Гавань пятидесяти штормов

POV Синахара

Сколько себя помню, я всегда мечтал лишь о двух вещах. Всепоглощающей власти. И безусловном уважении. Власть остается моей верной подругой до сих пор, рождая и дочь свою уважение, но, будь я слепым тупорылым ублюдком, не заметил бы, каким шатким становится мое положение из года в год. Будто черепаха, на которой стоят слоны с тарелкой плоского мира, решила, сука, перевернуться или издохнуть, рискуя сбросить все, над чем я богоподобно трудился что в Бонтене, что в «Ацуми Фудосан». И это недоразумение выводит меня из себя. Что стало причиной? Моя кома и расформирование банды? Слияние со строительной компанией, где из тысяч людей лишь малая доля знакома с моей тоталитарной сутью? Всеобщие догадки о хвори? В приступе кашля я с раздражением бью кулаком о руль, выворачивая колеса резко вправо, но быстро возвращаюсь на полосу, пытаясь одной рукой нащупать чистый носовой платок в кармане. Ткань окрашивается алым, стоит только поднести его к губам, и я отхаркиваюсь остервенело до тех пор, пока не чувствую, как легкие изнутри соскребают когти проклятой болезни. Повезет, если я продержусь еще месяц. Этого будет достаточно, чтобы оставить купол влияния после себя и усилить его стократно. Достаточно, чтобы каждая тварь дрожала, видя мое продолжение... В ней. — Ты поможешь мне, Хару-Хару. У тебя не будет выбора. У тебя уже его нет, принимаешь ты этот факт или тщетно пытаешься за шкирку вытащить себя из бурлящего водоворота историй нашего совместного прошлого. Мечты об уважении затрещали по швам, когда я осознал, интуитивно почувствовал сквозь полувздохи и пустые взгляды, как снисходительно жалкие псы реагируют на мои приказы. У страха есть особенность — остывать. И только новый рычаг, новая буйная река даст им вновь почувствовать себя боязливыми шавками, какие они есть на самом деле. А лучше — пятьдесят штормов, чтобы меня запомнили громом в проклятую бурю и произносили имя шепотом, украдкой, даже после моей смерти. Меня будут бояться и на том свете, когда я верну свой давно потерянный трофей. Поэтому последние восемь лет я могу мечтать только о Харуке Игараси подле, пьющую чужую кровь из моих ладоней и обеспечивающую нам обоим всеобщее возвеличивание одним своим покорным станом и жгучей волей на дне зрачков. Все в группировке знали, насколько Хару-Хару ценный экспонат. Она умела заполучить молчание союзников и недовольство недругов. Она несла разрушения с моей легкой подачи, оставаясь фантомом, которого сложно приметить с первой взгляда. Она выполняла приказы беспрекословно, но твердые ее шаги, где бы Игараси ни появлялась, набатом заявляли о противном: она найдет способ, как втоптать каждого, даже не замарав рук, потому что по горло сыта своим идеальным подчинением.  Я был горд ее подчинять. И Харука пользовалась этим на всю катушку, вызывая во мне еще больше благодатного изумления. — Представляю, какой бы ты стала, и все врачебные заключения теряют смысл. Я бы уже давно попросил эвтаназии, не будь ты так далеко. Мои внутренние органы мучительно медленно отказывают, возвращая телу боль, которую я заслужил, не оправдав своего значения в твоих глазах. Приходится остановиться у обочины, выжимая тормоза на полную в приступе новой лихорадки. Последствия метастазов не купируют и самые сильные анальгетики, но я давно нашел рабочее средство «глушить» свою физическую недостаточность. Двойная доза промедола накамурской разработки и... — Хару-Хару. Две таблетки под язык — а дальше ждать, пока подействует наркотик и меня перестанет колотить изнутри. Ждать до тех пор, пока зловонная тишина в машине не превратится в ультразвук, бьющийся в черепушке подбитым воробьем, но продолжать терпеть, стиснув зубы. Я привык получать желаемое сразу. Все, что связано с ожидаем, для меня невыносимо. — Невыносимо... — я пробую слово на вкус, протягивая его в полубреду по слогам, и прикусываю язык до крови, случайно, не в состоянии сжать дрожащую челюсть, но все равно, сука, продолжаю извергать его из себя змеиным ядом, словно в желании отравить себя же за саму эту концепцию «невыносимости» моего существования. — Невыносимо-невыносимо-невыносимо! Невыносимо вечно помнить о своей прогрессирующей недееспособности. Невыносимо терпеть лица офисных утырков в компании — благо, они все равно плывут перед моими глазами, как никзовыдержанные фотографии, снятые на скорости. Невыносимо ждать, когда ад под тобой разверзнется и примет в свою колыбель. Чертова болезнь. — Хару-Хару-Хару-Хару, — я неосознанно бьюсь затылком о водительское сиденье, до онемения пальцев сжимая руль. — Я готов принести тебе все на блюдечке, если ты станешь моим отражением. Нет. Когда ты поймешь — ты уже мое отражение. Мелкая, изворотливая и острая на язык. Помню, она пугала всех уже тем, что я сам ее не мог испугать достаточно, как бы ни пытался. Смех выходит из меня со сгустками крови и остается на носовом платке мокром уже насквозь. Ее опасались, потому что не знали, чего ожидать. В каждом ее движении и слове была неизвестность следующего шага — а люди это ненавидят больше несбывшихся надежд. Она либо признает тебя равным, либо вспорет брюхо клинком. Несмертельно, но критично — чтобы больше никогда даже не помыслить перейти ей дорогу. — Или размажет лицо по деревянному полу комнатушки Араи обычный бейсбольной битой. Пальцы сами плывут вдоль шрамов на лице, расчесывая давно затянувшиеся рубцы. По тому, как они пекут мою кожу, я вспоминаю самое важное: ее ненависть ко мне так же велика, как и зависимость от меня. После всего, что нас объединяло, невозможно жить дальше, ни дня не вспоминая, о том, кто сделал тебя собой. Надеюсь, она ненавидит себя в той же степени. Будь это так, у Харуки не останется и шанса выбрать иную жизнь, кроме той, к которой я ее приучил. — Сломанные куколки мои самые любимые. Из них можно виртуозно сшить любое подвластное тебе оружие. Она была бы моим идеальным Франкенштейном. Но швы, которые я туго затягивал на теле Харуки Игараси, то не сходились, то рвались с треском. Ей каждый раз удавалось перекроить себя самостоятельно, и это восхищало меня в таких масштабах, что я не мог не наблюдать за ее поначалу несмелыми, неловкими попытками соштопать из себя равную моим требованиям. Она была единственной, кто не создавал иллюзии покорности и самосовершенствования. Она сама становилась совершенством, даже не предполагая, что я задал ей такую траекторию. Остальные пытались играть в мои игры. Харука же ступала на шахматную доску, готовая принять любое амплуа, которое окажется наиболее выигрышным. Девчонка сказала бы мне за это спасибо, продержись рядом чуть дольше. — Ничего, Хару. Мы еще наверстаем. Ты уже — ферзь. Осталось вернуть тебя истинному королю во служение. Нужно лишь надавить на отдельные кнопки. Игараси всегда металась между добром и злом. Между тьмой и светом, не замечая полутонов. Не замечая, что она сама — сплошной полутон, которому нужно принять решение, на каком стуле усидеть, потому что каждая из сторон будет перетягивать ее на себя с переменной успешностью, и девчонка вконец разорвется. Когда она признает свою сущность, будет моей. Снова. И до конца. Даже если для этого ей придется меня убить этим вечером. Я буду доволен и этому исходу. Игараси точно не простит себе убийства. И перейдет на нужную сторону, дав мне уйти спокойно. Выполнив мою последнюю волю. Швы на ее теле сойдутся в нужном мне узоре, создав чудовищную помесь безнравственности и безнаказанности. Уж тогда каждый из сомневающихся во мне псов, когда встретит ее на своем пути, проглотит язык и уронит душу под подошву. Ведь будет знать — Харука Игараси была моей. И она не даст им усомниться в своей решительности. К чему бы ее решительность ни привела этот поганый мир. Навигатор показывает час до Йокогамы, когда я вдавливаю педаль газа в пол, чтобы увидеть ее вживую как можно скорее. Окровавленный платок летит из окна на пустующую трассу, оставляя еще один мой след на этой планете. Я еду наследить в твоей гавани, мои пятьдесят штормов.

