Морской фрукт

      Проснувшись, она не могла вспомнить свое имя. Она, если на то пошло, не понимала, что это за невидимая клетка, которая горит болью, моля сейчас же рвануть в холодную речную воду и смыть эти багровые отвратительные пятна. Но потом Цунами вспомнила свое имя и поняла, что это не клетка, а собственное искалеченное тело. Способность слышать и чувствительность вернулись. Дракониха погрузилась в мир хаотичного безумия. Ослепительные зеленые искры, сыплющие с неба, разъедали чешую и приносили новые приступы бесконтрольного крика, крика, который Цунами ненавидела, потому что он напоминал ей о слабости. И повсюду, в этой непонятной тьме, будто небо закрыло черным куполом, что-то бегало и визжало с ней в унисон.       — Цунами! Цунами! Цунааами!       Реакция вернулась в последний миг, и дракониха покатилась по нагретому, дымящемуся будто угли в жаровне, песку. Огромная зеленая тень ревела, изворачиваясь в самых немыслимых позах, и поднимала клубы пыли с каждым неудачным ударом. Цунами уже знала, кто это, но боялась признать.       — Доооченька! — по сломанному крылу нещадно прошлись длинными, изогнутыми когтями, и истошный крик вырвался слабеньким хрипом из пересохшего горла. Но Цунами рванула, тем самым порвав шкуру, и густой фонтан крови взметнулся между ними, окрасив искаженные гневом и ужасом морды. Лишь бы выбраться… лишь бы выжить!       Цунами чудом встала на лапы и, прижимая крыло к ребрам, стала отходить. И первый же шаг стал роковым, полным шока, будто под чешую напихали битого стекла. Цунами повалилась лицом в песок, поползла, встала и поковыляла. Она жалко надеялась, что, затерявшись в темноте, призрак Жабра её не найдет. Что она исчезнет в другом заклятии Камнероя… но лапа из темноты уже знала, где глупая дракониха, и потянула обратно. Цунами забила когтями в жалкой надежде за что-то зацепиться, и ничего не было — ни спасительной коряги, ни божьей помощи в виде испепеляющего лучика света. А ядовитый ливень все лил и лил, убивая и возвращая чешую, убивая и возвращая мясо…       Голова Жабра дергалась, точно вместо шеи она была привязана к обычным ниточкам, и она раскачивалась, раскачивалась, пока Цунами тянули по песку, будто мертвец хотел оторвать лапу с корнем. Единственное, что могла сделать в такой ситуации Цунами — плюнуть изо всех сил, зля Жабра еще больше. Слюна залетела прямо в глаза морского дракона, и Цунами лягнула по его груди хвостом. Это движение, а особенно удар, принес боль, но ей было все равно. Неважно, что от неё останется после этого боя.       Нужно выжить! Первобытный, дикий инстинкт вопил о выживании, и Цунами подчинялась. Её боль затупилась, движения больше ничего не сковывало, взгляд стал ясным, как днем. Словно в замедленной съемке, Жабр раскачивал головой и разбрызгивал слюну, и Цунами снова побежала. Черт с этими осколками в лапе. Черт со сломанным хрящом. Черт с разорванным в клочья крылом и резью, распространившейся в стонущей спине. Бежать, бежать, бежать!       Каменная Орка едва не остановила сердце, когда с криком и плачем родилась из темноты, и Цунами только и успела, что отскочить, подставив под удар её лапы второй крыло, которое, как тогда казалось, снесло подчистую.       — Принцесса-убийца! — доносилось до ушей. — Падаль!       Из поднявшейся горы песка вырывались извивающиеся гниющие лапы, об которые Цунами спотыкалась. Она видела, что одна, обтянутая сухой пергаментной чешуей, чертовски напоминает ей лапу Пурпур.       Охватившая её паника гнала вперед, не разбирая, что прячется за непроглядными тенями. Она громко, глубоко и прерывисто дышала, тешась надеждой, что, сосредоточившись на этом звуке, смоет все остальное. Анемона говорила, будто дракомантия позволяет делать что угодно за исключением оживления мертвых. Значит, это просто иллюзии. Провидец мертв. Жабр мертв. Орка мертва. Они все мертвы!       