Двадцать одна фрезия

Темно-баклажановые обои на стенах, механические часы, что играли на нервах отбивая секунды громко, отчетливо, заполняя просторный кабинет тиканьем, три пустые бутылки скотча, которые валялись у лакированных мужских туфель, неподалеку лежал скомканный пергамент, на котором ровным, каллиграфическим почерком написано: «Снова здравствуй! Пишу тебе уже четвертое письмо, а в ответ получила лишь одно, но я знаю, что ты не из тех, кто может уместить все чувства, переживания в одно письмо. Я тебя не виню, скажу лишь то, что я рада, что хоть кто-то из нас предпочитает выкладывать все на лист. Я клянусь, я считаю минуты до следующей нашей встречи! Клаус пообещал, что мы поедем в церковь – наше место – завтра утром, я искренне надеюсь увидеть тебя там, ибо это будет единственная причина моего посещения Божьего Храма с этим человеком, который презирает религию в целом, и меня – верующую – частности. У меня столько всего накопилось, я обязана рассказать тебе все, но не могу написать тебе. Ты ведь знаешь мои страхи пред этим Дьяволом во плоти, я все еще сомневаюсь в том, что он не читает мои мысли! Буду молиться, что мы увидимся завтра и я непременно расскажу тебе все. Безмерно скучаю – это должно быть ясно по моим предыдущим письмам, однако, это правда – я люблю тебя и скучаю. Искренне Твоя, – Кэролайн. 29 мая, 1883» Дата указанная на письме соответствовала тому дню – за день до встречи с Сальваторе в церкви. Ему было омерзительно от ее притворного удивления, когда она увидела Стефана, от ее напускного спокойствия, когда она говорила, что ей хорошо со своим супругом, от ее лживой искренности сегодня на поляне, от ее сладкого презента, который якобы был приготовлен с любовью. Мужчина встал на ноги и, слегка пошатываясь, дошел до громоздкого шкафа, откуда достал очередную литровку шотландского виски. Бутылка скользнула из его неуверенной хватки и упала на пол со звонким грохотом, разбиваясь на сотни осколков. – Демон! – недовольно буркнул он, садясь на диван; желание напиться и разнести к чертям весь дом доминировало над здравым смыслом, однако последняя его надежда на веселое продолжение вечера была безнадежно раздроблена. – Что случилось, мистер Майклсон? – послышался женский голос сквозь тяжелую дверь. – Ты мне и нужна, – растянулся он в дьявольской улыбке, затем довольно произнес: – Входи, Хейли, милая.

* * *

Кэролайн сидела в полулежащем положении на широкой, мягкой кровати, свиснув ноги на шелковый ковер. Длинные, густые ресницы, белокурые, будто выжженные, были влажными от слез, что безостановочно лили из аквамариновых очей. Губы ее подрагивали, произнося непонятные слова, пальцы, кончики которых отдавались неприятным холодком сжимали край подушки. Громкие грудные стоны доносились из другого конца дома, в котором казалось бы все спят. Она возненавидела его еще больше прежнего, ее выворачивало наизнанку от того, что та девка сейчас извивается под его могущественным телом, от того, что вся его искренность оказалась лишь игрой, от того, что она не способна уйти от него к Стефану – к тому, кто заботится о ней, любит ее.

* * *

Утро вступило в свои права, придя на смену темной, долгой, мучительной ночи, которая дала ей возможность переосмыслить все, расставить приоритеты, сделать выводы. Невыносимая боль, что терзала ее, увеличилась в стократ, когда она засыпала под их стоны удовольствия. Какая ирония, этим двоим никогда не будет хорошо одновременно, – когда он издал последний рык, она всхлипнула в последний раз. Девушка проснулась от того, что солнечный зайчик шаловливо играл на ее белоснежном лице, ослепляя своей яркостью. Потянувшись в кровати, она спустилась на ноги и медленно пошла в сторону ванной комнаты, дабы смыть с себя весь ужас прошлой ночи. Утро Никлауса началось несколько позже, его же разбудил не менее шаловливый солнечный зайчик в лице его супруги своим возмущенным щебетанием. – Хейли, так ведь тебя? – брезгливо оглядела она брюнетку, которая елейно закрывала дверь кабинета. – У меня есть поручение к тебе: уберись в конюшне, Итан не справляется в одиночку. Спросонья он дико обрадовался услышав ее бодрый голосок, позволив себе забыть обо всех сторонах ее сущности, о которых он не знал ранее. Но, злопамятность есть один из его любимых пороков, после тщеславия, разумеется. – Доброе утро, мисс Форбс, – невинно улыбнулась девушка, нарочно назвав ее по девичьей фамилии. – Как скажете. Мужчина быстро вскочил с дивана, затем натянув на себя брюки, которые лежали в другом углу комнаты, сделал несколько уверенных шагов к двери, как услышал: – Я миссис Майклсон, девчушка, – Кэролайн схватила ее за локоть, отчего та перестала свой ход. – Чтобы я не видела тебя в этой части дома! – Что здесь происходит?! – грубо произнес он. – Ничего, дорогой, – нервозно улыбнулась белокурая барышня. – Мы тебя разбудили? – Мистер Майклсон, Ваша жена желает, чтобы я впредь не находилась в этом крыле, – простодушно бросила она, ожидая, что ее страстный любовник всенепременно встанет на ее защиту, дав отпор своей избалованной жене, которая служит в этом доме не больше, чем предмет декора. – Миссис Майклсон – хозяйка дома, я не имею права вмешиваться, – равнодушно ответил он, бросив краткий взгляд на супругу, которая буквально опешила от данных слов. Она, как и Хейли, ожидала самого унизительного выхода для себя. Брюнетка быстро зашагала в сторону коридора, ведущего в другую часть дома – ту, что для прислуги. Кэролайн как-то опечаленно посмотрела ей вслед, жалея бедняжку, что стала жертвой этого тирана, еще одной жертвой. Он заметил ту грусть в ее ярких глазах, как бы он не хотел не замечать в ней ничего, не замечать ее в целом. Эта юная леди снова поразила его – сочувствовать своей сопернице – как же это сильно. – Милый, я иду завтракать, – монотонно кинула она, поправляя полы платья. – Затем в церковь. «В церковь», – кровь в его венах закипела, глаза приобрели абсолютно черный цвет, пальцы сжались в кулак до побеления костяшек.