***

Харука умная девочка. А умным девочкам свойственно просчитываться в самых глупых вещах. Чьи-либо посещения нашей бывшей бонтеновской теневой платформы были редкостью после распада группировки. Она быстро перестала использоваться, стоило мне слечь на несколько месяцев под аппараты искусственного жизнеобеспечения, и потеряла свою значимость — больше никто не подгружал в нее секретные координаты, стратегические сведения и наиглупейшие видео со сходками прочих банд. С теми, кто остался в моем стане, мы связывались через встроенный в нее мессенджер, поэтому удалять домен и переходить на стандартные способы переписок я не посчитал необходимым. Пусть тайное остается там, где ему место, — в небытии за границами видимого. И даже когда с недавних пор пару раз в месяц кто-то настойчиво продолжал авторизироваться на площадке, я не забил тревогу. Слишком много злополучных вопросов стояли ребром, забирая меня всего в бесконечные поиски ответов на них. Масла в огонь подлила скупка территорий для «Ацуми Фудосан» и внезапный арест Накамуры. А после, к слову, — и арест Ямады, будет ему земля пухом. Но по-настоящему настороженным я стал, когда список посещений всего за неделю прибавился новыми IP-адресами и привел меня в Йокогаму. Было несложно вычислить примерный адрес сигнала, учитывая, что рандомайзер, встроенный в техническую защиту платформы, придумал я сам, не поделившись точным алгоритмом ни с кем. Даже с Араи. Благо, не успел разболтать Игараси. — Тогда как бы я нашел свою пташку, а? — зеркало заднего вида встречает мой оскал. Осмотрев переулок, я оставляю мустанг спрятанным за углом через два дома от Юи. Йокогама была лишь первой зацепкой. Второй — IP-адрес устройства Тэдэо. У меня заняло пару часов отследить, куда он катает на своей малышке по городу. И результаты найденного мне встряли поперек горла куриным хрящом. Он был с моей Харукой Игараси. Они оба затесались возле «Черного кота», чьи помещения я собирался отправить под снос вместе со всей улицей, и... Беззаветно обнимались? — Что же ты задумала, малышка? — желчь во мне сможет напоить полмира. Вчерашний вечер раскрыл мне зенки на страшное предательство Юи и страшно повзрослевшую Хару-Хару. В кабинете собственных апартамент не осталось ни одной целой картины — полотна я срывал со стен и ломал пополам с перерывами на одышку, отхаркивания в ванной и новые битые стекла, какие только попадались на глаза. Ярость сжирала меня изнури вместе с неосязаемым и ранее незнакомым мне чувством, словно я разгадал самую сокровенную загадку своей жизни. И вот я здесь. Сорвавшийся из Тоттори в десятичасовой путь до Йокогамы, пока задолжавшие мне токийские охранники вздергивают Ямаду в его засранной тюремной камере на лоскут простыни. С одной пробоиной в моем корабле было покончено, и как же кстати Хару-Хару-Хару-Хару объявилась со своим видеообращением. Почувствовав неладное? Истинно жаждущая встречи? Мы еще обсудим. Настал час залатывать новые дыры. — Надеюсь, гувернантка хорошенько прибралась. Мне ведь еще везти ее в свою обитель... Я стараюсь запрятать свое тайное желание подальше, в червоточину души, вспоминая о рисках. Вспоминая, что Игараси — не эталон верности мне и веры в меня. Зато она эталон мощи, которую я больше не источаю. Может, нам и не суждено вернуться в Тоттори вместе. Но ей суждено стать мной. Гнетущая темнота смотрит на меня из окон семейного гнезда Юи, хотя время еще совсем детское, — даже не десять вечера, — как вдруг гулкий выдох разочарования слетает с губ первее, прежде чем я осознаю: я буду по-настоящему разочарован, не окажись моего заклятого дружка дома. Тэдэо-Тэдэо-Тэдэо. Мой исполнитель и моя внезапная жертва. Кто бы знал, что, так лихо выполняя свои задачи на территории Йокогамы, ты попытаешься откусить еще один лакомый кусочек моего пирога. Очевидно, скорость света больше скорости звука. Но даже свет не может посоперничать со скоростью падения статуса и головы с плеч тех, кто посмел посягнуть на мое. Наш диалог с Юи станет последним: для него, для его семьи и для его обители. — Это простое уравнение, где все неизвестные перемножились на минус, и стали мне бесполезны, — благоговейная улыбка рвет мне потрескавшиеся уголки губ. В этом мире даже святые, если они есть, не ведают, как я взволнован предстоящей ночью. Даже воздух на вкус сладкий. — Но минусы Харуки... Господь, один на другой — и они могут стать ее жирным плюсом. Разобраться бы здесь поскорее — и прямиком к ней. Ломать и строить. Растаптывать и воскрешать. Присваивать и отдавать почести. Дверные отмычки в моих руках умело справляются с задачей — не препятствовать и осуществить заслуженную казнь неверного. Почти неслышно. Филигранно сработано. Я прохожу вглубь коридора и без промедлений следую на отдаленный звук мужского голоса — через просторную гостиную и кухню, сквозь стены, обвешанные со всех сторон семейными фото и глупыми детскими рисунками, и чуть ли не задыхаюсь от смеха, подслушивая пропитанный приторной сладостью разговор Юи по телефону. Он был так увлечен, рассказывая свое женушке, на какие острова собирается их отвезти в следующем месяце, что даже не услышал моего ловкого проникновения. Иногда невнимательные сотрудники лишаются не премии, а жизни. Уж в нашем-то деле на чеку нужно быть всегда. Тэдэо стоит ко мне спиной, продолжая веселый диалог, весь такой домашний и расслабленный, что новая волна озлобленности во мне грозится выйти наружу и пристрелить его без лишних слов. Вот он — лысый затылок мишени. Вот она — сутулая неприкрытая спина. Куда ни стреляй, итог будет один. Моя победа. Его поражение. Я наслаждаюсь этим сценарием, даже представив, как женщина на трубке ахает от его предсмертного вскрика и лишается воздуха, но все же молча выжидаю. Нам нужен разговор. Мне он нужен. О потребностях Тэдэо я забочусь в последнюю очередь. Потому что он не заслужил. Насколько же ты ни во что не ставишь мое влияние, раз, ведя подпольные игрища, смеешь жить свою лучшую жизнь и даже не вздрагиваешь от лишних звуков скрипучих половиц? Лет десять назад ты бы ночевал в бронежилете за семью замками, даже если бы был ни в чем не виноват, но хотя бы возомнил себя на секунду дураком, который может потенциально, теоретически, перейти дорогу Кэтсу Синахаре. Как же я вас всех, червяков, ненавижу. Выдержка заканчивается. Я стучу кулаком о дверной косяк трижды, и мужчина, наконец, вздрагивает. — Милая, я... — на мгновение он теряется. Его жесты, резкие и при этом скованные, моя комедия на эту минуту. — Я перезвоню.... Забыл достать жаркое из духовки... И я тебя. «И я тебя». Лучше бы не слышал. Черные глазки-бусинки блестят в свете фонарного столба в страхе. Я им питаюсь. Всегда теряю голову, право. И, кажется, я благодарен привычке Юи разговаривать по телефону в темной комнате, ведь в полумраке дверного прохода я похожу на монстра из его самых страшных кошмаров. Это не догадки. И не предположения. Я читаю это по его искаженному в недоумении и опаске лицу. Мой язык сам смазывает пересохшие губы. Сегодня я остался без ужина. И я чертовски голоден. — Обычно я не приезжаю к сотрудникам на дом, но ты удостоился отдельной похвалы за свою работу, Тэдэо Юи. — Честь для меня, КэСин, — Юи, наконец, прячет телефон в карман, но, не найдя, куда деть руки, скрещивает их на груди. У него явно есть причины защищаться. Вот только нечем. И пистолет в моих руках, направленный ему в грудь, тому доказательство. — И чем же я заслужил ваш визит? — Сам рассуди. Раз ты считаешь себя умником номер один и позволяешь себе столько вольностей, неужели твой язык отсохнет от чистого сердечного признания? — Было бы в чем каяться, шеф, — жмет плечами. Пытается храбриться. Пытается дышать ровно, но только п-ы-т-а-е-т-с-я. — Я никого не ждал на поздний ужин, но могу сделать горячие бутерброды. Гостеприимность Тэдэо жива лишь на словах. Он не может сделать и шага в сторону, хмуро всматриваясь в дуло. И не делает. Хороший песик. — Ты накормишь меня информацией. Как и всегда. — Чем смогу. Уж постарайся. Хотя бы твой голос не дрожит, и то хорошо. Позорище. Ты весь должен дрожать передо мной. — Как ты нашел ее первее меня? — я не привык к долгим прелюдиям. С кем я и буду многословным, так это с ней. Она заработала себе это право, пусть с кредитом доверия у Харуки явные несостыковки. — О ком речь? — Игараси. Как. Ты. Ее. Нашел. У Юи непонимающий взгляд, глупая физиономия и мокрые ладошки, но следующую фразу он выдает без длительной заминки, словно чеканит правду золотыми монетами, готовый расплатиться со мной сполна. Но я принимаю плату кровью, ты забыл? — Она сама меня нашла. — Зачем? — я прохожу чуть вперед, расслабляя руку, и пистолет смотрит вниз, изнывая от бездействия. Еще рано. Пусть Юи расскажет мне сказку на ночь. Однако я сам невольно прокручиваю ее монолог из видео. Ее прокуренный сломанный голос. Ее «я уважаю тебя, лидер». Образ не вяжется с реальностью. Или реальность наслоилась на образ неверными картинками и их интерпретациями. Я не хочу признавать себя запутанным. Рассуди нас Тэдэо, сделай доброе дело напоследок? — Пыталась выйти на тебя, — его на полшага ведет назад. От меня не скрывается, но наигранно безразлично Юи осматривается по сторонам, так и не находя средств защиты или нападения. — Я попался под руку. Всего-то. «Всего-то»? Если ты так снисходительно отзываешься о пяти годах моих поисков, напомню — пушка сейчас в моих руках. Всего-то. — Ты обязан был сообщить мне, не так ли? — я сглатываю злость, сохраняя самообладание из последних сил. Удается сложнее обычно. Это из-за продолжительного действия промедола, как бы моя физическая оболочка ни привыкла к его побочкам. Или моя побочка — Харука? — Вас и след к тому времени простыл. Я предложил ей поехать в Тоттори, чтобы, наконец, вы воссоединились, но она предпочла сначала закончить с Ямадой. — И в этом деле ты ей, конечно же, помог, душа нараспашку. — Ни в коем случае, — обида в голосе Тэдэо меня не сбивает. Все бонтеновцы учились лжи на моем примере, но лишь немногие достигли удовлетворительных оценок. — Ямада наш коллега, почти брат, но... В Бонтене не было братьев. В Бонтене не было семей. Это сейчас все породнились хер знает с кем и связали себя такими крепкими узами дружбы и родства, что их перерезать ножницами мало. Один тонет — другого затягивает на дно. — Но ты вместо того, чтобы нормально выполнять свою работу, трахаешь женщину, которая потеряла мужа из-за его бизнеса, да-да. Кстати, где она? Успел спрятать? — Не трогайте мою семью, — Юи геройствует. Упрямится судьбе. Гулко сглотнув, расправляет грудь. Каждая мышца на не слишком-то атлетичном теле под домашней футболкой напрягается. К счастью, я никогда не забрасывал себя настолько, чтобы не смочь с ним потягаться. Но все равно использую оружие. По старой доброй памяти. Потому что немощен. — За все нужно платить, Тэдэо. Ты предатель. К тому же глупец. Поучился бы у Хару-Хару. Она не промах в том, что творит. Она полезнее вас всех и всегда была на маленькие, но такие немыслимые полшага впереди, — я уже смело расхаживаю по кабинету Тэдэо, пытаясь донести важную мысль до него в последний раз. Может, ему пригодится в следующей жизни. — Даже эти полшага — катастрофа для ее неприятелей. Вот я и удивляюсь, почему ты еще ходишь на своих двоих по белу свету, когда Накамура готовится к пожизненному. — Вы распорядились убить Ямаду? Юи понимает все по моей скромной улыбке и меняет вопрос в то же мгновение. — Вы хотите забрать Игараси с собой? — В идеале. Было бы славно. Не могу представить, что у Харуки на уме. Какую игру и для чего она затеяла, но я буду рад выслушать ее правила. — Кэтсу Синахара не играет по чужим правилам, — здесь он попадает в точку и, я могу уверить, зарабатывает свой балл. Не спасительный. Но приятный. — Ты прав. Я создаю новые и забираю партию себе. — Поэтому вы здесь? Юи пытается обойти свой рабочий стол, но я выбрасываю руку с пистолетом вперед быстрее. Немой приказ ему понятен. Правда, в зрачках беснуют демонята, но я списываю их на игру света, злость мужчины и тотальное отчаяние. У него нет ни одной возможности совершить какую-нибудь чушь и помешать мне. Если он не совершил ее раньше. — В том числе. Буду честным с тобой хотя бы напоследок. Мне не особо важны ее планы. Но я зол, Тэдэо. На тебя и на того патлатого из «Черного кота». Чем вы заслужили, что моя Харука так беспечна с вами? Со мной она никогда не была так покладиста. Поэтому прямиком из этого домишки я направлюсь в эту задрипанную кофейню. Оглушу... Как же его звали? Казутора Ханемия? Должно быть так. Огрею его до потери сознания. Заброшу к себе в багажник и отправлю Хару-Хару письмо счастья с местом и временем нашего рандеву. Самая отработанная тактика за всю империю Бонтена. Простая до наивности, но срабатывающая, удивительно, всегда. Поэтому нельзя строить связи. — Еще будет шанс, Кэтсу, — уверяет Тэдэо с тоскливым вздохом и приподнятыми вверх руками. Они не помогут ему выбить поблажку. Сегодня по расписанию у меня три пули в брюхо, чтобы умирать было веселее, со стонами и сожалениями. Но Тэдэо продолжает. — Главная цель Харуки — вернуться в твою стаю и выжрать ее изнутри, оставшись единственной правой рукой. Я был лишь пешкой. А патлатый... Сам лезет, куда не просят. Речи пособника ложатся мне на душу саваном. — Хотел бы я, чтобы ты сказал правду. Но лучше проверить эту гипотезу лично, не оставляя мнимых соперников, прав я? Одной рукой Тэдэо массирует виски ладонью, прикрыв глаза. Его лицо искажено досадой. Сейчас должна начаться моя любимая часть — попытки вымолить помилование, когда оружие уже снято с предохранителя. — Что ты с ним сделаешь? Я не ослышался, или Юи действительно интересуется судьбой Ханемии? Он просто смешон. И как я мог рассчитывать, что он будет вести дела в Йокогаме гладко? Как я вообще мог рассчитывать хоть на кого-то? — Это твой последний вопрос перед смертью? — Да. Харука тоже такая сердобольная? — Буйные волчицы падки на приманку из свежего мяса. А ты — падаль на ее пути. Три выстрела отражаются о стены его рабочего кабинета короткой песней конца. На выходе из дома я зажигаю несколько свечек в гостиной и выкручиваю вентили газовой плиты на полную. Этому вечеру не хватает огонька, не так ли? Я уже близко, Игараси. Скоро мы оба будем дома.  