Цунами закрыла глаза. Какой смысл бежать с открытыми, если ничего не видишь? А так хоть не поймешь, какая тварь выпрыгнет следующей.       Дождь барабанил по плавящейся чешуе, стекая по трескающейся драконьей броне в бреши, из-под которых виднелся внутренний слой, и уже это причиняло мучений в разы больше. Сколько бы ни задыхалась она от боли, Цунами продолжала пропускать через себя воздух.       — Ненавижу тебя! — пощечина обожгла морду, и, на секунду остановившись, она бросилась дальше. Щека пылала от удара, а уши от знакомого голоса. — Грязная потаскуха, вот кто ты! Предательница! Предательница! Предательница!       — Предательница! — огромная голова врезалась в сломанное ребро — в тот ужасный момент глаза раскрылись, и из них потекли слезы, потому что удар оказался сокрушительным. Цунами уловила запахи болота, увидела с детства знакомый коричневый нос, напоминающий таран, и упала под градом новых ударов.       — Ты должна была меня спасти!       — Потаскуха!       — Предательница!       — Тебя никто не любит!       — Никогда не полюбит!       — Таких, как ты, очень легко заменить!       — Хруст! — Жабр растолкал толпу видений. — Хруст! — отец всадил ледяные ноги в брюхо дочери. — Хруст! — а второй лапой он сжал голову жалкого морского драконенка, как орех. — Если бы я застал твое вылупление, то свернул тоненькую шейку и оторвал пищащую головешку, Цунами! Чтобы ты не сделала со мной того же самого! Бездарная дочь! Отцеубийца!       «Смерть! Смерть! Смерть! СМЕРТЬ!».       Цунами пыталась выбраться из отцовской хватки, дергалась, царапалась, старалась выскользнуть, как рыба из когтей рыболова. Но что бы ни делала — она оставалась на месте, вынося вопли и избиение, которые сыпались из темноты. Она видела уродский клоунский грим, сменившийся стогазой волосатой мордой с отвратительными, сочащимися ядом жвалами. Четверых дракончиков, которые ненавидели её с первого дня на свете — они тянулись к её клыкам и обвиняли в том, в чем она была виновата. А Жабр душил. Душил, готовый прямо сейчас свернуть тоненькую шейку и оторвать пищащую головешку.       «Это иллюзии! — кричало сознание. — Ничего этого нет! Все у тебя в голове!».       Они вырвали ей клыки, а кислотный дождь выжег глаза. Сознание стало меркнуть под напором мучительной боли. Цунами захлебывалась кровью и блевала ею, как Солнышко.       Она открыла глаза в последний раз, но ни солнца, ни звездного сияния, ни волшебных лунных жемчугов в небе не было. Время замедлилось, даруя последние секунды на размышления, пока её не отдали бездыханным трупом на съедение монстрам…

***

      Песчаная дракониха лежала на спине массивного земляного и мерно вдыхала прохладный воздух. По бокам от земляного гиганта расположились сухощавый ночной с повязкой на глазах, пестрая радужная с цветочным венком на голове и морская, которая прижималась к радужной, расплываясь в нежной улыбке. Ветер холодил их чешую, а земля, мокрая, пахучая после дождя, пружинила под весом пятерых драконов.       Радужная лениво приоткрыла один глаз и легонько пнула морскую.       — Подвинься, — фыркнула радужная. — А то жарко… прохлады не чувствую.       Морская не двинулась с места, но по её морде было видно, что она все слышала.       — От тебя хорошо пахнет, — Цунами повела ушами и, жадно дыша, уткнулась носом в щеку радужной. — О да…       — Меня стошнит, если вы не прекратите нежиться… бе! — Солнышко демонстративно высунула язык. Конечно, она ничего против не имела, это так, детская шутка. Драконята были уже взрослыми, но все — по-разному. К примеру, Солнышко во многом оставалось еще ребенком. Очень умным и не наивным ребенком.       — Хорошо, что я этого не вижу, — захихикал Звездокрыл. — Ребята, что с вами?       — Ореола продолжает отрицать очевидное! — пожаловалась Цунами. — Что от неё хорошо пахнет.       — Я могу искупать тебя в грязи, — обратился Глин к Ореоле. — И она мигом от тебя отстанет.       — Если ты это сделаешь, все фрукты дождевого леса твои, — с этими словами радужная выбралась из живой западни. Её чешуя приобрела цвет зрелых васильков с вкраплениями черного и синего, так что Ореолу стало почти не видно. Она ухнулась спиной на траву и, разминая затекшие лапы, стала перекатываться.       — Какая кошка тебя укусила? — Цунами в притворном ужасе вылупила глаза. — Кто-нибудь, объясните, что с ней?       — Избавляется от рыбьей вони, — фыркнула Ореола. — От тебя пахнет просто ужасно. Ты хоть зубы чистила?       — Интересно, зачем морским избавляться от своего родного запаха?       — Тогда можно мне пахнуть как болото? — спросил Глин.       — Или мне — как песок! — улыбнулась Солнышко и почесала подбородок, о чем-то серьезно задумавшись. — А песок пахнет? Что-то не припоминаю…       — Слопай побольше плодов кактусов, — подал голос Звездокрыл. — Причем, самых вонючих.

***

      А потом… ничего не произошло. Цунами глубоко вдохнула, хватаясь за горло, и наглоталась песка под щекой. Никто её не убил. Никого не было. Может, это и есть смерть — пустота, в которой ничего не видно и не слышно?       Цунами приоткрыла один глаз и взвизгнула от рези, будто тот солнечный свет оказался мечом. На смерть как-то не похоже…       — Ты все испортил… — крики доносились словно сквозь толщу воды. — Ты, мразь…       Она перевернулась и увидела две рычащие друг на друга фигуры.       «Я не умерла, — подумалось в тот момент. — Но что со мной тогда? И кто эти двое…».       Она издала судорожный вздох, бессмысленно глядя на огромного песчаного дракона, который прижимал к земле не менее большого чёрного. На песке блестели осколки металла, и солнечные блики на них отпрыгивали в глаза. Дракониха поморщилась — ей словно всадили кинжал в лоб. Драконы драли друг друга когтями и зубами. Потом послышался хруст, и Цунами услышала издалека:       — Мразь мразью, а бить меня не хорошо… ещё хвостом хочешь, да?..       Дракониха уперлась лапами и стала вставать. Скорее во сне, чем наяву, раздался хруст переломанных костей, и вся боль, которую только могла почувствовать когда либо Цунами, обрушилась на неё снежной лавиной. Кровь больше не хлестала из крыла, но оно все равно пульсировало. Лапы утонули в вязком, мокром песке цвета заката, и среди красных комьев Цунами разглядела, что когти её обломаны. Она попыталась заговорить — вышел свист, и ветер, заигравший на дёснах, подтвердил самую худшую её догадку. По губам текла кровь, а на месте, где должны быть хотя бы несколько клыков — щели.       — Нфэт… нфэт… — мир задёргался, но Цунами сохранила равновесие. Стоя на трёх лапах и прижимая четвёртую к бедру, которое при медленной ходьбе все равно горело. — Мфу… станг…       Уже не Мустанг мутузил Камнероя, а Камнерой Мустанга. Цунами шла, осторожно ступая на лапы и внимательно смотря под собой, чтобы не шуметь и не споткнуться. Она не думала. Вообще. В голове просто не было места для мыслей, только вихри из обрывком воспоминаний, которые несли вперёд и уводили из этого полного страдания мира. Цунами подхватила с земли металлический осколок, порезав лапу, но совсем этого не заметила. Плевать, первая мысль, мелькнувшая в сознании. Все это не важно.       Кто она? Где она? Что вообще произошло? Будто проснуться и тщетно хвататься рассеивающийся туман сна, где Цунами по случайности оставила большую часть себя.       