ветер стал сильнее, избавившись от ноши, и Существо в тумане приобрело текстуру: безглазая бледная морда с двумя дырочками вместо носа и маленьким ртом, на который словно пришили натянутую кожу, и острые, красные от крови кончики зубов, торчащие из него. Паника придала сил. Она подгоняла вперёд, позволяла быстро вытаскивать лапы из проломов, не обращать внимание, как высушенный терновник рвёт мембраны крыльев. За Ореолой тянулась лавина из хвороста. Валежник распадался.       А потом чья-то лапа схватила Ореолу и дернула так резко, что на неё посыпались щепки и ветки. Ужас, постигший её, выдернул из сна…

***

      Стояла ночь. В домике было тепло, сумрачно и тихо, лишь Пушистик издавал булькающие звуки и пукал, прижимаясь к бедру драконихи. Несколько секунд она не понимала, где находится, а затем приподнялась, оглядываясь. Переселила Пушистика себе на грудь, чмокнула в крохотную косматую голову и уставилась в потолок. Кошмар быстро выветрился, но его суть засела в подкорке сознания, то и дело вспыхивая единственным словом, которым можно было сломить Ореолу:       «Смерть».       Пушистик зашевелился. Его раздувшийся живот лягнул Ореолу по щеке, в нос ударил удушливый запах газов. Ленивец рыгнул, открыл заплывшие глаза и что-то неразборчиво произнёс. Ореола погладила его макушку, а потом аккуратно спустила на пол. Ленивец сразу блеванул. Целители нехотя разрешили Ореоле находиться со своим любимцем, при условии, что та будет четко контролировать его рацион и давать нужные лекарства. Ореоле все время казалось, будто она забывает о наставлениях врачей, ведь Пушистик совсем не шёл на поправку.       Глянула в окно. Три серпа маячили между мрачными облаками.       — Кажется, самое время для настойки, — с этими словами дракониха, вяло доковыляв к шкафу, достала котелок, в котором валялись сушенные травы. Ромашка, зверобой, полынь, кора дуба… должно помочь. Ореола налила отфильтрованную воду, прикрыла крышкой и поставила на плиту. Чиркнула спичкой по металлической коробке и бросила в маленькое углубление, которое сразу закрыла. Задней лапой она раздувала меха, крепившиеся к металлической коробке, куда кидались угли и щепки. Вскоре огонь разросся, и плита стала разогреваться. Да, над технологией нужно ещё поработать, решила Ореола. Слишком муторно. Конечно, можно по старинке — бить камнем о камень над хворостом. Или, к примеру, чиркать спичкой по чешуе, это куда проще. Но, допустим, ты хочешь заварить себе чай дома — халупу спалить не хочется, а жажда-то скрепит во рту, и что делать?       — Вот, малыш, запей… — поднесла она к губам ленивца крохотную, меньше мизинца, чашечку.       — Ууурк… — Пушистик стал пить на радость Ореоле. Она улыбалась, смотря, как малыш жадно пьёт горькую настойку, будто знает, что это ему поможет.       Пока ленивец медленно пил, дракониха вышла на воздух — ветер звал её, постукивая ожившими ветвями по двери. Она поднялась к небу, пролетела немного и нырнула в заросли. Крылья приятно холодило. Никакой боли из сна. Никакого страха. Потому что сейчас не хотелось думать о том, что может случиться через мгновение или несколько месяцев. Дождевой лес жил, переливаясь летними цветами, струясь запахи плодов и растений, какие только возможны.       — Тоже не спится? — Ореола широко раскрыла глаза, не сразу поверив в услышанное. Развернулась — и увидела Глина.       — Что ты здесь делаешь?! — громко прошептала она. — Как ты прошёл? Почему ты не со Звездокрылом?..       — Я послал Вещунье письмо, и она пришла на зов. Я больше не мог находиться в четырёх стенах и понадеялся, что Звездокрыл потерпит её присутствие хотя бы пару часиков. Вот… подумал, неплохо будет тебя увидеть.       — Посреди ночи?       — Вылетел поздно. Хотел дождаться утра и тогда прийти. А потом подумал: «Возможно, Ореола не спит, как все нормальные радужные».       Дракониха улыбнулась уголками губ и, махнув хвостом, пригласила за собой. Земляной послушно поплёлся следом. Вскоре драконы покинули лагерь радужного племени. Ореола была недовольна охраной — вот один спит, вот второй, третьего вообще нет на посту. Гаденыши…       — Как ты?       — Отлично, — соврала она, подумав при этом: «Не стоит им говорить сейчас». — Правлю. Лечу Пушистика. Научила Потрошителя играть в шахматы. Да, представь, он не умел.       — Звучит и вправду отлично, — кивнул Глин. — А что с Пушистиком?       — Приболел самую малость.       Кривить душой должно было войти в привычку, но, лгав в лицо друзьям каждый раз, Ореола ощущала всю ту же острую потребность сказать правду и покрыться фиолетовыми пятнами от стыда. Она смотрела в добрую сосредоточенную морду Глина и понимала, как плохо врать об истинном положении дел… особенно ему.       — А ты как? — они уже сделали петлю вокруг поседения и возвращались к дому Ореолы. — Как Звездокрыл?       — Все… хорошо, — Глин тоже врал, и дракониха это заметила. — Звездокрыл, кажется, пошёл на поправку.       Она закрыла дверь, посмотрела вверх, убедившись, что никто не подслушивает, и налила остатки отвара. Пушистик дрых без задних ног, свернувшись на подушке. Глин долго посасывал краешек кружки, пока дымок не улягся, и спросил:       — Точно все хорошо?       — Это не у меня нужно спрашивать, — парировала Ореола. — А у тебя.       Они молча смотрели в глаза друг другу, понимая, кто в чем ошибся и насколько положение каждого плохо. Наверное, Глин должен был вылупиться с ней из одной кладке. Возможно — даже из одного яйца. Ореола подумала об этом, и любовь, разгоревшаяся в груди с момента, как больной Пушистик прижимался к её чешуе, окончательно раздулась. Она потрепал Глина по носу, достала из стола стопку писем и кинула Глину.       — Так что случилось?       — Звездокрыл пытался… гм… сбежать, — распутывая шпагат, который скреплял письма, сказал Глин. — Пару дней назад. Захожу — его нет, окно открыто. Бегу за ним, зову… нашел я его, значит, всего грязного, по бедро в трясине. Он трясся, не то в сухих рыданиях, не то от холода. И повязку потерял…       Сердце замерло. Казалось, все мышцы в этот миг окоченели.       — Почему он… — начала Ореола.       — Ах, если бы я знал! — вздохнул Глин, громко всхлипнув и как бы случайно мазнув пальцем у краешка глаза. — Он ничего не объяснил, я не докучал. И знаю, что оставлять его с Вещуньей плохая идея. Она та еще болтушка. Более того, она сильно раздражает Звездокрыла — нашего Звездокрыла, который до всего этого в новой подруге души не чаял! — и вот… тишина. Глин снова всхлипнул, в один глоток осушил содержимое кружки и пошелестел желтыми записями. Звук и запах как от напитанной дождём палой листвы. Ореола не знала, что говорить, стоит ли. Она просто сжала лапищу Глина в своей, издав судорожный вздох, и проронила:       — Все уладится.       Как и она, земляной знал, как жалко звучат эти слова. Он печально усмехнулся и стал читать. Глаза его округлились, но не удивлённо, а восхищенно, словно он наконец ухватился за весомые доказательства в очень древнем споре.       — Я знал, что ты ей писала, — сказала Глин. — Но почему не отправляла письма?       — Боялась, — пожала плечами радужная. — Вот была бы на месте Цунами Беда, сам бы понял. Хочется… чертовски хочется её увидеть. Этого просит одна сторона. Другая же напоминает, сколько боли эта крыса успела причинить нам за один вечер.       — Боль та была не из-за Цунами, а потери Солнышко, — напомнил Глин. — Но да, поступила она плохо.       — И ты простил?       — Давным-давно… — добродушная улыбка прочертила дугу на его лице. — Я вообще не могу долго злиться, ты же знаешь. А если это вдобавок член моей семьи… который сам погрузился в отчаяние…       Ореола облизнула губы, наблюдая за Глином. Тот цокал языком, шуршал бумагой, осматривал письма с обеих сторон, иногда утирал слёзы и посмеивался. Там было много писем, начинающихся с «Дорогая Цунами!». Признания в любви, признания в ненависти, оскорбления, культурные предложения, иногда труды на пять страниц, где Ореола поддавалась самым лучшим воспоминаниям и достаточно невеселым. Наконец он отложил стопку писем в сторону и произнёс тихо:       — Зато теперь я знаю, что у тебя на душе… мой совет: пошли гонца, пусть отыщет Цунами. Не держи меня за идиота, не обманывай себя — ты, судя по этим письмам, не оставила ситуацию в прошлом. Это не только Цунами… — откашлялся, будто поперхнулся. — Но и всё случившееся.       Она задумчиво кивнула. Нет, милый Глин. Ни черта ты не понимаешь. Ты не знаешь, сколько раз я мечтала увидеть Цунами, вернуть её в семью и наконец отпустить ту боль, что мы все причинили друг другу. Не знаешь, как я страдаю, обманывая Потрошителя, как ненавижу себя за болезнь Пушистика.       — Угу. Ты прав, — кивнула Ореола. — Да… ты прав, — она отвела глаза к окну. — Смотри, уже светает. Не пора ли тебе бежать, чтобы радужные, не дай бог, странного не подумали?       Глин сверлил её таким взглядом, что впору было раствориться лужицей от грусти, которая сквозила в этих больших, детских глазах. Он так и говорил: «Я тоже читаю твои мысли и знаю, что прав». Затем он положил на её плечо здоровенную лапищу, которой можно было бы размазать по стенке среднестатистического радужного, и выдавил:       — Мне все равно пора возвращаться к Звездокрылу.       Ореола до боли сжала челюсти и, повинуясь моменту, прижалась к Глину.       — Прости. Но мне трудно говорить на эту тему, — сказала она.       — Понимаю, — черты квадратной морды разгладились. Глин потрепал сестрёнку между ушами и взмыл в рассветное небо. — До встречи, Ореола!       Крохотная слезинка сбежала по щеке. В груди что-то сжалось холодным, болезненным комом, а из лёгких словно выдули весь воздух. Повиноваться сердцу или, вырвав с корнем эту болезненную нежность, жить дальше, в несчастье и с осознанием, что ты, Ореола, сама же все и разрушила? Пока она думала, земляной был далеко. Лишь коричневая, напоминающая орешек фигурка удалялась по направлению к восходящему солнцу.       — Удачи, — дрогнувшим голосом произнесла Ореола. Она посмотрела на письма, Пушистика, недопитую настойку и зажмурилась. Видение недавнего сна окутало фантазии, потревоженные гнилыми вороньими крыльями: маленькая радужная рухнула наземь, белая, как снег, задыхаясь в фонтане собственной крови.