POV Харука

«Твой Кэтсу». Одна эта фраза заставляет меня сжаться в комок и вздрогнуть, сбрасывая с кожи липкие лапы подкрадывающегося исподтишка нечто. Твой-твой-твой. — Лгун. Ничего в этой жизни, по факту, не было моим по-настоящему. Мне могли присваивать заслуги, ко мне могли пришивать инородные части, вешать на меня чужое, но моего у меня — раз-два и обчелся. Даже страх не мой. Я испытываю его десять лет, как родной, но в утробу мне его поместил Кэтсу. А я послушно выносила его, родила и кормлю в час по чайной ложке изо дня в день. Так не может продолжаться. Если мы хотим выстоять против Синахары, мне нужно перестать бояться. И я пытаюсь научить себя этому все чертово утро. Пока тщетно. Такие навыки не приходят за завтраком. Сейчас самое время спрятать эмоции в ментальный сундук из нержавейки и оставить голую рациональность. Сконцентрироваться. Абстрагироваться от напускного. Перестать накручивать. Я правда стараюсь, но, когда чашка кофе оказывается горячее ожидаемого, с рыком бросаю ее в раковину, расколов пополам. — Я куплю тебе новую, — заверяю Мацуно. Он еле помещается на кухонном подоконнике, задумчиво натирая виски, и сперва даже не реагирует на грохот. — Забей. Нас обоих поглотило сумбурное бесстрастие. Будто по радио безустанно крутят объявление о запуске ядерного оружия, а мы остались без бункера и уже устали тонуть в переживаниях настолько, что выбираем между самыми безболезненными вариантами смерти и срочным строительством подводной лодки. Я пытаюсь убедить себя, что Кэтсу — не ядерное оружие. Он смертен. И у него есть слабости. Был бы у меня полный перечень, желудок не стремился бы наружу каждый раз, когда я произношу его имя мысленно. Ты его слабость. Этим нужно грамотно воспользоваться. Не забывай, Харука. Главное оружие в твоих руках, пусть ты не до конца понимаешь, как его активировать. Пусть любая спонтанная попытка его запустить может стать ошибочной — и ты поставишь под удар себя, Мацуно, «Черного кота», Канэко, Юи... Мой новый список имен не то дает крылья, не то тащит в бездну. В двенадцать Иори отправляет Мацуно слезливые сообщения: что-то не ладится в зоомагазине, и парнишке явно нужна помощь начальства. По мечущемуся из угла в угол Чифую видно, как его разрывает — мне это чувство понятно, и я выгоняю его из дома всеми правдами и неправдами. — Ты уверена, что будешь в порядке одна дома? — кольцо заботливых рук опоясывает меня со спины. Грудь Чифую прижимается так тесно к домашней футболке, что еще минута — и мы точно сольемся в бесформенное ничто из общих опасений. — Со мной Оками, — привычка отшучиваться въелась в меня подобно клешням. Я обнимаю Мацуно крепче, лбом утыкаясь в его выбритый подбородок. — И у меня нет цели светиться на улице, а у тебя кипят задачи в магазине. — Ты просто выдаешь мне здравомысленные фразы, которые я, на твой взгляд, хочу слышать, Хару, но ты ошибаешься. Скажи, что у тебя на душе, — и я буду с тобой, сколько потребуется. Мне нужно только это. Поцелуй с Чифую — как секунда лета в вечную зиму. Дает новые силы. Дает импульс верить, что не все потеряно. Не сдержавшись, я признаюсь, прикусив щеку изнутри и трепетно сжимая его крепкий торс: — Я скована, Чифую. Увидеть его ответ я не пожелала бы даже в кошмаре, но ведь... Он не знает, где мы, правда? Он абсолютно точно пытается придумать план, чтобы снова управлять ситуацией. И у меня есть шанс обдумать новую тактику, пока он не объявился в сети. Этим и займусь. Каждый должен заняться своим делом. Это не конец света. «До скорейшей встречи, Игараси». Пока еще не конец света, Харука. Лишь предвестник апокалипсиса. Всадник смерти, отправившийся в долгий путь до Йокогамы по моим следам, заметенным снегом пяти прошедших лет. Тэйджи нашел меня из-за незначительной оплошности. Могла ли я снова ошибиться — но уже фатально? — Я люблю тебя, — шепот Мацуно сравним с ударом колокола. Каждый раз, когда в храме недалеко от Канэко монахи били в бонсе, созывая на молитву, я хотела верить, что божества существуют и не оставят меня. Сегодня вместо них Чифую. — Я знаю. — Я знаю? И все?! — внезапная улыбка, первая за этот день, расцветает на наших губах, пусть длится доли секунды. — Я люблю тебя, Чифую Мацуно. Но ты должен хорошо постараться, чтобы заработать денег и простить мне долг за неуплату квартиры в следующем месяце. Вторая шутка подряд должна убедить Мацуно, что мое состояние «нормы» вполне стабильно. — Будь на связи, пожалуйста. И если он отправит новое сообщение... — Ты узнаешь об этом вторым, потому что сначала я позвоню Тэдэо проверить информацию о возможных уликах. — Хорошо, — Чифую оставляет долгий поцелуй на моей макушке, добавляя увереннее: — Я сразу примчу. — Да. Но все мы будем рады, если Синахара объявится не сегодня. Все мы будем живы, если Кэтсу вообще забудет, как пользоваться интернетом, а желательно — кто он такой и зачем родился. Выгнать Чифую на работу было смелым поступком, но раз уж мы ввязались в эту историю, мне следовало проявлять решительность с холодным сердцем и кипящим разумом. Три часа ушли на то, чтобы найти зацепки местоположения Синахары, и оказались тщетны. Еще четыре — на попытки в теории предположить, какие ресурсы нам потребуются, чтобы взять его с поличным, когда эта встреча все-таки состоится. Отрицать было бессмысленно — мы столкнемся лбами, начиненные до пяток сталью ножей и полными обоймами пистолетов. Кэтсу всегда любил дальний бой, но в моем случае предпочтет находиться близко настолько, насколько сможет. Насколько я ему позволю. На прошедшем знакомстве с Тосвой Чифую сразу обозначил и мне, и близнецам Кавата, что теперь мы можем связываться напрямую без его участия и эффекта сломанного телефона, поэтому я настрочила Улыбашке текст, не поместившийся и в три сообщения мессенджера. И все в нем было об одном — просьба предоставить хоть что-то, когда точка на карте будет обозначена судным часом нашего с КэСином воссоединения. Людей. Оружие. Программу защиты свидетелей. Яд. Дрессированных гиппопотамов. Реально — что угодно. Еще два часа в ожидании их предложений меня трясло и штормило. Май уже вовсю грел наш панельный дом и на пол можно было смело ступать босиком, но я натянула две пары носков, чтобы поскорее избавиться от обжигающего холода. Меня морозило февральской вьюгой. Катастрофическая идея-фикс заела на подкорках и все нагнетала, убеждая меня: ведь бывают такие безвыходные ситуации, к которым и не подготовишься вовсе. И чтобы их разрешить нужно просто быть в самом эпицентре. Просто существовать внутри этого шторма. Чтобы после слиться с этим штормом и стать им. Стать сильнее него. Стать решающим фактором. — Дерьмо. Ближе к десяти вечера, вымученная и помятая, на взводе от неопределенности каждой гипотезы, я дожидалась Мацуно с Казуторой дома, чтобы вывалить на них крупицы своего здравомыслия и получить в ответ хотя бы малость обнадеживающих взглядов. У нас не могло не получиться. Все не могло быть зря. У Ками точно есть на нас свои планы. Оказывается, из агностика можно стать главным фанатиком веры за какие-то сутки. Но когда я опустилась на пол у окна, укутавшись в одеяло с головой, и привычно зажгла сигарету, ни одна молитва не шла мне в голову. Меня не научили молиться, и это ощущалось провалом. — Мне будет достаточно, если... — затягиваюсь, хорошенько задумавшись. Нужно попросить у Ками нечто настолько незначительное, но критически важное, чтобы она согласилась. — Всего лишь кроха какой-нибудь информации... Приоткрой эту завесу хотя бы немного, умоляю... Любая маломальская ясность может спасти нам жизни... Пожалуйста, Ками, услышь меня. Не успевает мольба коснуться моих уст в последний раз, мобильный разрывается звонком. Я вздрагиваю до хруста позвонков, роняя сигарету из окна. Она летит с седьмого этажа на мокрый асфальт вместе с моими вдруг взбудораженными чувствами. Я поклялась себе быть спокойнее и снова нарушаю свои обещания. Чертыхаюсь, но, увидев имя Тэдэо, поднимаю трубку без задних мыслей и зажимаю между зубов новую никотиновую дозу. — И чем же я заслужил ваш визит? — Сам рассуди. Раз ты считаешь себя умником номер один и позволяешь себе столько вольностей, неужели твой язык отсохнет от чистого сердечного признания? Вторая сигарета вываливается к моим ногам на пол. Чтобы поднять ее, мне нужно сперва поднять себя из преисподней. Потому что голос Кэтсу совсем не изменился. — Я никого не ждал на поздний ужин, но могу сделать горячие бутерброды. Потому что он допрашивает Тэдэо в его же доме, в двадцати минутах от меня. От Чифую. От Казуторы. От моего мира, границы которого я строила с невероятной силой воли и собиралась защищать, несмотря ни на что. Ты должна собраться, Харука. Отключаю микрофон. Включаю громкую связь. Рефлекторно запускаю диктофон на ноутбуке. Затылком съезжаю по стене, закрыв рот обеими ладонями на случай, если эта скотина слышит шепот моего дыхания на километры к западу. Чувствует, как кровь бурлит в моих венах, стуча по ушам и отдаваясь вспышками перед глазами. Я нахожу себя на четвереньках у подоконника со скрученными в узел легкими, когда Синахара упоминает Казутору. Заламываю запястья и прижимаюсь ключицами к полу, когда он заявляет о своем желании выманить меня, как дичь. Вой разрывает меня на молекулы ровно с третьим выстрелом. Точно внутри что-то ломается окончательно. Я так долго сомневалась в существовании Ками, что она обозлилась на меня и перешла на его сторону. Будь проклята божья воля. Вместо храма сегодня я взберусь на паперть. И постараюсь выжить тебе на зло, конченая ты сука. — Успокойся... — я соскребаю себя с пола, всеми силами стараясь заточить клокочущую историку в короб сознания, где старые поломанные игрушки свалены в яму с трупами. Это даже не короб. Это гроб, который я закопаю со всеми почестями, когда от Синахары не останется ничего, кроме ничтожных полуразмытых воспоминаний. Несколько пощечин возвращают меня в состояние стояния. Но лучше них — необузданная ярость. И еще несколько сильных ударов по шее, плечам и бедрам, чтобы разогнать кровоток и заглушить ментальную несостоятельность уколами в теле. Камеры на кофейню показывают мне парней. Ханемия с Мацуно уже должны закрывать смену, но обычно на это уходит около часа: посчитать деньги, прибраться, надурачиться... Сегодня у вас нет такой поблажки. — Раз. Два. Три. Раз-два-три, — я откашливаюсь и разогреваю голосовые связки. Набираю номер Мацуно, не отводя взгляда от