Некогда чёрные лапы Камнероя теперь были красными от крови. Он вжимал Мустанга в землю, пока не послышался хрип, и Цунами с трудом разглядела, что его когти тянутся к горлу песчаного. Потом дракониха, сама не зная, для чего, обернулась: на месте, где она лежала, были раскинуты тела других песчаных, а вокруг — сверкающие на солнце лужи и вырванные зубы. У одного из песчаных была сломана шея. Жуткая мысль замаячила на грани сознания, и в этот короткий момент Цунами полностью пришла в себя:       «Он подчинил их своей воле».       — Ты все равно умрешь… — выдавил Мустанг. — Идиот, я же тебя ужалил…       Камнерой издал безумный рёв, и именно в этот момент кусок разбитого вдребезги кинжала вошёл в его грудь. Идиот, подумала Цунами, он действительно идиот. И им повезёт, если Камнерой окажется настолько несообразительным, чтобы найти способ исцелить себя. Впрочем, будет ли у него время? Цунами встретилась с ним глазами, чёрными, как уголь, и повернула обломок. Камнерой застыл, глядя на неё, а потом медленно опустил взгляд.       Цунами вытянула осколок с такой силой, что свалилась рядом с Мустангом. Удара она не почувствовала — будто на мягкие одеяла лечь…       — Ты… ты его… — песчаный приподнял голову. — Зубы и когти…       — Молфи… — попросила Цунами. — Пофо молфи…       Будто не слыша её просьб, Мустанг продолжил:       — Ты его добила! А я думал, он тебя раньше, нет, я реально думал, что он тебя раньше…       Цунами закрыла глаза, надеясь, что сон унесёт её подальше отсюда. Мустанг носился от тела к телу, все ещё не осмыслив произошедшее. Камнерой, который сейчас барахтался в растекавшейся под животом крови, оказался легкой мишенью. Для дракоманта, для всякого. Слишком быстро, слишком легко. И эта мысль пугала.       Когда морская снова проснулась, кто-то неаккуратно, даже грубо, волочил её по земле. Чешую съедал зуд от набившегося под неё песка, раны по всему телу нещадно горели под полуденным солнцем, а живот сводило спазмами. До Цунами доносился слабый голос Мустанга:       — Как хорошо, что я песчаный, и нам мышки на целый день хватает! Даже воду мы можем принимать всего один раз в неделю, представь! Ах, жаль, ты не слышишь, какие мы, песчаные, удивительные… в отличии от вас, ха-ха. Глубоководные.       — Я слыфу, — отозвалась Цунами. — Фуфо.       — Фуфло? — оскорбился Мустанг. — Не этого я хотел услышать от дракона, которого только что спас.       — Этфо я теа спафла, — фыркнула Цунами. — И я сказала ф… ф… «круфто».       Песчаный только плечами повёл. Он помог Цунами подняться и, перекинув её крыло себе на спину, повёл через пустыню. Ну что ж, все не так плохо, как могло бы быть. Камнерой мёртв. Они живы. Скала и трупы, которые он использовал для бессмысленного спектакля, остались позади. Рядом с ней был вроде как надежный дракон. Почти друг. На много миль вперёд раскинулись красновато-рыжие дюны и ровные, напоминающие вылизанный морем пляж пески. На небе круглое, палящее солнце. Ни облачка в бирюзовом небе.       Красота.       — Как думаешь, где мы?       — Беф поняфия, — боль во рту постепенно возвращалась, и вместе с ней напоминала о себе жажда. — Поферишь?       — Проверял, пока ты дрыхла. Мечты вообще не видать. Зато… здесь недалеко до Гнезда Скорпионов. Знаешь, я там был однажды. Жуткое место, и я рад, что там некоторое время хозяйничала Тёрн. Пока не стала королевой, — Мустанг сразу как-то помрачнел. — Так что, туда?       — Неф, — покачала головой Цунами. — До Мешты ошень-ошень?..       — Очень-очень.       