камер видеонаблюдения. Мне нужно звучать уверенно. Играть на максимум. Быть решительной до грани между успехом и провалом, и даже тогда перейти эту черту. Плакать будем после. Мы еще не заслужили слез на ветер. — Чифую... — грудину сжимает тисками. По мне будто проехало десять бульдозеров, а я все еще ворочаю языком. — Котенок? Что-то случилось? Мы уже скоро. — Случилось. Тэдэо, он... — я не скажу тебе, сколько пуль ему всадили в тело, пока не всажу столько же в Синахару. — Нашел улики. Нужно получить их как можно скорее у... — выбираю самый отдаленный участок Йокогамы. Только туда парни будут ехать около получаса. За это время я успею. Я успею «что?» — У шестой пристани. Он будет недалеко от шлагбаума при въезде. Мацуно только открывает рот, когда я выливаю на него еще одну эмоциональную лавину, молясь — молиться тебе больше нельзя, Харука, — чтобы оба парня прислушались ко мне: — Пожалуйста, скажи, что ты поедешь с Казуторой. Я не хочу, чтобы ты возвращался домой один с ценными бумагами в багажнике байка, это просто... — попытка вытурить вас из кофейни вдвоем — Моя паранойя! Хоть самой с тобой выезжай! — Окстись, котенок, — выдыхает он, по звуку, захлопывая кассовый аппарат. — Я тебя понял. Закрываемся и едем. Он уже на месте? Он уже на том свете, милый, и я запрещаю вам гнаться ему навстречу. — На месте... — телефонная связь не может передать, как тускнеет мой голос, и это ее фантастическое преимущество для воссоздания моей очередной лжи. — Хорошо. Бросив трубку, я вижу уведомление на автоответчике, дрожащими пальцами попадая мимо кнопки «прослушать» несколько раз. Сообщение от Тэдэо. Как я буду смотреть в глаза Каору? «Я сделал все возможное, Харука. Твоя... очередь. Ты в долгу передо мной дважды... Сохрани мою семью. Убей его. Другого... выхода нет». Его последняя воля мною услышана, понята и почти переварена. Я слышу булькающие звуки крови, просачивающейся в его легкое, и обрываю хриплые мычания в конце фразы, блокируя смартфон с такой силой, что кнопка чуть не западает внутрь. Сигарету подбираю с пола и ломаю пополам, втирая табак в пальцы. Представляя на ее месте Кэтсу. Представляя Тэдэо, истекающего кровью и наговаривающего сбитое послание для меня в трубку. Юи стал еще одной марионеткой. Юи не должен был закончить так. Другого выхода нет. Я убью его. Я убью. Убью. Чифую и Казутора уже уехали по ложному следу. Я желаю мальчикам мысленной удачи добираться до пункта назначения настолько долго, насколько меня хватит рядом с ним. В карманах куртки нет ничего, кроме мобильника, ножа, пистолета и боли. Я готова отдать Синахаре ее, пока дно не лопнет, добивая его осколками. И я мчу навстречу этой фата-моргане, уверенная в одном. Через час в «Черном коте» обнаружат чей-то труп. Но чей?

***

Я жду приближение мустанга Синахары у входа в кофейню в безразличном треморе и явственно пониманию, что эта ночь преследовала меня все пять лет бегов. Возможно, она даже мне снилась. Возможно, мне вообще приснилась вся эта жизнь. Улица в свете фонарных столбов кажется до одури нереальной. Кажется, я выкурила столько никотина, что погрузилась в свою фантазию этой встречи — уж слишком я сдержанна. Уж слишком много во мне ментального парафина, готового взорваться, зажги Синахара не тот фитилек. Уж слишком много во мне потенциала стоять в имитации расслабленной позы у «Черного кота», ловя звук мотора. Все ближе. И ближе. Вот он. Адреналин в крови очевидно превышает норму, раз уж меня не выворачивает от лица Синахары из лобового. Тачка подъезжает вплотную. И когда он опускает стекло, приторно улыбаясь на уровне моей груди, даже не заглушив мотор, я выпускаю сигаретный дым ему в морду. О чем ты только думаешь, Харука, о чем, твою мать, ты думаешь. О том, как бы его убить. Прямо сейчас. Доставай пистолет и стреляй. Но я этого не делаю. — Жучки на кухне Тэдэо пригодились. Раз уж ты здесь, проходи. Он не удостаивается моего приветствия. Единственное, что я могу ему дать с лихвой — мою свирепость и непоколебимость.   Но я не отдам ему себя. Больше никогда. — Я обещал сообщить тебе место встре- — начинает было Кэтсу, но он не имеет права что-либо от меня требовать больше. Во мне рождается зверь. Несносный. Бестрепетный. И безумный. Я перебиваю его между затяжками твердым тоном, каким он не раз сам обращался ко мне.   — Но ты не успел. Мужчина ухмыляется. Глушит машину на месте без вопросов и уговоров. Тебе понравился демон во мне? Чувствуешь родство? За пять лет я подросла, а Синахара словно стал ниже. Сейчас он не выше Чифую. Я впиваюсь ему в зрачки взглядом узнавания, молча докуривая до фильтра. Меня уже даже не колотит. Я в смирении. Я в стойке. Я в негодовании. Кого я и вижу перед собой — так это ничтожество. — Прикуришь? — он достает свои излюбленные Мальборо из кармана пиджака. Пачка совсем новая, он ни одной не скурил, пока ехал ко мне, а я вот проглотила три сигареты. За каждую пулю в теле Тэдэо. Сразу на ум приходит сцена моего шестнадцатилетия. Мы вдвоем в тусклом освещении заброшенного амбара. Я протягиваю ему поздравительную свечку — прикурить и заработать еще один балл почета в копилку.   Сегодня я не требую почета. Сегодня я пришла за возмездием, поэтому вместо зажигалки достаю пистолет и утыкаюсь им в грудь Синахары с наслаждением. И снова не стреляю. Я не он. Я беру себе время подумать. Он сам предлагает мне это время, не выстрелив первым. — Заходим. Не хватало еще засветиться. Мне не страшно поворачиваться к нему спиной, отворяя двери «Черного кота» запасным ключом из тайника Мацуно. Наоборот, моя голая спина — его карт-бланш и доказательство моего бесстрашного неподчинения. Лишь бы ни аукнулось, умоляю. Моя стратегия поведения с Кэтсу — высокомерная несносность. — Игараси, — его хрипотца опаляет мне ухо, когда я все-таки справляюсь с замком и толкаю дверь вперед, направляясь на свое любимое место. Сбегая от его противной близости. — Моя Хару-Хару. Давай, умножай мои штормы вдвое — они тебя сегодня поглотят и выбросят на отмель лишь кости, обглоданные моими морскими дьяволами. Твари, живущие внутри меня, до смерти жаждут станцевать с тобой последний ритуальный танец. Рукоять пистолета накаляется в ладони до ожога. Тепло стреляет вдоль вен, но проходится по телу ознобом, моросью пота вдоль груди и шеи. Мне противно то, как к необузданной ярости примешиваются сомнения. Я могу убить тебя прямо сейчас. Методы не важны. Не важны. Не важны никакие методы. Я заставлю тебя ответить на каждый вопрос и отправлю гнить за решетку или к червям. Здесь уж как получится. Предложив ему место в углу дулом пистолета, я незаметно вкладываю руку в карман и нажимаю на кнопку записи диктофона. Поиграем. — Ты знаешь: хороший мафиози не играет по чужим правилам, — КэСин читает мысли. КэСин разговаривает моими фразами. Или это я переняла все слова от него, пользуя их и ворочая на языке последние годы? — Твое уютное местечко больно похоже на ловушку. — И ты пришел в нее по своей воле. Своими ногами. Хочешь выйти на них обратно? Тогда мы обсудим пару моментов. Здесь и сейчас. — Не хочу встречаться с твоими дружками, пока мы удручены горячо желаемыми тобой обсуждениями. Они просто умрут, милая, если попытаются нас прервать, понимаешь это? Так было всегда. Убить. Убить. Убить. Убить. Убить. Убить. Держаться, Харука. Ты только начала, детка. Я сохраняю ровный тон и сажусь напротив Кэтсу, почти упираясь под столом коленками в его. Старые недобрые времена. Все, как он любит. Все, что мне противно. — Они уже уехали отмечать выходные. Не хватятся. Ни меня, ни дубликата ключа. Но если у него есть сообщники, когда парни раскроют мой обман и буду проезжать мимо кофейни, нам всем конец. Старательно успокаивая дыхание, я останавливаю свое внимание не на «если», а на «что». Что происходит сейчас. Что вижу перед собой. Что я делаю. Что я говорю. И почему я это делаю. Судя по телефонному звонку Тэдэо и записям с камер, которые я успела проверить, дожидаясь его, сегодня у Кэтсу нет сопровождающих. С остальным мы будем разбираться после. — Если нам с тобой мешают — я быстро принимаю реше- Я тоже научилась быстро принимать решения, когда дело доходит до моих людей. Семью Юи ты уже посмел тронуть. Ты не выйдешь из этой кофейни живым, мразь. Прерываю его на полуслове, снова, и блефую, как никогда раньше. Отчаянно, правдоподобно. Лениво закатывая глаза, но примерзнув обеими ногами к кафелю крепче вавилонской башни. — Прямо скажу: запись из дома Тэдэо будет у полиции через полчаса, если я не отменю отложенную отправку. Просто перестраховка. Мне нужно время с тобой наедине. У тебя нет выбора, КэСин. Убийство семьи Юи — твой самый опрометчивый шаг. Твоя ошибка. — Что ж. Ты умница, — я вновь помещаю себя в игру «собери улыбки Синахары». Иначе не объяснить, почему он таращится на меня в оба глаза и стереть эту блядскую улыбку не может и не старается. — Не боишься, что я убью и тебя? Это меньшее, чего я боюсь. — Тогда вот тебе еще выбор: попытаться убить меня прямо сейчас или провести прекрасную беседу тет-а-тет. После нее — делай, что хочешь. Я вооружена. Ты тоже. Все честно. Может, после диалога у нас еще будет шанс все исправить. Ничего исправлять мы с тобой не будем. Попробуй теперь укротить мои пятьдесят штормов. Попробуй убедить меня отправить тебя за решетку, а не размазать по стенке. — Все исправить? — его недоверие граничит с надеждой. Бровь скептически ползет вверх, но глаза не скрывают заинтересованности. — Выбрать вариант нашего будущего.   Твоего будущего. Дышать тебе и ходить по этой земле или гнить-гнить-гнить. Я бы поглотила тебя и изжевала прямо сейчас, не будь... Пистолет печет пальцы. Оружие готово работать на меня и за меня — но готова ли я принять его податливую атаку? Я бы поглотила тебя и изжевала прямо сейчас, не будь уверена, что я выше этого. — После такой недружелюбной встречи ты еще думаешь о вариантах нашего будущего? — Ни ты, ни я никогда не отличались дружелюбием. Встречать друг друга с пушкой в кармане — бонтеновский ритуал. — На который ты всегда плевала. Призрак бесхребетности, наконец, тебя покинул? Кэтсу могильщик. Он всегда знает, где закопана правда. И сейчас раскрывает на нее глаза. Я не могу выстрелить, потому что бесхребетная. — Это уже не так важно. — А что важно? Чем меньше у него козырей о моих на бегу придуманных планах, тем меньше продуманных шагов он сделает. — Ты. — Я... — тянет и смакует, как леденец. Кэтсу облокачивается на сиденье, скрещивая руки на груди, что-то припоминая в секундной задумчивости. — Точно, еще вчера ты заявляла об уважении ко мне и желании построить совместную империю. Ага. Блефовала. Хотела выманить тебя. — Ты так откровенно и душераздирающе врала, что я почти купился. Хватит читать мои мысли. Хватит заглядывать мне под кожу. — Был уверен в моей лжи? Смело. Тогда зачем вскрыл карты и приехал? — Никогда не мог тебя игнорировать, девочка моя. Какая мерзость. — Как ты нашел Тэдэо? — Его ты хочешь обсудить? Именно. И еще несколько вопросов, которые помогут мне принять окончательное решение. — Интересно, как ты обошел систему. Не всему ты меня научил, КэСин, как тебе не стыдно. — Запомни, милая: у тебя всегда должны быть карты в рукаве, о которых даже бог ничерта не ведает. — Как искусно ты упоминаешь и бога, и черта, будучи законченным атеистом. Будучи самим дьяволом во плоти. Принимаешь одну сторону — не исключай вторую. Такова дуальность мира. И даже тот факт, что раньше я бы не выстрелила в человека, не отменяет моей готовности сделать это сейчас. Или все же эта взаимосвязь настолько крепкая, что губит меня ежесекундно, не давая сосредоточиться на спусковом крючке и просто нажать-нажать-нажать. Кэтсу недовольно цокает, восседая на диване, как на блядском троне. — Я написал код для платформы, Хару-Хару. Она подчиняется мне. — Она выдает рандомные координаты. Я жду четкий ответ — как? Синахара доволен моими вопросами. Он возомнил себя всезнающей ходячей энциклопедией и снова вернулся к амплуа «учителя», каким возомнил себя в годы Бонтена. Правда, учил он только меня. Остальные... Не будем об остальных. Как же мне плевать. — Из полученных благодаря IP данных всего лишь нужно вычесть конкретное число. Это никогда не игра в угадайку. Арифметика, детка. — Координаты выдают только город. Никак не это помещение. — Вы слишком часто заходили на платформу Бонтена. Через телефон Тэдэо, через твой телефон и компьютер, — разъясняет на пальцах. Дотошно. Не играет, а подыгрывает. — Я свел данные, сопоставил с сотовой вышкой, отсмотрел несколько видеозаписей района и — вот это поворот! — вышел на знакомую машинку. Юи страх потерял. Как он тебе? Как он мне? Юи был отважным и отдающим. Безрассудным во имя семьи и неосмотрительным до глупости. Я выдаю ответ, который Синахара ждет больше всего. — Глуп.  Мне нужно его разговорить. Мне нужно получить больше данных — и тогда я пойму, как могу их использовать. И тогда я приму окончательное решение, КэСин. — Еще бы, — ему нравится мое подобие честности. Лгать Синахаре в лицо оказывается легче, чем в камеру ноутбука. Просто так привычнее. — И зачем моя Хару обратилась за помощью к нему? Еще и так беззаветно обнималась с ним? Он видел даже это. Если зацепился взглядом за тачку мужчины, именно она привела его сюда. Объятия с Тэдэо. После — наше прощание с Казуторой. Мое возвращение домой под руку с Чифую. Он знает то, о чем пока молчит, и мне важно сыграть на этом. — Он помогал мне с Ямадой. Если бы ты провел немного больше времени за отсмотром камер, увидел бы, как мы цапались в первую встречу, когда я вломилась в его дом и шантажом убедила сотрудничать. А когда я узнала, что ты жив, мне нужно было только отыгрывать свою роль покорной дамы в беде.  Закапывай себя, Харука, давай, мотайся из стороны в сторону, от тактики «оболгаться и втереться в доверие, чтобы записать признание на диктофон» до «прикончить ублюдка без лишних слов». Я сама не своя. Я борьба двух сторон. Я полутон, состоящий из злости, отчаяния и веры в справедливое наказание. Из веры в свою храбрость — остаться собой, не поддавшись его методам. И меня скоро разорвет. — Зачем искала? — Я все рассказала в видео. Вопрос в том: зачем ты искал меня? Ведь мы все еще не убили друг друга. Я — потому что мечусь, как сумасшедший ослепленный шершень в банке. А ты? Почему же ты не выстрелил в меня сразу? Шансы были. У тебя всегда чертова дюжина шансов в каждом кармане. — Хотел посмотреть на тебя взрослую. Образумить. Вернуть себе. Но ты стала такой непокладистой и хитрой, что мои ожидания разбиваются вдребезги. Ты делаешь мне больно, дорогая. Рада это слышать. Рада причинять тебе боль даже такого толка. Мне нельзя срываться на откровенную грубость сейчас. Нельзя, если он действует не один. Все, что я пока замечаю, его наигранное желание приручить меня снова, и на этом можно выплыть. — Какие олухи согласятся вернуть меня в твой стан? Я никогда не была авторитетной, только ты меня и возводил на какие-то пьедесталы. — Я бы не делал этого, будь ты их недостойна. Будь ты менее обучаема. — Знаю. Наперекор твоим желаниям тогда не шел никто, но сейчас другое время. Я хочу знать: угрожает ли мне опасность, будь я рядом с тобой, Кэтсу. Опасность от «своих». Шрамированному лицу Синахары возвращается серьезный вид. Он начинает всерьез задумываться над каждым моим словом, пытаясь заглядывать в будущее, которое окрестил совместным. — Когда я заберу свой трофей, никто не посмеет тебя и пальцем тронуть. Трофей. Отлично. Так я и думала. — На нас может быть облава прямо сейчас. Тебя давно хотят уничтожить, а я очередная пешка, которую за старую «избранность» можно насиловать и унижать другими доступными методами. Не думаю, что ты хочешь мне такого финала... Наш разговор заходит в никуда и длится непозволительно долго. Я не вытрясла из него ни одного прямого признания. Мне нужно стараться лучше, пока я в смятении — убить или не убить. — Мы прошли через многое. Я все еще чувствую, что обитаю в другом мире. Не том, что был при тебе. И этот мир, очевидно, лучше. — Я забираю тебя сам.  — Все предатели полегли? И союзники. Есть ли у тебя союзники? У дома Мацуно? У зоомагазина? У порога дома Ханемии? На пепелище дома Тэдэо и Каору? — Нам хватит друг друга, — он пытается обхватить мою свободную ладонь, но я одергиваю ее назад, выставляя пистолет вперед гораздо увереннее. Синахара недовольно цокает и поправляет галстук. Один неверный выдох, и я прострелю ему легкое. — Остальным придется принять это и склонить головы. — Что за вздор! У тебя как минимум остался строительный бизнес. Ты не потянешь его, когда мы снова ударимся... Кэтсу внезапно закашливается, без разбора хватая салфетки со столика. Я по инерции отодвигаюсь назад, довольная развернувшейся картине. Кровь на кончиках его пальцев притягательна. Мне нужно больше. — Прекрати, Игараси. Ты пытаешься нападать, как рысь с ранеными лапами. Хватит этого блефа. Ты не вернешься ко мне по своей воле. Прекрати так нагло говорить о невозможном. Ты уже совершенно другая. — Так почему ты все еще позволяешь нам этот разговор? — Кэтсу тянется к внутреннему карману, но я бросаю в него салфетницу прежде, чем он достанет что-либо. — Руки на стол, ублюдок! Теперь я шиплю на него, не скрывая сути. Теперь я горю у него на виду, готовая облить его керосином своих мыслей и поджечь-поджечь-поджечь. — Полегче, пташка. Я так плох в твоих глазах? Ты ничтожество. Монстр. — Зачем ты меня искал? Кроме чуши про «образумить». — Теперь, полагаю, это не имеет никакого значения. — Отвечай. — Повзрослела так. Я даже голос твой запомнил другим. — Как и я — твое лицо. Сколько швов наложили? — Четырнадцать. — Жаль не больше. Моя словесная отрава заливает ему глотку. — Строптивая сучка, — Синахара рычит, сжимая кулаки, но что-то мне не дает покоя. Глаза. Два маленьких хитрых стеклянных шара, в которых смешалось предвосхищение с непреклонностью. Я вижу эту картину каждое утро в зеркале ванной — переставай быть мною, Синахара, я чувствую, ты задумал неладное. — Вся в тебя, Кэтсу. — Как давно завела друзей? — Как давно я у тебя под прицелом? Мы обстреливаем друг друга нетерпеливо, со слюной на зубах, не в силах остановиться. — Ответишь на мой вопрос — я дам ответы на твои. Все просто. В такие игры со мной волен играть лишь Чифую Мацуно. — Они мне не друзья. Лишь пешки, которых можно было использовать в поисках тебя. Так сколько лет ты искал меня? — Все эти годы. — Зачем? — А ты? Поднятый на уровень его глаз пистолет Синахару не останавливает. Конечно же, он меня не боится. Он и смерти не боится, раз стоит на своем, затыкаясь на самых важных моментах нашего «семейного застолья». — Какие у тебя планы на жизнь, Харука? Ты успешно расправилась с нашими коллегами, направляешь пистолет на меня. Что дальше? «Что после, Харука?» Они все сговорились. — Увидим. — Ответ за ответ, Хару-Хару. — Сдамся полиции. — Врешь. Такой финал глуп для Игараси. Знаю. Ты меня этому научил, конченый идиот. — Мне решать, что глупо, а что нет. Полгода назад я мечтала закончить с Ямадой и утопиться в проруби. Вмиг Кэтсу хмурит лоб, отказываясь верить моему заявлению. Что его задевает: моя прежняя разбитость или разочарование? Все-таки КэСин никогда не поощрял мне мои слабости и строил так, чтобы смог гордиться. Гордись мной сейчас, подонок, раз этот разговор идет уже чертовы минут двадцать. — Что изменилось? — Нет. Твоя очередь. Зачем ты меня искал? Я требую ответ на один вопрос. Один! И ты вьешься вокруг него змеей, все вокруг да около. — Разве не очевидно? — кашель Синахары набирает обороты, и нам требуется перерыв, прежде чем кровь обратно скатится вдоль его глотки. Переваривай себя, мученик. — Ты была моей наследницей. Напоминанием о моем могуществе. О том, что после меня останется хоть кто-то, готовый к бремени этой власти. Кто примет ее с гордостью. Я вложил в тебя все лучшее и собирался познать плоды. — Ты был слеп. — Прозреть никогда не поздно. Спасибо за такую прелестную возможность, — и снова его возвращает к старой незакрытой теме. Он выжил из ума, раз хочет знать обо мне даже это. — Так что изменилось, раз уж и прорубь тебя уже не прельщает? Я обдумываю реплику непозволительно долго, не моргая, всматриваясь в его постаревшее лицо, и уже мечтаю увидеть трупную бледность на этих широких скулах. Мне хватает наглости широко улыбнуться и выплюнуть в него истину: — Хочу выжить назло тебе. Реакция КэСина поражает меня. Смиренная благодарность питает его морщины незамедлительно, и он вдыхает побольше воздуха, продолжая с хрипом: — Знаешь, я с таким удовольствием смотрел, как ты ломаешься и обрастаешь новым панцирем после случая в приюте. Тебя должна была поглотить ярость к этому несправедливому миру, а я бы сделал остальное, направив ее в нужное русло. Ты должна была стать разрушителем, а не чистильщиком. Как я когда-то. Я становлюсь тобой сейчас. — Провальная