Дракониха воссоздала перед глазами карту Пиррии и заколебалась. Есть лишь два места, где её могут принять: Мечта, где хоть и распространяется влияние новой королевы, принимают любого изгоя, и Морское королевство. Рано или поздно в Мечту нагрянет Тёрн. Неизвестно как, но она прознаёт о смерти Камнероя и кого он собирался убить. Терпеть подобного Тёрн не станет и начнёт охоту на Цунами. В Морское королевство не хотелось ещё больше — там мама, которая наверняка запрет дочь под тысячью замков. Ты же королевских кровей, Цунами! Тебе нужен муж, тебе нужны дети, тебе нужна корона!       Когда Цунами вернулась в Глубокий дворец, как раз незадолго до смерти Солнышко, королева Коралл облила её помоями под названием «долг перед семьей». Какой, простите, долг? Цунами должна оплатить армию, которую Коралл все эти годы вела в бессмысленные битвы? Цунами должна как-то выжечь из себя любовь к самке? Цунами обязана носить миллион украшений, вилять задницей перед самцами и уметь говорить приторно-сладким шепотом: «Эй, красавчик, а давай все ясли займём яйцами»?       Одно утешало: там были Анемона и Кайра. Любимые сестренки.       «Я. Хочу. Защитить», — Цунами улыбнулась.       А ещё Анемона дракомант и может исцелить то, что не смогли бы обычные врачи. Зубы, как минимум. Но… стоит ли злоупотреблять силами сестры? Сколько раз морские драконы напоминали ей историю Альбатроса, который устроил резню в ныне заброшенном Островном дворце! А легенда о Мракокраде, едва ли не главном кошмаре всех ночных? Магия извращает ум и покрывает гнилыми пятнами душу, пока от дракоманта совсем ничего не остаётся…       «Камнерой тоже был похож на сумасшедшего, — напомнила себе Цунами. — Нет, это не из-за магии, а Солнышко… или… три луны, сколько души он вложил в свои фокусы? Неужели всю без остатка? Значит ли это, что, напав на меня и Мустанга, он уже не думал о Солнышко? Только… — она поперхнулась. — Только о жажде крови».       — Дафай от… хнем, — взмолилась она. — П-п…       — Нет, — отчеканил Мустанг и грубо поднял её. — Нельзя. Ты мне должна, между прочим, за спасение своей королевской шкуры. И вот на — решила помереть! Говори, куда идти, и я тебя дотащу.       Цунами долго не отвечала. Она не находила в себе силы шевелить распухшим языком и открывать сухие, покрытые трещинами губы. Её пережаренные на солнце мозги проектировали один образ за другим: умирающие драконы и мертвые драконы, горящие трупы в Земляном королевстве, рыжий искристый дождь над Летним дворцом, предсмертный крик Ожог… Среди этого хаоса то Анемона, то Солнышко, то Провидец. Сейчас Цунами была в эпицентре урагана, и электрические разряды молний, сверкая на плотных снобах пыли, били её по лицу и груди. В какофонии звуков, света огня, чернильной тьмы и сверкании льда. Она была пылающей стрелой, пронзающей сердца своих родных.       — Домой… — губы лопнули, как красная смородина. — В море…       — Ого, уже чётче, — Мустанг перенёс Цунами себе на спину, вызвав новые вспышки боли: задрожало в судороге свернутое крыло, в ранах на втором вырастили терновник, а лапы оторвали вовсе. Дыхание перехватило, и Цунами погрузилась в знакомое беспамятство. Эфемерное спокойствие окружило её чёрной йодированной водой. Живи, твердили голоса моря. Ты важна. Ничто не окончено. Живи, твердили голоса моря, живи ради того, кто тащит тебя, той, кто ждёт, и тех, кто в тебе нуждается.       Цунами улыбнулась сквозь сон, потому что там, в тёмной, пустой пучине моря её нашла Ореола.       «Когда все кончится, я вернусь, — пообещала она. — Ори, я примчусь к тебе на одной лапе, без крыльев и без глаз, лишь бы ты простила меня».       В ответ радужная прижала лапу к её груди и приблизила изящную мордочку, будто хотела поцеловать. Цунами предвкушала вкус её губ, но тут Ореола шепнула почти неслышно: «Не сегодня».       И кинула в другой сон.