тактика. — Она бы сработала, если бы не Араи с его блядским детским воспитанием. Укол скорби по человеку, имя которого Синахара не смеет произносить, лопает пузырь с моей язвительностью. Я бью кулаком по столу с такой мощью, что салфетки слетают на пол: — Возможно, она бы сработала, не убей ты его на моих глазах. Ты пал непозволительно низко, со смехом отобрав у меня все. — Была бы у меня возможность вернуться назад, я бы провернул свою казнь подальше от твоих глаз. Лишь бы сделать своей. В своем откровении он до безумия уверен. Все садисты живут особой идеей. Твоя же парадоксально несостоятельна, знаешь ты это? — Зачем тебе наследник? — Ты бы смогла победить там, где я терплю поражение изо дня в день. Ты бы и сейчас смогла. Я создавал тебя, лепил из дерьма и глины совершенство. За следующие несколько месяцев я бы точно подготовил тебя к миру, который дрожит от имени Кэтсу Синахары и его потомка... Очередной приступ его кашля бьет мне по перепонкам. Я швыряю ему новую салфетку, когда от старой не остается чистого места. Все, что ты трогаешь, — грязное. — Падальщик, наконец, болен. Я рада. — Это побочка на твою ненависть к человеку, который желал для тебя всего. Все, что я делал — было ради твоей силы. Хорошо, что ты не стал отцом для кого-то несчастного. Хорошо, что эту роль ты возложил на меня, а я смогу тебе достойно ответить. — Хочешь проверить, насколько велика моя ненависть к тебе? — Твои рассказы о том, как плоха жизнь в бывшем Бонтене меня не тронут. Тебя ничего не тронет. Я обдумываю ответы Синахары, изучаю его реакции. И в этот самый момент, когда его пальцы дрожат в приступе физической боли и неразделенных со мной чувств, во мне обрывается тонка нить благоразумия. КэСин боится не оставить следа в этом мире. КэСин боится стать никем. КэСин боится свое ничтожности. Для него это невыносимо. — Вся твоя жизнь невыносима... Моя реплика бьет по нему хуже ракетного залпа. Он замирает на долгие секунды, сглатывая. Лицевые нервны пульсируют под кожей, выдавая его лучше любого признания. Вот он ответ, который лежал на поверхности. Мне не нужно добиваться справедливости. Мне не нужно рушить твой статус. Мне не нужно сажать тебя за решетку. Мне нужно постараться, чтобы о тебе больше никто никогда не узнал и не вспомнил. — Тебе доставило удовольствие убийство Араи? Шаг первый. Дорожка, по которой я скатываюсь, полна выбоин и расщелин. Я сорвусь с нее и разобьюсь изнутри, но заставлю себя нажать на курок. Помоги мне, Синахара. — Особенное... — он еще не отошел от моего оскорбления, но храбрится. Силы покидают Кэтсу быстрее из-за его болезни. Как кстати. — Рано или поздно он полностью бы разрушил все, что я так отчаянно создавал. Ответ принят. Он меня устраивает, и мне его мало. Я вдыхаю поглубже, поймав за хвост крупицу своей жестокости. Важно найти усилия и опору, чтобы потянуть резче. Чтобы она наполнила меня до краев. — Ты получал свое, отправляя детей из приютов под нож Ямады? Шаг второй. — Я получал деньги. Много денег. Они везде считаются хорошим строительным материалом, Хару. В этом вопросе нет принципов. Есть цель и средства. Единственный раз, когда я получил истинное удовольствие — когда отправил в Америку выводков твоего приюта. С ними ты стала непозволительно слабохарактерной и падкой на разного рода идолов. У тебя должен был остаться только один идол. Я. Согласившись пить желчь из его ладоней, я обрастаю кожурой. Слова Синахара меня не размазывают. Я направляю каждый его незначительный смысл в русло безжалостности. Кормлю своего дракона. Курок все еще не взводится, но жжется сквозь кожу сильнее. — Ты никогда не был тем, на которого можно молиться, — льется из меня холодным ручьем. Хочу, чтобы знобило нас обоих. — Я презирала тебя с первой минуты знакомства. Я выживала рядом с тобой. Я проглатывала блевоту в вечер своего шестнадцатилетия, пока ты трогал меня за ладонь и называл «своей Хару-Хару». КэСин сжимает губы в тонкую полоску, готовый возразить или гаркнуть. Я не даю ему возможности: — Ты никогда не был достоин моего уважения. Отвратительный, эгоистичный, абсолютно убогий, возомнивший себя «богом» — маленький мальчик с комплексами, выросший без матери в доме ублюдка отчима. Твоя империя — попытка восполнить дыру от пушечного ядра под названием «несчастливое детство» и «слабости подростка Кэтсу». — Вот что мне интересно, — вклинивается он, стискивая зубы. — То же самое ты бы сказала Араи? Чем твой любимый почивший дядя так лучше меня? Он творил отвратительные вещи. — Как и я. Я многое творила в Бонтене и вне группировки впоследствии. Но и у меня, и у Араи были принципы. Было уважение, — мне нравится использовать это слово. Оно его уничтожает, — И ты не имеешь никакого права называть меня «своей». Он бы мог. Не ты. — Однако за одним столом спустя столько лет собрались мы вдвоем. — Стол мог бы ломиться от гостей на этом празднике воссоединения, не окажись ты убожеством, которое убивает невиновных. Ты всегда убирал «лишних» и поэто-   Поток грубой чопорности занес меня непозволительно далеко. Кэтсу бьет по столу, отрывая ножки от пола, и в следующую секунду тот уже переворачивается рядом с нами, заставляя меня отскочить назад, выставляя пистолет вперед.   Может, сейчас?   — Сердобольная Игараси мне не нравится. Эта безосновательная жажда справедливости меня воротила с твоего детства! Ты все еще маленькая девочка, борющаяся за свои идеалы. Идеалы, а не идеологию.   — И в чем твоя идеология?   Кэтсу поднимается с кресла. От его фигуры веет ужасом, но я увидела достаточно, чтобы перестать возвеличивать его статус до монструозного.   Накамура и Ямада были гораздо более сильными противниками.   Придурки, повесившие меня на трубу у магазинчика Каору, были значительно опаснее.   По простой причины, объединяющей их всех, — они не были мной одержимы.   Я не была их слабостью.   Теперь я знаю, что делать.   — Моя идеология? Сделать тебя сильной. Чтобы все знали. Это моя заслуга.   — Тебя и так признавали лидером.   Обходя его стороной, я прицеливаюсь на случай, если Кэтсу раздаст тузы по новой, но он стоически терпит, закармливая меня своим внутренним тленом:   — Недолговечная история. До первого промаха. До первых признаков моей хвори, Харука. Ты уже заметила. И как искривилось твое лицо? Победоносно. Все только и думали, как бы меня изжить, но у них никогда ничего не получалось.   — Как бы я помогла тебе?   — Разве непонятно? Нельзя недооценивать смышленых верных союзников. Ты стала бы доказательством того, что моя власть крепче титана. Что ее держит не страх шавок, а единство сильных. Ни один лидер не может считаться лидером без искренних последователей.   — Что ж, — я, наконец, смеюсь его скорби в лицо. — Ты меня не получишь. Это факт. Рада видеть тебя сломленным и ничтожным.   Я не жалею о сказанном, когда КэСин достает пистолет из-за пазухи, и выстреливаю первая, попадая в руку по касательной. Синихара рявкает от внезапной рези сквозь зубы, и я сразу же отскакиваю вниз, под соседний стол, предвкушая его выстрел, свистящий над головой.   Я не попала — потому что это первый мой выстрел за долгие годы.   Он не попал — потому что не хотел попасть.   Наблюдение, столь скользкое и неправдоподобное, развязывает мне руки и язык в ситуации, где следует заткнуться и бежать. Я обещала больше не сбегать. Уж это обещание я сегодня сдержу:   — Ты был никем и останешься никем навсегда, — на карачках в темноте помещения я неслышно перебегаю за угол барной стойки. Он защищает меня от пули — та застревает в кафеле, разламывая его изнутри, и ровно с этим звуком я выскакиваю из укрытия, выстреливая Синахаре в плечо, куда целилась изначально.   Пистолет ускользает из его рук со сдавленным криком, а мне мало.   — Рад, что ты... нашла в себе смелость... произнести мне в лицо еще и это.   Плевала я, чему ты там радуешься.   Проскальзывая к нему на коленях с разбега, я свободной рукой нахожу нож у сердца и перерезаю вместе со штаниной ахиллово сухожилие на его левой ноге. Синахара валится на колено, утробно воя. Мой последний прямой удар ногой в самую грудь валит его на спину.   — Твое последнее слово? — я возвышаюсь над ним титанически. Власть льется через край по венам и артериям. Боли не существует. Есть только сверхцель — смотреть, как гаснет его взгляд, и вспоминать эту поразительной красоты картину до скончания века.   Однако Синахара улыбается.   — Мой план Б сработал... Я жертвую собой ради тебя.   — Жертвуешь?   И правда. Он сдался до невозможности просто. Я не получила ни одного удара, а он мог вывернуть меня наизнанку даже через тяготы болезни.   Что за чушь?   — Мне все равно оставалось немного, моя Хару. Я взвесил все варианты. Приятное сказочное воссоединение или... Это. Сегодня я позволю тебе стать... Настоящей Харукой Игараси. Сегодня я вызволю твои пятьдесят штормов наружу.   Перед глазами отрядом мертвецов встают Араи. Сацуко-сама. Еще два воспитателя из приюта. Двенадцать детей. Тэдэо. Родители. За ними — толпа безликих, кого я не знаю по имени и в лицо, но кого Синахара с его подручными лишили всего.   — Ты окончательно поймешь, что методы и правда...   Я заканчиваю фразу за него:   — ...не важны.   Ты не единственный монстр в моей темноте, Кэтсу. Здесь есть еще и я.   Мне нужно только нажать.   Все виноватые должны быть казнены, чтобы их вина не процветала и впредь. Это моя ответственность. Пистолет помогает принять ее и, наконец, довести дело до конца.   Единственного верного.   Почти пять лет я жила в мучениях, считая себя убийцей. Пора прекращать страдать, Харука. Настало время убить его в последний раз. Убить убийцу. Мой враг сильнее жизни, но в разы слабее смерти.   — Моя девочка...   И я выстреливаю ему в грудь на поражение, в самое сердце, что изливается кровью сквозь белоснежную рубашку Синахары. Мертвое сердце, которого у него никогда не было, оказывается, умеет плакать алыми слезами.   — Хару...ка, — доносится фоном, со стороны то ли выхода, то ли черт разбери — мне не важно.   Второй и третий выстрел в живот я посвящаю Тэдэо Юи.   — Хару!   Четвертый выстрел — в голову — посвящен мне. Он выбивает почву из-под ног окончательно, и я падаю на колени, разрываясь хохотом от облегчения.   Голова Синахары кровоточит, напоминая, что он был всего лишь смертным.   Харука Игараси смеется громче, потому что хочет стрелять в него до тех пор, пока в глоке не закончатся оставшиеся одиннадцать патронов.    

POV Чифую

  Когда Тэдэо не появился на месте спустя пятнадцать минут, мы с Казуторой засуетились. Ни Юи, ни Харука не отвечали, но худшим предвестником беды стал молниеносный звонок близнецов, которые через свои йокогамские связи узнали о крупном взрыве по небезызвестному нами адресу. Дом Тэдэо полыхал безвозвратно. Мы возвращались обратно, сломя голову, выжимая из скорости байков максимум, но все равно оставались отрезанными от чего-то воистину страшного. Чего-то, куда Харука ввязалась в первую очередь. И мы бы точно доехали до дома, если бы на повороте не заметили мустанг, припаркованный у самого входа в кофейню. Прямо напротив знака «парковка запрещена». Нас обоих тогда привел в содрогание глухой хлопок выстрела, доносившийся изнутри. Все внутри меня оцепенело. Я не думал об опасности, не думал о средствах защиты, не думал ни о чем, кроме Хару, чье бездыханное тело уже успел представить на грязном полу недомытой кофейни — и ввалился внутрь, готовый ловить пули голыми руками, пока не увидел... Ее. Стреляющую снова и снова в уже обездвиженное тело Кэтсу Синахары. Девушка не слышала своего имени, сорвавшегося с моих уст криком. Она точно попала в вакуум, не признавая ничего вокруг, и смех ее осевшей на пол оболочки поразил меня своим безумием. — Доставай... Мешки, — шепчу я Казуторе, не оборачиваясь. Я не могу себе позволить выпустить Харуку из поля зрения, опасаясь еще более жуткого продолжения развернувшейся сцены. Но Казутора меня не слышит. Он истуканом примерз к полу, ошарашенный даже больше меня. — Казутора! — парень отмирает. Промаргивается и находит мои испуганные глаза своими помутневшими. Сглатывает, кивая. — Мусорные. Мешки. Быстро. Мы осторожно пересекаем зал с включенными на телефонах фонариками, лишь бы не наступить в кровавые лужи ботинками. Ханемия бежит за барку. Я же сгребаю Харуку в кучу, оттаскивая к дивану. — Садись. Смотри на меня, — она осознает, кто перед ней, это хорошо. Хару в целом выглядит довольно осознанной и спокойной, запутывая мои реакции. Как поступить? Успокоить ее? Меня б кто успокоил. Приободрить? Молча отвести домой? — Никто не узнает. Слышишь? Мы спрячем его. — Сожжем, — холодно бросает она, рассматривая пистолет в руках с неприкрытым восторгом. — Останки выбросим в море, — я ей подыгрываю. А подыгрываю ли? От тела в любом случае нужно избавиться. Иначе конец всему. Конец Харуке, которая сядет на полжизни даже при доказанной самообороне. Конец нашей репутации. Конец нашему будущему. Не позволю. Хотя от запаха крови уже шакалит в глазах. — Пистолет? — девушка поднимает на меня несмелый взгляд, предлагая варианты, как избавиться от оружия, но я готов провалиться сквозь землю, если ошибаюсь, заметив немую мольбу в ее глазах «оставить его себе». — Отдадим Тэдэо. — Он мертв, — качает головой Игараси, дополняя мою картину недостающими деталями. — Он убил его. Я все слышала по телефону. Я совсем теряюсь. Мы прожигаем друг в друге дыры, пока она, наконец, не прижимает меня к своей груди, мягко поглаживая по волосам. — Ты не ранена? — шепчу ей в ключицы, осторожно касаясь спины и шеи на случай найденных ран. — Ты теперь встречаешься с убийцей, — я хочу быть неуверенным в беспечности ее ответа. Понял. Значит, с телом Игараси все в порядке. С остальным — вопросы. Я видел, как люди реагируют на убийство. Особенно, на первое. Харука вне рамок нормы, но я дам ей побольше времени, не усугубляя ситуацию своими расспросами. — Мой лучший друг убийца. Я собрал набор. В эту минуту я делаю то, что могу. То, что от меня требуется. Сохраняю присутствие, крепко обнимая, и оставляю пару целомудренным поцелуев на ее шее с благодарностью провидению — она справилась с задачей не умереть. Остальное я вытерплю. С остальным мы справимся. Сколько раз я себе это повторял? И уверен ли я, что этот будет последним? Гадко. Как же гадко. — Не хочешь тоже кого-нибудь убить? — спрашивает иронично. — Ты сделала это первой. Больше нет кандидатов. Шелест пакетов позади меня дает понять, как неумело — а кто вообще, блядь, умеет делать это умело — Казутора натягивает большой мусорный пакет на голову Синахары. Харука отодвигает меня в сторону и подрывается с места, останавливая его одним резким шлепком по рукам. Мы переглядываемся, но не можем вымолвить и слова, пока она распахивает пиджак Кэтсу и шарится по его карманам. Пока она вдоль и поперек проходится, как ищейка, по всему его телу, на которое мне даже взглянуть тяжело. По итогу телефон Синахары оказывается у нее: и хоть разблокировать его сразу не получается из-за нескольких этапов защиты, Хару беззаботно забирает его себе. Вот только зачем, если тело мы сожжем и навсегда забудем об этой ночи, как о страшном сне. Втроем нам требуется не так много времени, чтобы запаковать Кэтсу. На месте стыков я прохожусь скотчем сверху, предполагая, что нести мы его будем до самого багажника мустанга, оставшегося без хозяина, и лишние капли крови нам явно не нужны. Ключи Синахара оставил в машине изначально. Во избежание рисков я отгоняю тачку к черному выходу кофейни, где за свидетелей считаются только мусорный баки. Мы загружаем тело, а за ним — огнетушитель. Перчатки, савки и несколько рулонов мусорный пакетов, на всякий случай. Совсем неджентльменский набор. — Закрой двери и не включай свет, — даю я последние указания Казуторе, нервно осматриваясь по сторонам. Харука уже заняла пассажирское. Я выдаю отборный мат, опираясь на плечо Казуторы, как на спасательный круг. — Начинай уборку, мы вернемся... — Не возвращайтесь, дебич. Я справлюсь и сам. У вас больше забот, — Ханемия понимающе хлопает меня по спине. Чуть помедлив, настойчиво вкладывает в ладонь пачку сигарет. — Это ведь и есть приближение пиздеца, о котором мы с тобой судачили у больницы? — Оставь мне на тяжелые времена. Обещаю выкурить с тобой одну, когда почувствую приближение пиздеца.   — Нет, Казу, — получается на сдавленном выдохе. С благодарностью я прячу Чапман в карман ветровки. — Это ебаный пиздец во плоти. Хару не спрашивает, куда мы едем. Я сам рулю наугад. Путь будет долог. Подальше от производственных зон и портов. Ближе к горам. Желательно где-нибудь в пустыре. Мы поймем, когда найдем идеальное место. С Харукой все время происходят странные метаморфозы. Она неугомонно роется в бардачке Синахары, вчитываясь с бумажки и документы с непробиваемой физиономией превосходства, а после не замолкает ни на минуту, рассказывая — сама, — что привело ее в кофейню и как Синахара... Дошел до того, что ищет собственную могилу вместе с нами, сотрясая багажник на каждой кочке. — Котенок, ты поразительно рассудительна, — я осторожно прощупываю почву. — Просто, ну, знаешь... Обычно после такого... — Понимаю, к чему ты клонишь, Чиф, — Игараси утвердительно кивает несколько раз, поворачиваясь ко мне всем корпусом. Она забирается на сиденье с ногами, словно не чувствуя дискомфорта в том, чья эта тачка. — Не переживай. Для меня это тоже необычно, но... Ты даже представить себе не можешь, от какого бремени я сегодня освободилась. Это... Тяжело осознать, но... Похоже на праздник. На тихую скромную радость. — Я искренне рад, что ты отнеслась к этом... Так. Если ты спокойна — я тоже. Мне, на самом деле, неспокойной. Я еду жечь труп впервые в жизни, а после полночи буду отмываться от запаха гари и крови, пытаясь смириться с новым достижением в своем послужном списке «парня Харуки Игараси». Мы обсуждали эти темы. Но проживать их — совсем другое дело. Безумно ее любить порой сложно. Пока еще я держался. Стоически. Каждый раз надеясь, что наши своеобразные приключения станут последними. — Все камеры подчищены. След Синахары навсегда потерян. Осталось избавиться от тела. — Что с его историей дальше? — мне правда интересно, учитывая, что история Хару непосредственно завязана на Кэтсу морскими узлами. — Он канет в Лету. Кто бы под него ни копал, — если такие смельчаки найдутся, —потеряется. И сам Кэтсу теперь навсегда лишь фантом, о котором забудут через несколько месяцев. Ее полные веры интонации звучали обнадеживающе. Спустя час мы нашли подходящую поляну в глубине леса у подножия Омару. Выволокли тело. Облили топливом из цистерны, которую сразу заприметили в багажнике. Бросили спичку. Когда огонь перебросился с одежды на тело, и вонь приобрела отчетливый кислый привкус, я достал сигареты. Харука с удивлением и опаской приняла внезапный подарок из моих рук. В громком молчании за первой пошла вторая. — Ты когда-нибудь мог представить, что мы вот так будем курить на пару, наблюдая, как зловонно горит труп самого опасного человека всей Японии? — Нужно написать книгу об этом моменте, — переплетая наши пальцы на фоне полыхающего в ночи костра, я не могу не спросить с откровенной надеждой: — Это конец, Харука? Она молчит. С нежностью смотрит на наши руки изучающе, долго, как вдруг поднимает просветлевшее лицо. Хару дарит мне изнуренную улыбку и, открыв кольцо рук, жмется в объятиях, шепча: — Все только начинается, Чифую. Мне хочется верить, что она имеет в виду нашу новую жизнь без Кэтсу Синахары, однако страшное предчувствие угрем вьется во мне на уровне сердца. Спустя несколько месяцев я поймаю себя на мысли: в ее словах было слишком много тоски, чтобы принять их за что-то еще, кроме горячего горького прощания. В ожидании штиля я совсем не был готов к шторму. А Харука снова все просчитала и... Просто испарилась, будто ее и не существовало вовсе.

POV Харука

  Синахара смотрел на меня через зеркало заднего вида и улыбался. На шрамированном лице остались капли крови, но я не могла попросить его умыться, чтобы не мозолил глаза. Во-первых, Чифую услышал бы и неправильно меня понял. Во-вторых, ничего бы не изменилось. Он все так же сидел бы позади меня, измазанный алым, и пялился столько, сколько в него влезет. Пока мы везли хоронить его тело в огне, он слушал внимательно, почти не перебивая, мои рассказы Чифую. А я намеренно украшала его фигуру самыми снисходительными и унизительными описаниями, чтобы КэСин даже после смерти помнил, на какую судьбу я обрекла память о нем. Когда мы выбросили его останки в море и спрятали машину в пустующем гараже Казуторы, он наблюдал с неподдельным интересом, как я забираю его телефон и документы с собой. Оба пистолета я оставила в бардачке под внимательным взором Чифую, и даже тогда Синахара возник рядом из ниоткуда и прыснул: — Нашла кого слушаться. Теперь пистолеты тебе пригодились бы. Он не отстал от меня и дома, но я старательно игнорировала сам факт происходящего, продолжая вести себя, как обычно. Правда, «как обычно» — ощущалось уже совсем по-другому. И через сутки, и через двое, и даже через четыре дня я не утонула в сожалениях и горечи от содеянного, чего так опасались парни и, признаться честно, я сама. Я признавала убийство. Но никак не вину. — Ну как же? — все противился Кэтсу каждый раз, стоило мне раскинуть мозгами о природе изменений внутри меня. — Ты виновата в моей смерти. — В твоей смерти виноват только ты сам. Еще чего. Старый выдумщик. Виновата. На вкус это слово как ничего. Пустое. Бессмысленное. Не рубит по сердцу. Не путает мысли. Наоборот, в голове поселилась зловещая тишина. И ни сковывает, и ни расслабляет. Просто существует как явление, ранее мне незнакомое. Даже приятное. Я убила. Ладно. Дальше что? Дальше? Не так я себе все это представляла. Во мне все двоится. С одной стороны — я заслужила срок за убийство. С другой стороны — я жду свою золотую медальку. Даже шоколадная подойдет. Я убила КэСина. Славно. Дальше то что? Я убила Кэтсу, и меня будто выпустили из клетки, завешанной покрывалом. Оказалось, что я все время была в пустой комнате, и теперь ключи от замка к ней мне нужно искать по новой. Потому что после убийства Кэтсу вообще, сука, ничего не изменилось. Даже стало хуже. Избавившись от него, я обрела новую силу. Словно меня заставляли верить в свою бесхребетность двадцать два года подряд, а теперь одна эта мысль кажется мне абсурдной и несостоятельной. Я сильнее, чем могла даже надеяться. — Смотри, что я смогла с тобой сделать, — обращалась я к нему через зеркало в комнате, расчесывая волосы перед сном. — А что еще я смогу? Меня не мучили кошмары. Не заботило прошлое. Передо мной открылось будущее, где Кэтсу — проводник, через которого строились немыслимые сети влияния и порабощения по всей Японии. Купленная полиция. Таможня. Фармакологические компании. Больницы. Сколько еще поводков у него было, кроме того, что я разорвала на себе? Раньше мне не приходилось думать об этом так усердно. Любые подобные рассуждения обрывались страхом. Но больше я не боюсь. Почти ничего. С Чифую последние дни не ладилось. Наше либидо просело, ну и боги с ним. Мы все равно проводили вместе большую часть времени, он был нежен и заботлив, но я краем чувств ощущала: мои новые планы и настроения плохо вписываются в его жизнь. И в мою тоже. Как бы я его ни любила. Как бы я ни старалась на него насмотреться. Как бы его тело ни грело мое. Как бы его запахи ни впитались в меня подкожно. Как бы его глаза ни светили мне в самый темный час ночи. Как бы я ни хотела заменить им всю свою чертову реальность... Я не могла. И я понимала, видела, чувствовала, как ему сложно со мной. Сейчас я обнулялась с каждым часом со скоростью сияния сверхновой, и мне было страшно не нужно посвящать его в эту главу моей новой истории. Мы оба приняли тот факт, что мои руки в крови по локоть — официально. Только он старался об этом забыть, — и мог бы, — а мне дикие ощущения понравилось. Будто произошла разблокировка Харуки Игараси. Будто зверя выпустили на волю в естественную среду обитания. Я получала удовольствие уже от другого. Взломала устройства Синахары. Погрузилась в его засекреченные переписки. Присвоила себе его банковские карты. И собираюсь присвоить себе все остальное, чтобы снова сжечь. Казутора тоже меня расстраивал. Вчера решил осторожно обсудить со мной случившееся в «Черном коте». Неловко подходил к теме, интересовался моим состоянием, но в конце концов сам понял, что мы испытываем разное. И люди, которых мы покалечили, играли для нас разные роли. Он ушел в сожалениях, оставив номер своего психотерапевта, со словами: — Напиши ей, когда почувствуешь, что все теряет смысл, Хару. Обязательно. Когда все потеряет смысл, я сообщу ей в первую очередь, присяду на седативные и постараюсь найти более рациональные способы прожигания своей жизни. Сейчас я чувствую, что жизнь набирает обороты. Убийство породило убийство. Это замкнутый круг, который мне не удалось разорвать. Мое колесо Сансары, взявшее разгон по ложной траектории. Я принимаю это. Синахара получил, что хотел. Он сделал меня осознанной убийцей и почувствовал эту волю во мне за секунду до выстрела. Я помню победу — бурлящее, плещущее безумие торжества — в его глазах. Я помню, как тяжесть пистолета в руке сменилась волной облегчения, стоило железному запаху крови смешаться в моей глотке с дымным порохом. Синахара сотворил новую Харуку Игараси, и я не смогла этому воспротивиться. Какова ирония. Он был никудышним скульптором все годы моего заточения в Бонтене: лепил и лепил из неподатливого камня свое продолжение, но никак не мог достичь нужной формы. И лишь своей смертью нанес последний, самый точный, удар долотом. — Странное чувство... Будто все это время я сидела в закулисье, выполняя всю грязную работенку. И теперь я выхожу на настоящую сцену — самопровозглашенная. — Это я тебя провозгласил. — Завались. Убийство Синахары дало мне преимущество стать достойной того, чтобы уничтожить всю его империю. Ощущение, подобное жажде большего, жажде власти наполняет мои вены новой порцией кислорода. Свобода внутри меня. Я сама есть свобода. И как бы сложно ни было признание: у Чифую получилось дать мне все желаемое, кроме этого. Потому что я с малолетства мечтала не о любви и счастливом замужестве. Даже не о мести. Нет. Я возжелала уничтожить всю эту систему самолично, став ее крахом и фатумом. Стать ее последним глотком яда — и только тогда почувствовать пустоту умиротворения. Остановиться сейчас? Поздно. Взведя курок над Кэтсу, я запустила новую дьявольскую воронку. — Может ли все быть иначе, Мацуно? — единственное наше общее фото на моем телефоне молчит. — Мне бы пойти в терапию. Проработать травмы. Принять. Простить. Отпустить. Пролечиться. Устроиться на работу. И лет через пять, может, семь позволить себе, наконец, зажить с тобой по-человечески. Не в статусе мафиози. Не в статусе убийцы. Не в статусе вечной жертвы. Тебя бы устроил такой ответ? Его бы устроил любой сценарий, в котором я рядом. Но меня — нет. Потому что я до сих пор слышу вскрик Тэдэо через телефонную трубку. Потому что перед моим затуманенным взором искаженное в муках лицо Каору и ее матери, когда они узнают, что снова потеряли кормильца и дом. Потому что они прекрасно знают, а я и подавно, что всего этого можно было избежать. Или хотя бы отсрочить? Вселенная-сука потребовала баланса, забрав очередные жизни, чтобы дать мне новый импульс. Я тоже та еще гнида, раз чувствую эту закономерность так отчетливо. И теперь с меня сняты оковы. Кроме одних. — Наш союз изначально был обречен, Чифую, — дрожащими пальцами я растегиваю замочек на браслете из белого золото и в последний раз мажу взглядом по острым буквам неудавшегося пророчества: — «Если ты — пятьдесят штормов, я — стану их гаванью». Я уверена — ты станешь. Жаль, что не моей. — Мы справимся. Справимся, Чифую. Я не справилась. — ...и никогда, Хару, — поцелуем он запечатывает обещание. — Я не дам тебе упасть, милая. Я больше не падаю — и это новая неразрешимая проблема. — Пообещай, Чифую Мацуно, что сможешь уберечь меня. Даже от самой себя. Я сделала все, чтобы ты не смог. Все мои клятвы нарушены. Вся мою любовь не прошла испытание огнем. Вся твоя любовь… Подари ее той, кто не будет испытывать тебя, Мацуно. Кто не рискнет разбивать тебя снова и снова. В этот раз я не пишу писем. Не замыкаю квартиру. Не оставляю ключи под ковриком. Не строчу предостерегающее сообщение Тэйджи. В этот раз я ухожу от Чифую Мацуно навсегда, сыграв в его жизни какую-то непонятную, блядски смазанную роль. И это чувство, гадкое до рвоты, дает мне стимул не сдохнуть, чтобы пронести его сквозь жизнь, наконец, взяв ответственность за все неправильные решения, которые я когда-либо совершала. — Ты готова идти дальше, моя девочка? Я не обязана отвечать призраку. Но от этого он не становится менее правдоподобным и навязчивыми. Для смерти нет страшнее мести, чем жизнь. Только промокший от слез ворот черной толстовки говорит о том, что я принимаю самое неверное решение прямо сейчас и именно оно станет первой причиной себя возненавидеть. Когда-нибудь после. Когда с лица земли пропадет любое упоминание Синахары. Когда паутина, которую он успешно плел последние годы, сгорит с концами, подобно его плоти. Все старые ориентиры, связанные с Йокогамой, должны быть потеряны. Моя новая цель — в Тоттори.